Work Text:
Возвращаюсь снова я
Поезд длинной змеёй тянулся среди домов и каких-то придорожных построек. Миха потёр лоб с левой стороны, пережимая точку у виска, от которой пульсацией расходилась головная боль. Вагон чуть шатало и тащило сквозь промку, колёса постукивали в такт ветвистым молниям, раскалывающим черепную коробку. Свет был слишком ярким, запахи — соседей по купе и в вагоне, едкого стирального порошка, пыли, мазута, туалета — душили. Даже почти выветрившийся запах от худи, который в середине гастролей прислали ему котята, не помогал. Ничего уже не помогало, голова болела, было жарко, душно, собственная кожа, казалось, вот-вот пойдет трещинами.
У Михи такое случалось раньше. Много лет назад он бы искал утешение в наркоте, или всадил бы ещё вчера бутылку беленькой, чтобы с утра догнаться и перетерпеть как-то худо-бедно. Но сейчас — нельзя. От него и так будет пахнуть чужими и дорогой — не хватало ещё принести на себе запах выпивки и чего похуже. Котятам не нужно этого дерьма, ещё волноваться будут, а им нельзя. Да и просто, зря он, что ли, сколько лет держится? Сорваться нельзя. Совсем нельзя. Вот вместо традиционной бутылки и ночных посиделок с труппой он, как приличный семьянин, выпил один стакан, просто чтобы отрубиться, и уснул лицом в натянутый поверх наволочки худи. Хоть чуть-чуть создалась иллюзия дома.
Херовой, всё-таки, идеей было соглашаться на такие длинные гастроли летом и миты эти ебучие. Но тогда его переклинило: он же альфа, он же добытчик, у него котята, а они пузатые оба теперь, надо постараться, чтобы нормально было, а не как обычно. Если уж повезло, что свело их двоих с ним, если уж бросило друг к другу, и они двое его к себе приняли, то надо не просрать такую феерическую, сука, удачу.
Вот и корёжит его. Шутка ли — месяц дома не был, то ли возраст своё берет, то ли размяк сильно. Первую половину гастролей ещё туда-сюда, нормально было, терпимо, только люди — незнакомые, липучие — на митах раздражали. Одиноко, конечно, смешанного запаха Андрея и Миши не хватало, постель казалась пустой, когда не приваливаются с двух боков тёплые тела, и трахаться хотелось, но терпимо, а ещё вспоминалась к месту и не к месту прощальная, блядь, ария, когда захотелось от котят странного и стрёмного.
Под конец второй недели его стало нести, ярость душила, морально крутило. Зрителям, конечно, охуенно, Миха всё своё нерастраченное, злое нёс на сцену и выплескивал до донышка. Никогда ещё он, кажется, так по сцене не гасал, не орал с надрывом, не выдавал свои монологи и арии с таким жаром. Так было лучше, чем держать всю эту разъедаюшую хуету внутри — а внутри кипело, вены аж иногда гудели, взгляд выхватывал неприметных знакомо-незнакомых типчиков, обещавших облегчение. И собрать себя к следующему спектаклю с каждым разом становилось всё тяжелее. Зудело под кожей, бесило всё, спал плохо.
Котята то ли по видеосозвонам поняли, то ли тоже маялись без него, а может, слил кто-то из своих по труппе, но по приезде в очередную гостиницу в начале третьей недели ждала его посылка с вещами из гнезда — запакованные в несколько пакетов на зипках каждый, чтобы запах не растерять и с другими не смешать — худи, пара футболок (со скелетиками Misfits Миши, в психоделических разводах Андрея) и даже пропахшие, как в течку, трусы.
Как же он горел на сцене в тот вечер — и уснул спокойно впервые за неделю. Но только для того, чтобы проснуться поутру с каменным стояком. И тогда его персональный ад только стал жарче. Бесить всё стало в десять раз больше, и Миха жил только на сцене и во время созвонов с котятами.
А те, как будто чувствуя даже на расстоянии его состояние, стали иногда ласкаться на камеру, и вид их переплетённых в гнезде на общей кровати тел, голоса и истончающийся запах на вещах спасали от красной пелены перед глазами. Он напитывался их стонами, хлюпающими звуками, картинками, словами о том, как они скучают, как он нужен им, как им хочется его, зарывался лицом в бельё и дрочил никак не хотевший опадать член, мечтая по самые яйца погрузиться во влажное нутро Андрея или Миши, целовать и кусать тонкие ключицы, перекатывать между пальцами ставшие такими чувствительными соски, брать в рот их члены и тонуть в общем смешанном запахе.
