Work Text:
***
Лайт отчаянно жаждет остаться на ночь в штаб-квартире, и облегчённо выдыхает, когда Эл напоминает про незаконченный рапорт. Отец тут же выпытывает, что за рапорт, Эл немногословно сообщает об участии Лайта в операции по выявлению кибермошенников, Лайт усиленно уходит от расспросов и отсылает всех к Эл. В конце концов, он честно не знает, что из операции можно разглашать на этой стадии. А рапорт на самом деле закончен, осталось перечитать на свежую голову и распечатывать. Но предлог слишком удобен, так что он вежливо прощается и идёт к себе, надеясь, что остальные разойдутся по домам. После выявления Хигути в штаб-квартире по большей части остаётся только Эл со своей группой.
Образ заказанных игрушек никак из головы не уходит. Тело трясёт как в лихорадке, низ живота тянет огнём, и контрастный душ ничуть не сбивает напряжение. Лайт плюёт на возможность видеокамер в ванной комнате, жмурится, представляя перед глазами маленький ротик с припухлыми губками, кольцо-кляп и тяжёлую головку члена, тычущуюся в неспособные сомкнуться губы. Сжимает ладонь вокруг плоти, поглаживает, вновь сжимает – тёплые брызги воды ощущаются как короткие поцелуи. На фотографиях и видео кольцо было достаточно разъёмным, его можно было использовать как распорку, и тогда рот Эл будет раскрыт широко-широко, и член беспрепятственно погрузится в горячую влагу, толкнется в горло, и еще раз, и еще, а потом Лайт жмурится ещё сильнее и кончает на аристократически-правильное лицо, заливая бледную кожу своим семенем.
И лишь тогда, когда сумасшедшая жажда выплескивается вовне, приходит осознание того, что при дурацком заказе он сам, сам ввёл тот самый электронный адрес, с которого отправлял свои файлы Кира. Но как же его тогда до сих пор не арестовали?
На негнущихся ногах Лайт выпадает из ванной и с трудом доходит до кровати, опускаясь на мягкое одеяло. Мысли текут медленно – панический ужас перекрывает все. Было ли это все хитрой ловушкой? Может быть… слишком явно «команда» отвлекала Лайта от размышлений. Но сама команда могла и не знать электронный адрес Киры, поэтому никто никак не отреагировал. Но Эл-то знал… впрочем, тот был занят задержанием шантажистов, мог и отвлечься от прочей информации. А вот завтра, когда будет анализ отчётов и рапортов… проклятье.
Открытый файл с рапортом всё так же белеет на экране ноута, и Лайт добросовестно перечитывает свой отчёт. Переставляет несколько предложений местами, обезличивает некоторые места, но что он тут может изменить? Может быть, Эл не заметит электронку, которой воспользовался Лайт? Смешно. С этого адреса будет распечатываться чек за покупку. Изобразить из себя идиота и удалить чек напрочь? Вот после такого Эл гарантированно весь сервер перетрясёт, восстанавливая информацию. Что, что можно сделать?!
За тонкой стенкой слышится щелчок двери – это Ватари заперся у себя. По другую сторону находится комната Эл, но оттуда звуки почти не доносятся – Эл сам по себе производит мало шума. Хотя хотелось бы… хотелось…
Дикая идея бьёт в голову, пугая Лайта своим безумием, а пальцы уже тычут в кнопку печати принтера. Чтобы не успеть передумать, Лайт хватает распечатку, поднимается и идёт в комнату детектива. Бред, безумие – среди ночи рваться в чужую спальню, чтобы рапорт отдать, и Лайт готов к данному через дверь совету спать до утра. Но Эл, не спрашивая, открывает дверь и впускает в комнату, без слов забирая распечатку из пальцев. Коробка с заказом, не распакованная, стоит на столе, и кровь в собственных венах кажется огнём. А ещё на столе небрежно свивается кольцами та самая цепь, которую он и Эл несколько месяцев носили вдвоём, и это становится последней каплей. Лайт хватает цепь, пока Эл задумчиво откладывает рапорт в папку для бумаг, и притягивает к себе хрупкое, такое костлявое тело. Лицо Эл на секунду выражает странную смесь эмоций, но когда Лайт заламывает ему руки за спину и обматывает цепью, из всех эмоций остаётся только испуг.
