Work Text:
Привет, Андрей
На самом деле, это всё Балу виноват. В большей степени. Во всём виновата эта белобрысая гадюка с тупыми приколами и абсолютно идиотскими шуточками, и никто иной.
Так уж случилось, что ритм и такт Балу знает только в музыке, а что касается тактичности в общении со старым приятелем — о, у него там встроенный радар на его смущение, и он постоянно лупит в эту девственную болевую точку с меткостью снайпера, зарядившего винтовку отборной пошлятиной. Да и чего таить — у всех пацанов в группе уже давно собран полный боекомплект: влажные зажиманцы по ледяным падикам, стёртые о чужие коленки джинсы, вкус дешёвого портвейна вперемешку с девичьей слюной и, конечно же, торопливый, но такой сладкий первый раз на скрипучих родительских диванах. А у Михи — звенящая пустота, девственно чистый послужной список и патологическая, удушающая стыдливость, от которой только скулы сводит, а никак не оргазмом низ живота.
Стоит кому-то завести телегу про баб, сиськи или кто кого вчера удачно помял в парадной — в очередной сучий раз, — как Горшок моментально каменеет, втягивает голову в плечи и покрывается красными пятнами. И если другие относятся к этому с хоть каким-то пониманием, то нет, Балу на правах давнего дружбана мимо такой роскоши пройти физически не способен. Подъёбы в сторону несчастного Михи летят густые, забористые, щедро пропитанные специфическим дружеским садизмом и искренним желанием расковырять чужие комплексы своим исключительно нежным пальцем — во благо же, сугубо во благо. Пора, Горшок, ну пора уже.
То, что пора пришла, кажется и самому Михе всякий раз, когда парни ржут и радостно меряются подростковыми половыми подвигами — а Миха сидит, стыдливо полыхая ушами, и яростно ковыряет медиатором оплётку гитарного провода. Можно эту удушливую красноту лица списать и на плюс тридцать за бортом их репточки, но скорее всего, в ней виновато то, что Балу с заговорщической лыбой базарного фокусника выуживает из недр своего рюкзака какой-то глянцевый журнал формата А4 — его страницы по углам замяты так, словно журнал читали не иначе, чем жопой.
— Держи, Гаврила, просвещайся уже, — Балу шлёпает журнал Михе прямо на колени. С обложки, призывно отклячив задницу в леопардовом купальнике, скалится пышногрудая блондинка, а крупные красные буквы заголовка гласят дикое и непонятное: «АНДРЕЙ». — Пора теорию подтягивать.
Миха дёргается так, словно ему жабу какую-то подкинули, а не, господи прости, порножурнал.
Во всём, во всём, блядь, виноват Балу. И никто больше. Горшку, едва кинувшему взгляд на провокационную обложку, кажется, что давление на секунду съёбывает куда-то в космос.
Ещё и «Андрей». Андрей, блядь. Миха чувствует, как в груди пузырится странный смешок — слава богу, хоть так, хоть немного скроет его смущение.
— Андрюха… Андрюха изменился за выходные, — шутка выходит натужной, скрипучей какой-то, словно ржавая дверная петля. Поручик за установкой довольно гогочет, оглушительно звякая железом.
— Да хуй с ним, с названием, Мих! — доносится из-за тарелок. — Вещь — во! Мы её уже все до дыр задрочили, решили, вон, тебе эту реликвию передать, проверенную…
— О да-а, — тянет Балу, картинно закатывая глаза и падая на затасканный продавленный диван рядом с Андреем. — Особенно… Особенно Князь заценил. Вон, до сих пор отойти не может, всё в тетрадочку свою сублимирует, а, Андрюх? Покажешь? О-о, какие сисяндры нарисовал, а, покажешь Горшку?
— Не надо! — Миха дёргано вскидывает голову. — Не… Не надо, потом.
— Бля, Горшок, ты ж если так сисек бояться будешь — на жопы вообще перейдёшь, — резонно замечает Яша.