На какое-то время блаженной пустоты в голове хватало, а потом Миху опять начинало ломать, и оставалось только отсчитывать дни до возвращения.
И вот железная, урчащая и рычащая многоножка поезда, отстукивая колёсами, ползла, ползла — и всё никак не могла доползти до станции. Его хуёвило сейчас так как, кажется, только когда-то давно, в преддверии ломок, и даже просто собрать бельё и ничего не оставить из своего барахла в купе казалось непосильной задачей.
— Миха, — из коридора заглянула Настюха, опекавшая всю их бешеную ватагу артистов. — Тебе такси вызвать? — Она повела носом, нахмурилась. — Скоро уже доедем. Давай со шмотками помогу.
По нервам как наждачкой прошлись, Миха вздрогнул от неожиданного приступа ярости, зажмурился и помотал головой. «Надо перетерпеть, — напомнил он сам себе, — немного. Всего час или два — и дома».
— Ну хоть бельё сдам, — предложила она.
Бельё — это ладно. Миха выдохнул, заставил себя пошевелиться, отчего голову прострелило болью, в последний момент успел стянуть с подушки худи от котят и замер на соседней полке, как идиот, комкая его.
— Ничего, — ласково, терпеливо, будто с диким зверем, заговорила опять Настюха. — Немного осталось.
Хорошо бы, а то одновременно хотелось забиться в нору и убивать. «Счастье бытия омегой», — сухо шутил Миша, когда его начинало трясти перед течкой. А у него, кажется, сейчас оно самое, только счастье бытия альфой. Ебучая природа, когда уже их мозги пересадят в роботов и можно будет жить припеваючи в светлом анархическом будущем?
Когда за окном замелькали пристройки вокзала, Миха справился со своим барахлом наполовину. От него фонило не то отчаянием, не то злостью, поэтому после пары рыков его оставили в покое. Головой он понимал, как глупо выглядит, от этого злился сильнее, а от злости всё валилось из рук. И так по кругу. Хорошо хоть, что это была конечная, и поезд стоял тут какое-то время. Мимо топали, громыхая чемоданами и рюкзаками, коллеги, перекрикивая и переругиваясь, а потом началась какая-то суета, возмущение и сутолока — Миха так и не понял, потому что из рук выпал и рассыпался по лежанке чехол с зарядками, проводами и наушниками.
— Ты долго? — окликнул его отвратительно бодрый голос.
Миха вздрогнул, повернул недоверчиво голову — и только потом мурашками вдоль позвоночника его догнал густой, плотный аромат. У входа в купе стоял как всегда лохматый, всклокоченный Миша в старой своей кожанке, болтающейся даже сейчас футболке и берцах.
— А ты тут чего? — Миха аж растерялся. Миша фыркнул, ловко оттеснил его в сторону, сгрёб всё в чехол, глянул на бардак и покачал головой.
— Ё-моё, ну и хрень у тебя тут, — он вытолкал Миху в коридор, где на них уже поглядывала проводница, сдерживаемая Настюхой. — Эт твое? Берём. И это твое. А это что такое?
— П-подарки, — выдавил Миха. — Ты что творишь, не берись, тебе нельзя! — и схватился за ручку чемодана в ящике под лежанкой. — Миша, ёб твою мать, я сам!
Из вагона они вывалились чуть ли не за минуту до отхода, но, вроде, ничего не забыли, и наконец-то Миха смог нормально обнять Мишу. По-уебански это, конечно, выходило: стоят они посреди перрона, куча народа туда-сюда ходит, свои пялятся, Настюха ещё что-то про такси талдычит, а он вжал его в себя — плечи к плечам, грудь к груди, впитывая, узнавая всем собою, что же за месяц изменилось. Миша обычно такого на публику не любил, но не стал ворчать и даже немного отклонил голову, давая уткнуться носом в воротник его футболки.
— У Андрюхи его спиногрызы, — тараторил он, поглаживая спину. — Он с ними закончит — и домой сразу, я со своими на сегодня всё, завтра надо будет ещё на репточку мотнуться, но в целом на пару дней можем всех нахуй послать и забаррикадироваться.
Миха угукнул, чувствуя, как его немного отпускает. Так и прилип к Мише — на спину рюкзак, одной рукой катил чемодан с покосившейся на нем сумкой, а другую на плечо закинул и не отпускал. Спасибо Настюхе, хоть такси ждать долго не пришлось, погрузились и отчалили, зажатые на заднем сиденье, как два пельменя.
Дома Миша со словами «от тебя как от помойки несет, в душ давай» отправил его сначала мыться одного, потом накормил до отвала, подсунул таблетку от головы и отправил спать в гнезде и, в виде особой милости — соскучился же, — прилёг рядом. И жизнь стала почти хорошей.