– Лайт-кун, что ты…
– Замолчи, – с удивившей самого себя злобой обрывает его Лайт и отвешивает несильную пощёчину. Припухлые губки округляются в удивлённую «о», глаза распахиваются. – Молчи! Я… я хочу…
Он рвёт воротник растянутой футболки Эл, и не слишком новая ткань легко расползается под пальцами. Лайт почти швыряет по-птичьи хрупкое тело на кровать, отрывает крупный кусок ткани и запихивает в чужой рот. В той коробке есть кляп, специальный – помнит он, но коробку еще надобно открыть. Он бросается к двери, поворачивает ключ в замке и вытаскивает его из скважины, пряча в карман. На широченной постели Эл извивается, пытаясь вырваться из цепей. Лайт хватает со стола канцелярский нож, бросает на кровать коробку, садится на выгибающееся змеёй тело, охватывая его коленями. Скотч легко расходится от ножа, счёт-фактура небрежно летит куда-то в сторону, и – какая удача! – полупрозрачный пакет с тем самым кляпом лежит как раз сверху.
Как, оказывается, хорошо, что он честно просмотрел на чёртовом сайте все фотки, а даже успел представить эту штуку в своих руках. Штука, кстати, оказалась крупнее, чем он ожидал, а Эл яростно сопротивляется попытке втиснуть кольцо меж своих зубов, но силы у них явно не равны. Детектив жалобно стонет, когда сомкнуть губы уже не удаётся, и начинает тяжело дышать через рот – ну да, носом-то уже не получится. Лайт вздёргивает противника, заставляя сесть на колени на кровати, откидывает на изголовье. С обоих уголков рта собираются капли слюны, быстро превращаясь в две ниточки по обе стороны подбородка. Беспомощный, униженный вид Эл отдаётся тёмным голодным возбуждением – Лайт и представить до сих пор не мог, что такой голод вообще существует. Больше всего хочется войти в этот распахнутый рот, толкаясь глубже и глубже, достигая горло. Вместо этого Лайт нащупывает в заднем кармане мобильник, заставляет смотреть прямо в объектив, нажимает на спуск.
– Да, – почти рычит Лайт, глядя в непроницаемо-чёрные зрачки, – да, да, я Кира, ты угадал. Но только попробуй кому-нибудь рассказать об этом!
Ресницы Эл вспархивают ввысь, дрожат, трепещут, отбрасывая танцующие тени на блестящую радужку и покрасневшие белки усталых глаз. Зрачки то расширяются, то сужаются – пульсирующие колодцы безумия. Лайт колеблется, понимая, что ещё шаг – и обратного пути уже не будет, а потом вспоминает, что обратный путь обрушился несколько часов назад, в тот миг, когда он выдал свою личность. Эл нужно заставить молчать любой ценой, иначе…
Он стискивает в кулаке гладкие чёрные пряди и дёргает к себе, опуская лицо Эл к своей ширинке. Непослушными пальцами нащупывает язычок молнии, шипя, расстёгивает брюки и неуклюже, одной рукой, стаскивает лишнюю ткань с бёдер. Чужие губы неуклюже елозят по разгорячённой коже, Эл сопротивляется, пытаясь выскользнуть из хватки, выгибается, но силы неравны. Как только Лайту удаётся стянуть собственную одежду до середины ног и освободить руку, он фиксирует чужой затылок и стискивает собственный член, направляя его в раскрытый рот.
За последний месяц Миса много раз ласкала его ртом, как правило – возбуждая. Работать губами, щеками и языком она умела мастерски. Эл же явно не умел ничего, но ему и не нужно было ничего уметь. Хватало осознания, что это Эл, его губы, его рот, его неуклюжий язык, задевающий обнажившуюся головку, его влажный горячий жар, намекающий, обещающий… Лайт толкается вперёд, как и хотел, и Эл тут же начинает задыхаться, и из непроницаемых глаз стекают полоски слёз, совсем как в безумном сне и не менее безумных мечтах.