— Да иди ты нахуй!..
— Да там и жопы заебись, кстати, — Князь выплёвывает изо рта изжёванный колпачок ручки. — Не, Мих, полистай дома, реально. Там на пятой странице такие буфера — ебанёшься…
Князь подмигивает — легко так, с какой-то абсолютно расслабленной пацанской солидарностью — и снова утыкается в свои рисунки, а Миха так и остаётся сидеть, судорожно сжимая бумажного «Андрея» — сука, ну что за название ещё такое? — и внутри всё скручивается от дикой, липкой паники. И от того, как парни снова и снова свободно об этом пиздят, пока у самого Михи от одного вида даже князевской ухмылки пульс отбивает бешеный ритм где-то в пересохшем горле.
Он поспешно, пока никто не заметил его трясущихся рук, запихивает журнал в свой рюкзак и застёгивает молнию с таким остервенением, будто прячет там расчленёнку какую-то, как минимум.
Потом. Всё потом. Может, он вообще об этом журнале забудет — да и слава богу.
*
Потом же — через энное количество часов, уже в квартире Балу — дверь за хозяином жилища захлопывается с таким радостным грохотом, что с потолка в коридоре наверняка осыпается пара чешуек побелки. Балу за собой оставляет густое, режущее глаза облако дешёвого одеколона — Шура, конечно же, щедро надухарился перед свиданием, чтобы очередная Машка или Дашка — Горшок так и не запомнил, запутался уже в его бабах — гарантированно рухнула на колени, сражённая наповал.
«Учи матчасть, Горшок, Андрей тебе поможет!» — прилетело Михе напоследок вместе с ехидным гоготом и топотом по лестнице.
Квартира погружается в оглушающую тишину, прерываемую только мерным гудением старого холодильника на кухне. Миха всё так же сидит на скрипучем диване, откуда буквально пять минут назад созерцал приготовления друга к свиданке, но гипнотизирует взглядом теперь не его, а свой дерматиновый рюкзак.
Тот одиноко валяется возле чугунной батареи и фонит для Горшка в полумраке так, словно его под завязку обогащённым ураном набили, не иначе.
Миха честно пытается отвлечься. Он бесцельно слоняется по комнате, перебирает струны на оставленной гитаре, идёт на кухню и долго, медитативно заваривает себе чай из пыльного пакетика, собирая ложкой тусклые разводы на поверхности кипятка — но мысли всё равно липкой патокой стекаются к застёгнутой молнии рюкзака. К тому, что там лежит. К этому блядскому глянцу с самым ебанутым названием на свете. И к тому, что другой, вполне реальный Андрей, сука, там уже всё изучил и даже в тетрадочку себе зарисовал.
Интересно, что он там зарисовал? Какие конкретно детали?
Миха с шумом втягивает воздух сквозь зубы, сдаётся и, машинально плеснув в стакан воды, возвращается с ним в комнату.
Стакан с глухим стуком летит на тумбочку рядом, журнал ложится на колени неестественно тяжёлым, гладким квадратом, и пальцы мгновенно становятся влажными. Обложка с леопардовой блондинкой хищно бликует в свете тусклой настольной лампы — девица смотрит прямо на Миху, предлагая ему весь спектр взрослой жизни за скромную цену помятых страниц. Но взгляд Михи, словно намагниченный, намертво прилипает к крупному красному шрифту прямо над её пышным начёсом.
«АНДРЕЙ».
Ну просто пиздец. Ты собираешься приобщиться к таинству, настраиваешься на упругие девичьи формы — и тут с обложки тебе прямо в мозг фонит имя твоего лучшего друга. Охуенный старт, Горшок. Шикарная прелюдия. Мозг отчаянно буксует, пытаясь состыковать леопардовые сиськи и образ Князя, и эта ебучая когнитивная пробка выбивает из Михи последние остатки здравого смысла.
