Chapter Text
Осознавать, что твое тело тебя начинает подводить, было странно. И в этом определенно не хочется признаваться до последнего.
Рука дрогнула. Почти незаметно, но при точности действий это было ощутимо, практически предательски со стороны организма.
Можно списать на неправильно легший в руке инструмент. Виктор не останавливается, продолжая всматриваться в механизм внимательнее, чтобы сразу уловить, пошло ли что-то не так. Всего доля миллиметра, не страшно, вина была в том, как он пальцами перехватывал отвертку.
Шестеренка не встает на место с противным металлическим скрежетом, и приходится отдернуть руку, чтобы не усугубить смещение.
Мужчина откладывает отвертку, смотря на собственные пальцы с усталостью и неким раздражением. Боль в ноге не давала покоя, и, видимо, ее давящее на мозг воздействие перерастало в нечто большее, что заставляло сжать зубы. Если бы эта мелочь останавливала, то какую ночь подряд заунит бы не проводил в лаборатории, от чего вновь берет инструмент, сжимая руку на пробу пару раз, и возвращается к работе, следя за тем, что делает.
Глаза устают от этого быстро. Контроля требуется больше, чем обычно.
—Черт, — срывается недовольным шипением, но злости не было, звучало с тонким шлейфом разочарования разве что.
Сжимает пальцы сильнее, стараясь усилить контроль, вернуть его. Шестеренка проворачивается за резьбой почти правильно, кажется, что усилий воли хватит, чтобы вернуть телу прежнюю точность действий.
Обман своих ожиданий.
Их хватает ненадолго.
Вспышка боли вновь касается сознания, и рука непроизвольно дергается, от чего мужчина откладывает инструмент почти зло, не фиксируя шестерню, и та с противным металлическим лязгом срывается, прокатываясь по полу и, наконец, падает, прекращая свой надрыв.
В лаборатории становится слишком тихо.
Виктор выдыхает, нервно проведя ладонями по лицу, упирает руки в край стола, сжимая, словно проверяя, выдержит ли тот.
Стол выдерживает. Он нет.
Взгляд падает на ногу, злой, раздраженный на собственное покалеченное от рождения тело.
Ну не сейчас.
Он же почти закончил, оставалось немного.
Шатен встает, упираясь для надежности в стол, и переносит вес на обе ноги, чувствуя, как колено подгибается. Сильнее впивается пальцами в свою единственную поддержку. Вязкая противная боль разбегается выше, по бедру, и снова вниз, к ступне, заполняя сознание звенящим напряжением, напоминанием о глупости действия.
Виктор переводит дыхание и выпрямляет ноги, стараясь перенести вес в этот раз на больную конечность медленнее.
Как будто это может что-то изменить.
За спиной слышится поворот дверной ручки.
Секунда.
Две.
Ему нужно лишь несколько мгновений для того, чтобы принять привычно-равнодушный вид.
—Опять ночуешь в лаборатории?— практически упрек, но произнесенный со сквозящим переживанием. Это Джейс, кому еще это было нужно в такое время.
Виктор упирается бедром в столешницу, смотря на того, и пожимает плечами, словно все как надо, словно все так и должно быть и ничего не произошло.
—Работа не закончена,— короткий ответ, и Виктор опускается на стул, крутя в руках незаконченный механизм.
Даже спиной ощущает, что Джейс подходит ближе.
—Ты говорил это вчера.
—Значит вчера это тоже было правдой.
И вновь повисает тишина, нарушаемая лишь их дыханием и шумом от сквозящего окна. Нога вновь отзывается, напоминая о себе, сковывая мышцы легкой простреливающей вязью, месть за предшествующие действия.
Взгляд Джейса был слишком внимательным, он словно пытался сопоставить то, что не понимал и даже не видел в полной мере, лишь на основе ощущений.
—Ты в порядке?
Конечно нет.
—Да.
Ответ быстрее, чем следовало бы.
Виктор отворачивается к чертежам, подхватив лист, и всматривается, на самом деле не желая продолжать этот бесполезный диалог.
Джейс всегда был таким. Чрезмерно заботливым, пытающимся помочь всем и вся, и для многих это было бы плюсиком в списке достоинств Талиса, но не для Виктора, который терпеть не мог акцент на собственных проблемах. Хотелось взять, выставить надоедливого мальчишку за дверь, чтобы тот не проникал дальше положенного, убрался из мыслей, потому что сейчас продолжал заполнять те своими переживаниями.