Лайт сам себе напоминает, что так нельзя, что Эл должен быть достаточно напуган и унижен, чтобы молчать – а если ему причинить слишком сильный вред, Ватари вызовет врачей и всё вскроется. Ватари… Ватари, который спит через комнату отсюда.
Рука с трудом нащупывает на одеяле брошенный мобильник, Лайт откидывается на спину и заставляет Эл запрокинуть голову, так, чтобы раскрасневшиеся губы обнимали самую головку члена. Обычно бледные скулы полыхают багрянцем, щёки блестят от влаги, ресницы тоже мокрые и блестящие, и так они кажутся ещё чернее обычного.
– Представляешь, сколько посаженных тобой преступников будут дрочить на такие фотки, – шепчет Лайт и убирает мобильник в сторону. – Или давай, покричи погромче, позови на помощь – наверняка Ватари тоже с удовольствием сохранит твои снимки.
Эл почти сжимается от его слов, такой беспомощный робкий комочек. Лайт убирает телефон в сторону – всё равно со связанными руками Эл до него не дотянуться – и кивает на свою возбуждённую плоть. Умница-детектив понимает правильно, вздрагивает всем телом, сглатывает, но опускает голову ниже, принимая член в свой рот. Вновь давится, когда ладонь Лайта давит на затылок, дёргается назад… застывает и берёт обратно. Щёки, и так впалые, западают совсем глубоко, язык трепещет вокруг давящей плоти, явно мешаясь и в то же время распаляя еще сильнее. Ресницы вновь дрожат, и Лайт негромко приказывает:
– Смотри на меня! – дожидается подчинения, ловит полуночный взгляд и так, не отводя глаз, снова давит на чужой затылок.
Эл слабо дрожит, но член погружается в его рот до самого горла, наверняка мешая дышать. Лицо блестит уже все, и от слёз, и от пота. Губы кажутся красной нитью, растянутой вокруг члена. Лайт позволяет отстраниться, отдышаться, вновь берёт телефон и требует:
– Расслабь горло!
Разумеется, и этого детектив не умеет, но член проталкивается ещё дальше, чем был, и Эл всхлипывает, когда камера вновь щёлкает, но не рискует опустить взгляд, отдёрнуться, закрыться. Это окончательно сносит крышу, и Лайт опрокидывает хрупкое тело на бок, стискивает затылок ещё сильнее и начинает размашисто двигать бёдрами, буквально насилуя жаркий рот. Эл слабо скулит под ним, но, к его счастью, возбуждение сильно настолько, что Лайт кончает уже буквально через минуту, вовремя отдёрнувшись назад, стиснув член в кулаке и выплескиваясь на чужое, невообразимо красивое лицо.
***
Состояние Лайта Эл отслеживает сначала по датчикам, неприметно прикреплённым к чуточку модифицированным часам. Когда поступает сигнал о резком сбое в сердечной деятельности, смотреть приходится уже по камерам слежения. Лайт мечется по своей комнате как загнанный в угол хищник, явно пытаясь сейчас найти выход из ситуации.
Звонок из Лондона оказывается крайне своевременным. Куратор, которому Эл три часа назад скормил информацию об ошибке Лайта с электронным адресом, посоветовал не делать резких движений. Вероятность, что наивность Лайта позволит ему поверить, будто Эл и следственная группа ничего не заметили… Эл считал, что такой вероятности нет. Куратор резонно заметил, что рядовая следственная группа не имеет информации об адресе Киры, а сам Эл с утра может небрежно упомянуть, что передал все материалы дела чужой следственной группе, которая искренне передаёт японскому оперативному сотруднику свою благодарность за помощь. И, если Лайт вдруг переспросит, внимательно ли Эл читал материалы – недоуменно посмотреть и уточнить, на что, по мнению Лайта, следовало обратить внимание? Если на… э-э-э… нарушения законодательства о рекламе, так основная группа уже обратила и привлекла соответствующий раздел Интерпола.