Он сглатывает вязкую слюну, нервно оглядывается на запертую дверь — абсолютный, клинический идиотизм, он же один в квартире, — и, зацепив уголок подрагивающим пальцем, поспешно переворачивает первую страницу.
С главной задачей справился — побыстрее убрать с глаз этот проклятый заголовок. Дальше же цель покруче — продержаться хотя бы пару минут. Ну или минуту. Ну пожалуйста — потому что под обложкой скрывается бескомпромиссный пиздец.
Ну а чего он ожидал от эротического журнала, в конце-то концов?
На первом же развороте какая-то брюнетка томно выгибает спину, демонстрируя в объектив абсолютно всё, что Миха до этого момента видел разве что на мутных кассетных вставках. Или в недрах своей фантазии — да и то редко, мельком. Страницы хрустят под потными пальцами — Миха судорожно сглатывает, чувствуя, как кровь ухает куда-то в пах с грацией оборвавшегося в шахту лифта.
Джинсы моментально становятся тесными. Тело, истосковавшееся по хоть какому-то выплеску в этом вынужденном целибате, реагирует с пугающей скоростью: стоит ему только дрожащими руками расстегнуть ширинку, достать член и обхватить вспотевшей ладонью — пульс начинает лупить в висках на опережение.
Слишком быстро. Блядь, слишком быстро.
Нужно срочно сбить темп, переключиться на что-то максимально пресное, засушливое, убивающее стояк на корню. Например, вот, на то, как прекрасны ободранные обои хаты Балунова. Как изящен излохмаченный подлокотник дивана, господи. На то, как они сегодня косячили на репетиции — все до единого, на… На Андрюху с его рисунками — слава богу, те нарисованные сиськи он ему так и не показал…
Но мозг, жадно зацепившись за последнее, радостно подкидывает картинку: вот Князь сидит на своей кровати — нога на ногу, сутулится привычно, листает эти же самые ебучие страницы, и его длинные пальцы, вечно перепачканные в синей пасте, с нажимом скользят по фотографиям этих девок. Особенно вот этой, с пятой страницы, которую Андрюха лично ему рекомендовал.
Миха жмурится, загнанно дыша сквозь сжатые зубы, и картинка под веками мутирует с пугающей живостью.
А как Андрей на них дрочил? Вот так же сидел, закусив губу до белизны? Или скалился? Или щерился, стискивая зубы? Или вообще не стеснялся, улучив момент, как остался дома один, и стонал во весь голос?
Рука Михи продолжает двигаться — резко, рвано, отчаянно, — а фантазия срывается с цепи, пробивая любое вообразимое дно. Миха не думал, не хотел — но Миха представляет теперь, как Андрей этих самых глянцевых девок… Трахает. Вот эту же фигуристую брюнетку с пятой страницы: нависает над ней, сжимает, целует, лижет хвалёные сиськи пятого размера, дышит тяжело, двигается с животной остервенелостью.
Миха почти физически ощущает чужой жар. Видит капли пота на жилистой Андрюхиной шее. Ловит этот тёмный, блядский взгляд из-под светлой чёлки — взгляд, который в воспалённой фантазии почему-то направлен прямо на него, на Миху…
— Бл-ля-ять, — сипит Миха, откидывая голову и захлопывая журнал, жмурится, трёт глаза другой ладонью — хоть как бы прогнать это сра(м)ное марево. Да, отпускает, помогает, но — всего лишь на секунду. Так легко, оказывается, представить этот подёрнутый поволокой взгляд, эти ясные, но затуманенные глаза, эту влажную чёлку, липнущую ко лбу, эти… Господи, эти губы. Эти губы, целующие безымянную, чёрт с ней, девку…
Миха давится сиплым, рваным стоном. Бёдра сводит судорогой, ладонь дёргается в последнем, отчаянном рывке, и его накрывает — резко, жарко, он кончает с таким жалким скулящим выдохом, что самому от себя тошно. Белёсая сперма пачкает живот, пара мутных капель прилетает прямо на глянцевую коленку леопардовой блондинки с обложки — всё, пиздец. Приехали.