Он возвращается к уже ненавистной шестеренке, которую приходится поднять с пола.
Металл вновь издает противный скрежет, громче предыдущего, и это тонет в дальнейшей повисшей тишине. Он вновь дрогнул.
Раздражение накатывает волной. На себя, на Талиса, на эту дурацкую шестерню и отвертку.
Все от того, что это становится очевиднее, чем было.
Джейс наверняка это заметил.
И Виктор не оборачивается из чистого упрямства, из жесткого желания не видеть во взгляде сочувствие, от которого тошнило.
На него многие так смотрели, считая, что он ничего не сможет, наверняка даже допуская размышления о том, насколько заунит бедный, как ему сложно, хотя пилтошки не отличались подобным к тем, кто из нижнего города.
К лучшему? Для Виктора да, для Зауна вряд ли.
Он разжимает пальцы, а после вновь обхватывает отвертку. Собственная рука кажется предателем, словно немного и не его. Если не смотреть, то можно даже сделать вид, что все хорошо, только этого хватает все равно ненадолго.
—Тебе стоит отдохнуть, Вик,— звучит совсем близко, а после на плечо опускается теплая широкая ладонь, и заунит вздыхает шумно, невольно расслабившись под прикосновением.
Может быть.
—Все в порядке. Я скоро пойду,— врет Виктор, чувствуя, как тепло чужой кожи пропадает, и трет лицо, понимая, что напряжение от боли терпеть все сложнее, не столько из-за того, что это было невыносимо, а потому, что мозг не мог просто изолировать это все, не позволяя рационально действовать дальше.
На стол опускается кружка с горячим кофе, а вскоре закрывается и дверь, оставляя ученого в прохладной тишине и скребущемся под кожей напряжением.
Виктор возвращается к работе, надеясь, что со временем станет хоть немного легче, и вот с этим он уже сможет справиться.
Конечно же, он даже не думал о том, что боль пройдёт полностью, не был настолько наивен. Та вряд ли хоть когда-то стихнет полностью. Важно было, чтобы проблема не усугубляла то, что хоть как-то работало. Пока.
Может, ему стоило купировать всё это чем-то?
Конечно, для этого придётся потратить и без того драгоценное время на поиск врача, подобрать обезболивающее, постараться заново распределить свой бюджет… нет, это был не вариант.
Абсолютно точно нет.
Его и так считали калекой, а если ещё и по врачам начнёт бегать вместо работы, то и вовсе спишут со счетов. Да и сроки их поджимали, выпавшие пару дней разрушат весь план, который рассчитывался для того, чтобы успеть к дедлайну.
Он мог пока терпеть? Да. Всегда так было, так если это возможно, то стоило сжать зубы посильнее, используя уже прижившиеся методы. С ним от этого ничего не будет, в конечном итоге он не был сожранным и выплюнутым Зауном, а это что-то да значило. Виктор знал, чем заканчивается шаг назад: малейшее проявление и ты уже один из трупов подворотен Нижнего города. А он не прокармливал своим телом снующих по подворотням крыс, цепляясь за любую возможность спастись от скорой кончины, желая изменить мир, помочь тем, кто существовал так же, как и он.
Родившись и живя в Зауне, он выучил простое правило – «если ты сдался, то можешь писать завещание, если, конечно, у тебя есть на чём». Там ничему не было оправданий, сожаление было чуждо, помощь – явлением практически мистическим и редчайшим.
Ошибки не прощались в том числе и старшим. Постоянные смерти на заводах, радиационные выбросы, проигранные драки, а главным показательным примером тому был бывший, хоть и не официальный, глава города, позволивший себе расслабиться, сделавший сначала остановку, а после и вовсе прикрыв свой застой своеобразным благом, делая и вовсе шаг назад. И что в итоге? В него впились зубы более сильного, для кого выживание было главной целью наравне с собственными амбициями. Может, это и стало причиной, почему теперь Силко контролировал всё. Его стремления и полная отстранённость к чужим страданиям вытащили его выше, чем были другие зауниты, даже его увечие было скорее простым фактом. Никто не заикался о сожалении к его судьбе.
Виктор смог выбраться только покинув Заун, оставив его частички внутри. Напоминание пережитого, напоминание, что он жил теперь лучше.