Спорить Эл не решается – куратор как аналитик его превосходит. Вот только интуиция щекочет где-то под диафрагмой, намекая, что Эл знаком с Лайтом лично, а куратор – нет. Вероятно, нет – отследить перемещения этого человека по планете средствами Вамми невозможно.
Ватари заходит уже под конец разговора, одобряет выбранную модель поведения и лишь уточняет, точно ли Эл не нуждается в дополнительной охране. Эл морщится – он терпеть не может охранные контуры, но прямо вот сейчас… как же неудачно все совпало!
Приблизительно раз в месяц организм Эл, аномальный по всем параметрам, приходилось стабилизировать достаточно своеобразными препаратами. В качестве побочного эффекта препарат действовал как неплохой мышечный релаксант, к счастью, безвредный. Если, само собой, не считать вредом вялость во всем теле. Время от времени дата приёма лекарств совпадала с отлучками Ватари, и если первое такое совпадение вызвало практически паническую атаку, то со временем все привыкли, и Эл в том числе.
– У тебя там Кира нестабилизированный, – сухо замечает куратор.
– Ты же сам сказал, что утром… – вскидывается Эл.
– До утра ещё надо дожить.
На это возразить нечего. Эл опускается на кровать, давя вздох. Ну не выносит он чужую охрану, не выносит. Идея спать с открытым окном или при включенной прослушке вызывается не меньшее отвращение.
– Доживу, – в конце концов решает он. По большей части из упрямства.
Куратор разъединяет связь, показывая, что переубеждать не будет. Ватари тоже не спорит, лишь вздыхает, протирая антисептиком участок под лопаткой.
Единственным, по мнению Эл, неприятным свойством релаксанта было нарушение координации движений. Когда Лайт выходит от себя и направляется в сторону его, Эл, комнаты, времени хватает лишь на то, чтобы тыкнуть в кнопку экстренного блокирования и захлопнуть крышку ноутбука. Даже убрать его со стола времени не хватило.
– Добрый вечер, Лайт-кун, – как можно спокойнее говорит он, впуская в комнату, ибо Лайт почти вибрирует всем телом. Вот уж кому бы сегодня релаксант не помешал.
Пробегает взглядом по неумело составленному рапорту, прикидывая, как бы деликатно указать на отдельные ошибки. Некритичные, но в нынешнем виде в реальное уголовное дело его вкладывать нельзя. Хотя надо уточнять у руководителей спецоперации по захвату – там осталось ли, кого к ответственности привлекать? Сам Эл ставил задачу только по захвату, но приказы силовикам отдавались не им.
***
Эл слабо стонет под ним, и это заставляет прийти в себя. Лайт осторожно поднимается, освобождая распластанное под ним тело – Эл вскрикивает и следом протяжно стонет, неуверенно пытаясь отползти подальше. Лайт удерживает его за бёдра, узкие бёдра, бледные с проступающими на светлой коже отметинами в форме пальцев. Прикусывает изнутри обе щеки – машинально, но боль немного проясняет мысли. Именно в этот момент вдруг накрывает осознанием: ты – насильник. Обычный насильник, воспользовавшийся ситуацией, вот и всё, чего стоят твои хвалёные принципы справедливости и законности. Руки начинают дрожать, и Эл дёргается, ощутив дрожь. Не иначе – напугавшись еще сильнее, хотя куда уж сильнее-то? Эмоции перехлестывают через все разумные барьеры, мысли путаются, движения получаются дёрганными и лихорадочными. Очень хочется сбежать прямо так, но… это в самом деле будет бегством. А Эл, как бы то ни было, нуждается в помощи.
Каким-то образом удается заставить Эл развести судорожно сомкнутые коленки и осмотреть промежность – к счастью, крови там не видно. Лайт смутно помнит, что тогда, в момент… в момент насилия он сознавал, что нельзя оставлять на теле Эл слишком значимых повреждений. Кира хотел унизить Эл и причинить боль, но не повредить до такой степени, чтобы Эл пришлось обращаться к врачам. Впрочем, почему Кира? Это Лайт, Лайт хотел, и незачем прятать голову в песок, скрываясь за чужим прозвищем. Хотел и сделал.