Миха откидывается на колючую спинку дивана, жадными вдохами загоняя в лёгкие спёртый воздух. Грудь ходит ходуном. Трясущейся, абсолютно непослушной рукой он вслепую шарит по тумбочке, нащупывает оставленный стакан с водой и запрокидывает голову. Миха пьёт жадно, давясь — половина ожидаемо проливается мимо, холодные струйки текут по подбородку, за шиворот, капают на липкий живот, впитываются в кромку расстёгнутых джинсов.
Холодно. Блядь, должно же стать холодно, должно отпустить!
Он опускает ошалелый взгляд вниз — хуй там плавал. Точнее, не плавал, а торчал гордо поднятым флагштоком — стояк никуда не делся. Член всё ещё пульсирует, болезненно каменный, требующий продолжения этого безумного банкета. Возбуждение, подогретое вынужденным долгим целибатом и этой внезапной, пугающей до усрачки фиксацией на лучшем друге, никуда не ушло, наоборот — свернулось в тугую пружину в самом низу живота.
Миха, кажется, впервые ощущает себя настолько беспомощным — против своей природы, против «Андрея» глянцевого и Андрея настоящего, который даже дистанционно умудрился с каких-то хуёв залезть ему в голову и устроить там полный разъёб.
— Сука, — жалобно выдыхает Миха, и его пальцы — влажные, скользкие — снова смыкаются на члене.
Не, ладно, терять уже нечего. Никто не увидит, никто не запретит. И, что самое главное — никто не узнает.
Он прикрывает глаза, возобновляя движения по испачканному члену — сначала медленно, тягуче, затем всё быстрее. Марево возвращается мгновенно, стоит только зажмуриться, и прошлая фантазия обретает ужасающе осязаемый объём.
Он проваливается прямо туда, прямо внутрь своей галлюцинации — в полумрак, в скомканные чужие простыни, в душный запах пота и секса. По крайней мере, в такой запах, какой тот есть в его представлении. В ту стыдливую фантазию, где Андрей нависает над той самой брюнеткой с пятой страницы. Она стонет, извивается под ним, подставляет свои хвалёные буфера под его руки, под его жадный рот, а Миха стоит рядом, в шаге от кровати, глотает раскалённый воздух — и смотрит во все глаза. Пялится безотрывно на жилистую, блестящую от испарины андреевскую спину, на перекатывающиеся напряжённые мышцы под светлой кожей. На то, как Андрей двигается — хищно, вбиваясь в девку с какой-то первобытной дурью, — и вдруг Андрей замирает.
Андрей поворачивает голову через плечо: чёлка прилипла к мокрому лбу, глаза совершенно чёрные, дикие, с той самой блядской искрой на самом дне, — и смотрит на Миху в упор, кивая на свободное место рядом с собой на кровати.
— Ну чё застыл, Мих? — голос хриплый, низкий, бьёт прямо по оголённым нервам. — Иди сюда. Учись.
Миха делает неуверенный шаг вперёд, опускается на скрипучий матрас. Девка сразу тянется к нему, её кожа горячая, липкая, губы влажные — Миха жадно трогает её грудь, слепо подчиняясь приказу. Он чувствует её формы, податливость женского тела, но всё его существо, чёрт его дери, даже в этой ощутимой фантазии сфокусировано совершенно на другом.
На том, как близко сейчас Андрей. На том, как их плечи соприкасаются — скользкие от пота, обжигающие. Миха вдыхает запах его разгорячённой кожи, видит прямо перед собой его острый профиль, чувствует, как чужое, рваное дыхание опаляет ему скулу…
— Господи, — Горшок распахивает глаза, выныривает в реальность, жадно хватанув воздух ртом и пережав член у основания. Свободная ладонь комкает жёсткую обивку дивана, Миха словно пытается убедить себя в том, что реальность — здесь, а не там, где рядом — Андрей и безымянная баба. — Господи… — он промаргивается, но его тянет назад, в эту обжигающую пошлостью и откровенным развратом черноту.