— Зеньки закрывай, дурилка, — с ласковой усмешкой велел ему Миша, неспешно поглаживая по загривку. — Быстрее заснёшь — быстрее Андрей вернется.
— А он как? — впервые за месяц Миха чувствовал себя человеком.
— Да норм все, — хмыкнул Миша. — Сучит только больше обычного — разбаловали мы его, ему теперь всего в двойном объёме подавай.
Миха молча притёрся и улыбнулся Мише куда-то под рёбра, поглаживая выпуклый уже живот. Подросла там мелочь. И у Андрея тоже, наверное. Как ему обоих своих котят не баловать? А Андрея особенно — ему в первом триместре досталось. Как же хорошо наконец-то вернуться домой.
***
Сквозь дрёму он слышал грохот в прихожей, смех и голоса, слышал, как кипел чайник на кухне, но навалившаяся свинцовым одеялом усталость вжимала его в кровать. Сначала ему было зябко, потом жарко, и наконец он смог как-то замотаться в одеяло, свернуться калачиком и провалиться в долгий и крепкий сон.
Проснулся Миха, когда за окном уже вечерело, отчего по комнате разливался зыбкий свет. Тело казалось вязким киселём, и, будто в преддверии гона, все ощущения сосредоточились внизу горячим комом. Сознание плыло, и мир воспринимался не мыслями, а образами и желаниями. И, как будто отголоском его снов, послышались тихие — но такие знакомые — смешок и шёпот, а потом матрас под ним прогнулся с двух сторон, несколько рук нырнули под одеяло и потянули за резинку трусов.
Миха, не думая, приподнял бёдра, помогая, и застонал. Головка члена сразу же оказалась в горячем плену: два влажных рта сомкнулись вокруг нее, сплетаясь языками, деля чувствительную плоть между собой. Бёдра дернулись навстречу, но на него сразу навалились сверху, не давая пошевелиться. Миха заскулил, засучил ногами, путаясь в простыне, но не смог освободиться. Он приподнялся на локтях, откинул одеяло и застонал, чувствуя прилив острого, невыносимого удовольствия, и не кончил, кажется, только чудом. Над его стоящим колом членом склонились двое, Миша и Андрей самозабвенно лизались полуоткрытыми ртами, гоняя между собой красную, крупную головку.
Андрей скосил взгляд, ухмыльнулся уголком губ, подмигнул, а потом обхватил вершину, пощекотав щель. Миша со нетерпеливым вздохом прошелся поцелуями вниз и, лизнув основание и шовчик, накрыл ртом одно яичко. Миха застонал, не зная, куда деть руки и всего себя. От влажных, настойчивых прикосновений кружилась голова, а внизу живота творился пожар. Андрей насадился горлом ниже и восторженно замычал, двигая головой, но стоило протянуть к нему руку, как тот сразу же вывернулся из-под ладони и нырнул к Мише, и теперь уже два рта ласкали его яйца, пока пальцы — такие разные, небольшие, мягкие и крупные, жёсткие — поглаживали кожу промежности.
— Котята, ну, — прохрипел Миха, изнывая от медленных ласк и невыносимого желания кончить. Он потянулся к члену, провёл пару раз, растирая каплю предэкулянта по головке, и сразу же получил болезненный щипок с внутренней части бедра, на сгибе рядом с промежностью. — Не могу я уже, — но руку убрал, за что получил свою награду — два жадных рта накрыли там, где было нужнее, и языки заскользили по чувствительной коже.
Он слышал громкое сопение, влажные звуки, его захватило густым ароматом общего возбуждения, сам он беспомощно стонал, отдаваясь во власть котят, и не успел даже осознать, что прикосновений стало слишком много — просто внутри как будто что-то взорвалось, и тело затопило удовольствием. Миха застонал, запрокинул голову, ухватился, ища опору за чью-то лохматую голову. В этот раз мягкая рука перехватила его ладонь, переплетая пальцы, и в тот же момент на них брызнуло горячим.
Он открыл глаза и опять застонал — из стоящего члена всё ещё лилась сперма, а перемазанные в ней Андрей с Мишей увлеченно слизывали ее друг с друга, с его живота, ствола и яиц, как будто пачкаясь ещё больше.
— Добро пожаловать домой, — подмигнул Андрей. На его подбородке подсыхали разводы, от головки михиного члена тянулась тонкая нитка слюны к лицу, и Миха со всей ясностью осознал — ему надо. Всё ещё надо. Сейчас же. Неважно как, но он скончается тут же, на месте, если не получит своих котят сию секунду.