Потом он замечает на лице и теле Эл разводы, сбегает в ванную комнату – ту, которую отчетливо помнит по дням-на-цепи – и набирает воду. Возвращается в комнату, подхватывает тело Эл – лёгкое, костлявое, бессильно обмякшее – и несёт на руках, в дверях смутно вспоминая рассказанную Мисой чью-то иностранную традицию, что жених должен перенести невесту через порог. И прижимает Эл к себе покрепче. Глупо мечтать о… о таком. Особенно теперь.
Опуская тело Эл в теплую воду, он вдруг соображает, что только что поспособствовал уничтожению значительной части доказательственной базы. Но… оставлять Эл грязным он не мог. Вот просто не мог, и всё.
Впрочем, основная часть доказательств все равно хранится на его телефоне. Да и сам Лайт не собирался в полиции отрицать собственную вину. Так что Лайт набирает воздуха в грудь, чтобы сказать Эл про это всё… смотрит на дрожащие черные ресницы, склеившееся пряди волос, осунувшееся лицо – выдыхает и молча берёт в руки шампунь без этикетки, не прозрачный и начисто лишенный запаха. Всё это время Эл подчинялся, безропотно выполнял все требования лишь ради того, чтобы Лайт промолчал. Наверное, единственное, что Лайт сейчас может сделать – это в самом деле молчать…
Нет, не единственное, – пробуждается в голове мёртвый голос Киры. И Лайт понимает, о чём ему напомнила тёмная, но всё же справедливая часть подсознания. Только сначала – помочь Эл, а уже потом…
Шампунь неохотно пенится на волосах, и Лайт почти четверть часа промывает густую шевелюру, стараясь не дёргать волосы и не причинять лишней боли. Оглядывается в поисках какого-нибудь кондиционера – волосы Эл слишком длинные и густые, их же потом не расчесать будет – но в ванной комнате Эл есть только этот флакон с шампунем и флакон геля для душа, тоже прозрачного, но со слабым химическим запахом. Запах не нравится настолько, что Лайт предпочитает вспенить мыло и осторожно нанести его на чуть порозовевшую от воды кожу лица. Легонько массируя чужой лоб, щеки, шею, Лайт тщательно всматривается в бесстрастное лицо – отчасти убеждаясь, что заметных повреждений он в самом деле не оставил. Отчасти… что уж теперь-то? У него осталось примерно четыре часа жизни, и он впервые за свои восемнадцать лет чувствует себя свободным от всех запретов и условностей. Изредка из-под длинных ресниц виден блеск тёмных глаз, но прямо в лицо Эл не посмотрел ему ни разу, а у самого Лайта так и не нашлось смелости попросить прощения. Да и о чём тут просить? Такое смывается лишь одним способом.
Наверное, сейчас, когда Эл хоть немного пришёл в себя, надо было уйти прочь и… не мешать, не давить своим присутствием. Только оставлять Эл в подобном состоянии одного он не мог. И потом… вдруг Эл тоже… а тут полная ванна воды. Тоже способ. Просто скользнуть по бортику чуть ниже, скрываясь в воде с головой. Возможно, Эл плохо настолько, что сил выбраться из воды уже не найдётся, даже если пробудится инстинкт самосохранения. Которого у Эл никогда особо и не было.