Интересно, а вот если бы…
Горшок откидывает голову и жмурится.
Под веками снова вспыхивает душная, блядская проекция, где кровать прогибается под их общим весом. Миха — там, в своей больной, окончательно съехавшей с катушек голове — неуклюже наваливается на девку. Он мацает её пухлые, горячие, влажные от чужого пота сиськи, тычется носом куда-то в ключицу, пытаясь изобразить страсть или хотя бы понимание того, что вообще нужно делать с бабами. Губы скользят по девичьей коже, по скуле, неуклюже мажут мимо — и даже в фантазии всё это кажется абсолютно картонным, фальшивым, ненужным. Настоящим, обжигающе живым остаётся только чужое присутствие сбоку. Присутствие Андрея.
Андрея, который сдержанно выдыхает, Андрея, чья рука ложится Михе на затылок, зарывается в растрёпанные волосы и тянет назад, на себя — жёстко, уверенно, собственнически; Миха дёргает головой, и девка с её пятым размером окончательно стирается из фокуса, растворяется, как дешёвый сигаретный дым, потому что лицо Андрея оказывается так близко, что можно пересчитать капли пота на его висках.
— Да хули ты там возишься, Мих, иди сюда… — хмыкает его наглухо поехавшая галлюцинация.
Андрей забивает на бабу, подаётся вперёд и впечатывается своими губами прямо в приоткрытый рот Михи.
Горшка прошибает током от макушки до самых пяток. И здесь, и там. Здесь, в реальности, на продавленном диване, его пальцы стискивают член до побелевших костяшек, бёдра судорожно дёргаются навстречу пустоте, а из горла вырывается позорно тонкий, отчаянный всхлип. А там, под плотно сжатыми веками, Андрей целует его — мокро, грязно, напористо, безжалостно сминая губы, толкаясь в рот языком.
Миху кроет с такой разрушительной силой, что объективная реальность сужается до скрипа пружин под задницей и ритмичного, лихорадочного скольжения липкой ладони по собственному стояку. Вся остальная вселенная сейчас без остатка схлопывается до этого влажного, горячего рта в его воспалённом мозгу.
Он, конечно же, отвечает на поцелуй — на самый первый, господи боже, поцелуй в своей жизни, поцелуй с Андрюхой. Миха подаётся навстречу фантому, цепляется за его плечи, царапает скользкую спину, задыхаясь от невыносимого, скручивающего внутренности возбуждения. Фантазия становится настолько плотной, что Миха почти чувствует тяжесть его тела на своих бёдрах. Чувствует, как по низу живота мажет чужой член…
Темп движений руки взлетает до максимума — Миха бьётся на диване, мыча в пустоту пустой квартиры имя, которое теперь проклятьем навсегда отпечаталось на обратной стороне век.
— Андрюх… бля-ять, да, да, Андрюх…
Новый спазм скручивает тело дугой. Вторая разрядка бьёт по нервам гораздо мощнее, ослепительнее первой: Миха кончает с хриплым, беспомощным, захлёбывающимся стоном — и бессильно заваливается на бок, поджимая под себя ноги.
Тишина в хате кажется оглушительной, давит на барабанные перепонки. Миха лежит на боку, прижав колени к груди, и тяжело, со свистом втягивает носом пыльный воздух. Сердце колотится где-то в горле, пока липкая сперма стынет на животе, пропитывает ткань джинсов — тотальная, безоговорочная капитуляция здравого смысла.
До него доходит медленно, словно через толщу мутной воды. Он кончил. Дважды. Листая порножурнал, но думая о мужике.
О своём лучшем друге, блядь.
Осознание этой туманной тяги к мужскому телу рушится на него бетонной плитой, желающей навсегда придавить его к скрипучим пружинам дивана. Миха, отчаянно мотая головой, матерится, подхватывается с места и судорожно озирается в поисках хоть какой-то тряпки.