Боль сковывает ногу так, что Виктору приходится вцепиться дрожащими руками в бедро, попутно пытаясь сделать хотя бы пару полноценных вдохов.
Всё произошло слишком резко.
Звон доносится через водную толщу сознание не сразу, и мужчина растерянно переводит взгляд на расползающуюся по полу чёрную лужу.
Осколки разлетелись в разные стороны, и на каждом из них был… Джейс.
Он не вписывался в это треснувшее нечто. Был цельным.
Становится легче, и Виктор аккуратно подбирает крупные осколки, чтобы выкинуть их в мусор, при том стараясь не смотреть на изображение, словно чувствуя вину. Лишь на руки, на стекло, на то, что он мог контролировать.
По пальцам скатываются капли, оставляя липкое ощущение. Прям как та самая забота. Джейс сделал кофе с сахаром.
Так-то это можно было терпеть. Как боль. Как и одиночество. И это было понятнее и даже легче, не требуя от Виктора ничего свыше.
Все меняла одна деталь. В его жизни появился тот, кто в нее вообще не вписывался, понемногу заполняя пространство, оставляя отпечатки своих прикосновений и присутствия. В том всего было слишком и все это до зубного скрипа положительно. Раздражало.
Виктор понимал, что не должен, что в какой-то мере даже не имел права, завидовать Талису, но чем больше они работали вместе, проводили время бок о бок, тем больше он сравнивал. И банальная зависть, которую можно было бы оправдать, переросла в совсем не то ощущение, даже скорее чувство, которое и в собственных мыслях не хотелось называть верно. Прикрыть чем только можно, оправдать всеми имеющимися вариантами.
Слишком нежное, такое хрупкое и теплое…
И Виктор сам очернял это, не хотел делить ни с кем. Даже в мыслях.
Все было таким же темным и липким, как остатки кофе на пальцах.
Глаза приходится открыть усилием воли, желание выспаться находилось где-то в самом конце списка дел, обходя разве что кусочек сладкого для подъема настроения.
Светло. Значит, поспал он не так много, часов пять? Может чуть меньше. Не суть.
Сев и подтянув трость, Виктор с трудом разгибается, мышцы сковывало напряжение, нога гудела, и потянувшись, это всё не становится чуть легче, а падает еще большим неприятным грузом на плечи, заставляя поморщиться. Диван вообще не подходил для сна, но добираться до окраины Пилтовера, а после обратно, было просто нерационально, так как это ещё больше сокращало и так нехватающее на отдых время. Снять жильё поближе? Ага, будто бы на это хватало денег, Виктор же даже в чертежах не значился, а от того и Совет платить ему больше смысла не видел.
Оперевшись на трость, по ходу ковыляния, проклиная всё, что было можно, Виктор опускается на стул, развернувшись к столу, чтобы продолжить начатое и, в дальнейшем, когда отпустит, конечно, убрать вчерашний… беспорядок?
Он смотрит на чистый пол и заполненное дно мусорки с пару секунд. Это задевает что-то внутри.
Теперь то, что Джейс вновь заходил, становится очевиднее: уборка, скомканный в углу дивана плед, к которому он вчера даже не притрагивался.
Он решает отогнать эту мысль. Один навязчивый пилтошка, уходя, заглянул на пару минут, подумаешь.
Незаконченный механизм оказывается в руках уже чисто механическим действием, пальцы скользят по металлу выверено, пока заунит пытается сосредоточиться.
Шестерня прокрутилась идеально, отлично. Он крутит её ещё раз и не может вспомнить, как именно этого добился.
А после Виктор хмурится, вновь прокрутив её и следя за другой открытой частью, которая проворачивается без проблем, скользя так, как было нужно.
Ещё один оборот.
Осознание бьёт куда-то в солнечное сплетение. Он не делал этого. Оставил как было, должна быть задержка, сдвиг должен быть сложнее, не таким мягким. А это… работало, мать его, идеально.
Где-то в костях нарастало раздражение вместе с зацепившейся за лежащую чуть поодаль запиской.
"Я немного помог. Кажется, ты вчера очень устал. Д. Таллис.
Пс. Я оставил тебе завтрак."
Приходится удержать себя, чтобы не отшвырнуть собранный с такой точностью механизм куда-то в недра стола, а аккуратно отложить, не ломая уже починенное.
Он не просил ему помогать, но всё равно это сделали.
И хуже всего было то, что отказать уже было нельзя.