Поэтому Лайт садится на бортик ванны и медленно, аккуратно промывает пальцы левой – ближайшей к нему – руки, дотягивается до мочалки и водит вокруг потемневших от синяков запястий, предплечий, плеч… вот на теле он оставил достаточно отметин. Повторяет манипуляции со второй рукой. Выдёргивает пробку из ванны и включает душ, смывая пену с тонких рук. Вновь мылит мочалку и осторожно водит ей по груди, покрытой покрасневшими следами губ и побелевшими – зубов. Соски и ареолу вокруг них промывает пальцами, старается быть бережным, но Эл всё равно судорожно выдыхает и рефлекторно втягивает живот. Вновь приходится прикусить язык, с которого так и рвутся слова извинений… за что тут извиняться? За то, что помогает вымыться – нелепо, а за то, в чём на самом деле виноват…
Поэтому Лайт молчит, и Эл тоже молчит, покорно позволяя мыть усталое тело, по которому изредка пробегают волны судорог. Эл в такие минуты прикусывает нижнюю губу, явно давя в себе вскрик, а Лайт замирает, пережидая моменты неконтролируемой дрожи чужого тела. И вновь продолжая мыть – а больше гладить ладонями, отбросив мочалку в сторону. Может, оно и справедливо – получить то, чего на самом деле хотелось так отчаянно, оказавшись на пороге смерти.
В конце концов, когда Эл после лёгкого колебания позволяет ему вымыть даже промежность, Лайт даёт себе мысленную затрещину и помогает детективу выбраться из ванны. Вытирать приходится самому – Эл ощутимо шатает, и вертикально держаться он может, лишь опираясь о стену. По идее, надо перестелить бельё, но где искать свежее в этом небоскребе – Лайт не представляет даже примерно. Поэтому он возвращает Эл на его постель, устраивает уж как получается удобнее и укутывает одеялом.
«Угу, ещё колыбельную спой», – комментирует голос Киры.
Лайт молча прижимает Эл к груди, украдкой целует торчащие на макушке мокрые пряди и выпрямляется, опуская Эл на постель. Хочется что-нибудь сказать на прощание, но… слов не находится. Искусанные почти до крови губы слабо дрожат, и их хочется коснуться своими губами, но вряд ли Эл захочет целовать своего насильника. Останавливает, впрочем, осознание, что Эл оттолкнуть не посмеет.
Оказывается, уже светает. Телефон показывает, что ближайшая электричка отправится через сорок минут, и Лайт на нее вполне успевает. Это хорошо – почти не остаётся времени на раздумья. Нужно пойти к себе, натянуть брюки и рубашку, набросить сверху куртку, сунуть ручку в карман… ну, вот и всё, вроде бы. Лайт торопливо спускается на первый этаж, столь же поспешно бежит к станции – утренний ветер достаточно сильный и холодный, пробирает почти до костей. Ничего… скоро такие мелочи волновать перестанут.
Время на раздумья, впрочем, находится, даже с избытком. Лайт отчаянно гонит прочь пугающие его мысли, но они настойчиво вращаются в голове, одна за одной, сплетаясь жуткими узлами. Что будет с родителями, когда они узнают… а они узнают, отец не может не узнать. Встанет же вопрос, с чего это сверхсправедливый Кира уничтожил Лайта. Позволит ли Эл скрыть истинную причину, по которой Лайт… погиб? А с чего бы ему щадить чувства семьи насильника? Человека, который этой ночью превратился в безумного монстра, совершившего вещи куда худшие, чем многие из жертв Киры? Как он вообще мог такое совершить? Из страха перед разоблачением? Но тогда чем он сам-то лучше подонков, убивавших ради сокрытия улик?
До парка он добирается в полном раздрае чувств, и лишь там, на месте соображает, что не взял ничего, что можно использовать как лопату. Оглядывается вокруг, выламывает из ближайшего кустарника засохшую ветку, неумело ворошит слежавшуюся землю. Копать так и приходится, ветками и руками. Возится он достаточно долго, каждую секунду ожидая, что его заметят – безлюдное рассветное утро сменялось утром вполне рабочим, но через парк почти никто не ходит. Наконец, удаётся нащупать плотный целлофан, в который он запаковывал тетрадь, и дело идёт быстрее – уже через пару минут он осматривает упаковку, убеждаясь, что она осталась целой. Впрочем, Рюк же предупреждал, что самим тетрадям сырость нипочем.
– Остановись, – звучит холодный голос, когда Лайт пытается разорвать целлофан с верхнего края.