Взгляд падает на глянцевого «Андрея», валяющегося на полу. Леопардовая блондинка пялится на него снизу вверх с немым укором — прямо на её пышном начёсе издевательски поблёскивает вязкая мутная капля.
Охуенно. Просто охуенно приобщился к гетеросексуальному таинству.
Горшок отчаянно трёт глянец подолом своей же футболки, размазывая улики тонким слоем по красному заголовку.
*
На следующий день Миха заваливается на репточку последним — под его глазами залегают сизые тени: сон этой ночью стабильно шёл нахуй, уступая место липким, потным обрывкам вчерашних галлюцинаций. С Балу он ничего обсуждать не стал, предпочёл прикинуться ветошью к моменту его возвращения (отдать должное, довольный Балу, благоухая литрами выпитого пива, вернулся домой во втором часу ночи и вёл себя довольно-таки тихо, да и утром не будил).
А вот сейчас… Сейчас рюкзак ад как жжёт плечо. Миха стягивает его, расстёгивает молнию и двумя пальцами, брезгливо, как дохлую крысу за хвост, вытаскивает свёрнутый в трубочку глянец.
Он молча проходит в центр комнаты и швыряет «Андрея» прямо на диван — общим скопом, всему честному народу. Журнал задорно шлёпается на обивку, призывно сверкая леопардовыми сиськами.
— Забирайте нахуй свою макулатуру, — хрипло выдаёт Миха, пряча трясущиеся руки в карманы джинсов. — Кто там следующий в очереди наяривать? Уступаю, бля, только заберите…
Балу глушит струны на басу ладонью и расплывается в довольной, сытой ухмылке:
— О, Мих! Ну что, причастился? Как тебе там буфера с пятой страницы, норм Князь выбрал?
У Михи моментально вспыхивают уши. Да что там — краска мигом заливает и щёки, спускается по шее, грозясь спалить к хуям воротник застиранной рубашки.
— Разврат полный, — бурчит он, пунцовый до кончиков ушей, яростно утыкаясь взглядом в свои кроссы. — Идиотизм. Делать им там нечего, в таких позах корячиться…
Он поднимает глаза — резко, исподлобья, и взгляд сам собой, по какой-то совершенно неподконтрольной траектории летит в угол комнаты. Прямо в Андрея.
Князь сидит на своём привычном месте, закинув ногу на ногу. На коленях покоится изрисованный блокнот. Он отрывается от своих почеркушек, ловит этот отчаянный, пунцовый, затравленный Михин взгляд, и уголок его губы дёргается вверх.
И Андрей… Молча подмигивает.
Всё так же легко, по-свойски, с пацанской солидарностью, но, блядь…
В этом коротком жесте Горшку махом чудится та самая дикая, тёмная искра из его вчерашней влажной фантазии — и пульс с размаху ухает куда-то в низ живота, заставляя судорожно сглотнуть пересохшим горлом. Воздух в каморке внезапно становится таким же густым, раскалённым, как… Как там, как вчера, под его веками. Миха замирает на адски долгую секунду, пригвождённый к полу этим блядским подмигиванием, чувствуя, как под джинсами снова начинает предательски тянуть, и…
К счастью для Михиного предынфарктного состояния, звенящую тишину разрезает оглушительный треск дерева.
— Бля-я-я, — тянет Поручик из-за установки, меланхолично разглядывая острый обломок барабанной палочки в своей руке. — Опять, да сука! Бля, изолента есть? Журнал свой можете хоть до дыр затереть, играть чем-то надо…
— У-гу, — Миха судорожно выдыхает, ныряя в рюкзак за спасительным мотком синей изоленты.
Изолента в рюкзаке точно где-то есть. Лучше всего то, что там больше нет этого журнала.
Хуже всего то, что взгляд Князя он всё так же на себе чувствует.
И на самом деле, это всё только Миха виноват. Никакой Балу тут ни при чём. Только сам Миха — и, честно признать, в большей степени.