Эл. Бледный, едва не в синеву, Эл, замер в нескольких метрах, прислонившись спиной к дереву. Рука, стискивающая некрупный пистолет, держится на удивление неподвижной. Второй рукой Эл обхватывает своё запястье, возможно, как раз поддерживая руку.
– Что ты тут…
– Это вторая тетрадь? – Эл указывает глазами на прямоугольник в руках Лайта. – Положи на землю и отойди.
Ситуация начинает напоминать театр абсурда. Лайт стискивает тетрадь крепче, жмурится, прикусывает изнутри щёки, с трудом сдерживая смех. Несколько раз втягивает воздух, надеясь, что справится с голосом:
– Убери пистолет. Правда. Пожалуйста, – не сдерживает-таки смешок, и вытаскивает ручку из кармана. – Эл, правда… я сам сейчас все сделаю. Подожди сорок секунд, и можешь… можешь сам забрать тетрадь. Больше их нет, клянусь.
– Зачем?
– Не… не хочу, – Лайт опускает голову в надежде, что волосы скроют вспыхнувшие щёки, – Эл, считай меня трусом, но я не хочу суда. Прошу. не унижай меня настолько, дай уйти самому! Я… да, я не вправе у тебя о таком просить, прежде всего у тебя и не могу, но… пожалуйста. Отец не переживет.
Эл в самом деле медленно опускает оружие, но тут же слабо всхлипывает и обмякает, медленно сползая по стволу дерева на землю. Лайт бросается вперед, подхватывая уже у самой земли, осторожно сжимает в руках. Щекой задевает холодную щеку Эл, тихо ругается – кожа кажется ледяной. Сюда детектив явился в обычной своей футболке. Странно, что не закоченел ещё.
– Эл, ты с ума сошёл! – выдыхает он.
Прячет тетрадь за пазуху, понимая, что сейчас будет сильно не до неё. Эл нужно вернуть домой, потому что в таком состоянии он назад не доберется. И как только сюда смог дойти? Стискивает в ладонях ледяные ладошки, отбирая из ослабевших пальцев оружие и засовывая за пояс. Смутно надеется, что оно на предохранителе – обращаться с оружием его никто не учил. Но раз пистолет сразу не стреляет, Лайт откладывает в сторону все мысли о нём и поспешно растирает холодные пальцы. Стягивает с плеч куртку и закутывает дрожащее тело, прикидывая, где тут ближайшее кафе, и есть ли смысл идти туда – или лучше сразу на станцию. Наверное, на станцию – ранним утром кафе может еще не работать. Бережно поддерживает Эл, помогая ему подняться на ноги, и тянет в сторону дорожки. До станции минут десять медленным шагом, и можно только радоваться, что Эл не поперся сюда босиком, как он любит, а надел свои разношенные кеды.
– Как ты сюда добрался? – спрашивает он уже на станции, но Эл, без сил свернувшийся на неудобной скамье, лишь ёжится сильнее. – Эл, ты со мной на одной электричке приехал или следом?
Потому что если на одной – то нужно вызывать врачей, столько времени на холоде не может не сказаться на здоровье. А ведь иначе быть не могло – даже Эл не мог узнать, куда Лайт направится. Вероятно, Лайт в дороге настолько погрузился в себя, что ничего вокруг не замечал.
Поезд, к счастью, прибывает уже через две минуты, а в вагоне достаточно тепло. Наверняка Эл промёрз насквозь – раз уж позволяет обнять себя и сам нервно жмётся к его боку, не пытаясь вырваться.
– Позвони Ватари, – сухо требует Лайт, когда Эл перестает дрожать. – Пусть встретит нас на вокзале, ты же совсем продрог!
Длинные чёрные ресницы взметаются вверх, приоткрывая на секунду странное выражение в обычно непроницаемых глазах, а потом вновь опускаются. Эл сначала ощупывает Лайта, отбирает пистолет и куда-то прячет – Лайт не уверен, что разглядел, куда. Потом вытаскивает мобильник и строчит смс. Лайт старательно не глядит в экран — не его это дело.