Миха с тихим рыком притянул обоих к себе, целуя куда придётся — тонкие губы, пухлые, острые ключицы, опять губы, тёмный сосок, ухо с сережкой. Он дышал и не мог надышаться смешанным запахом котят, распаляясь всё больше и больше. Член даже и не думал опадать, яйца опять заныли.
— Вот это ты соскучился, — рассмеялся Андрей мимоходом, играючи огладив головку.
— Сейчас поймёшь, — в голосе прорезался альфячий рык. Миша засопел возбуждённо, зрачок как будто затопил радужку, Андрей приоткрыл рот и облизнул губы. Котята. Его. Сейчас. — Миша — на спину, Андрей — задницей кверху.
Не он один соскучился. Котята подчинились без шуточек, без подъёбов, настолько быстро, насколько могли. Миша лёг на спину, Андрей оседлал его бёдра, подался вперёд, опираясь на прямые руки, отклячивая свою вместительную, ненасытную задницу. Миха приценился, отмечая, как хорошо два члена зажало между округлившимися животами. Зверь внутри довольно рыкнул: две беременные, возбуждённые омеги ждут, пока альфа покроет их.
— Мих, — попросил Андрей, заводя руку за спину, обхватывая левую ягодицу и отводя ее в сторону. Раз, два, хлопнул раскрытой ладонью, покачиваясь немного туда-сюда, притираясь к Мише.
— Он уже готов, — добавил Миша, доставая из-под подушки упаковку гондонов и кидая ему. — Давай, ну!
Чего стоило Михе достать и раскатать по члену резину, а не вставить с размаху Андрею сразу, он и сам не знал. Но хороший альфа всегда подумает сначала о своей омеге.
А котята как будто издевались — Миша положил свои ручищи на задницу Андрея, смял до красных пятен белую кожу, разводя и сводя две половинки, задавая темп, с которым они тёрлись друг о друга. Андрей тихонько постанывал, прогибался, поглядывая поплывшим горячечным взглядом то на Миху, то на то, как длинные сильные пальцы смотрятся на его теле, то на то, как их два члена трутся друг о друга.
Миха подобрался поближе, и Миша сразу же усилил хватку, заставляя Андрея замереть, развел его ягодицы, открывая скрытый, как сокровище, трепещущий, скользкий от смазки вход. Андрей прогнулся, нетерпеливо захныкал. Миха перехватил член поудобней, направил — головка туго ткнулась раз-другой, скользнула внутрь, протискиваясь в плотную, влажную хватку мышц. По телу Андрея пошла мелкая дрожь, он застонал, пытаясь насадиться, но Миша держал его крепко, позволяя Михе полностью насладиться этим моментом. Каждый его вздох, хрип, дрожь, пульсация мышц — всё это принадлежало им двоим. Только они оба знали и понимали — как оно.
Миха вжался до упора и уткнулся в мокрую шею, вдыхая самый родной запах, зажмурился на мгновение — сладкое, длинное, как перед бурей, впитывая все ощущения: упругая задница вжималась в лобок, спина к груди, кожа к коже, под ладонями поджарые бёдра, плотный, увеличившийся за месяц живот, а под ним — два трущихся друг о друга влажных от смазки и преэкулянта члена, которые так хорошо помещаются в его ладони. Андрей охнул и попытался толкнуться навстречу ласке — жадный и ненасытный, — а Миша беззвучно открыл рот, запрокидывая голову, открывая шею, прогибаясь. Андрей тут же склонился и лизнул плоские тёмные соски, сжимаясь на члене Михи.
Как же хорошо. Как же ему этого не хватало. Им троим не хватало.
Миха сместился немного, отстранился для удобства, взялся одной рукой чуть выше выпирающей косточки бедра, чувствуя рядом горячие пальцы Миши, второй ухватился за плечо Андрея, придерживая, двинул бёдрами назад почти на всю длину, так, чтобы головка проехалась по всему нутру, а потом с силой толкнулся вперед, а потом снова и снова, беря быстрый, требовательный темп.
Андрей натурально взвыл, прогибаясь, ёрзая туда-сюда по Мише. Его лицо перекосило страданием, он беспорядочно бился между двумя телами, то цепляясь за бедро Михи, пытаясь удержать его внутри или заставить замедлиться, то шлёпая себя по заднице, то дёргался в двойной хватке, пытаясь подмахивать или уйти от настойчивого ритма, отчаянно целуя, облизывая и кусая, куда дотягивался, Мишу. Он уже не стонал, из его рта один за другим срывались всхлипывающие «А! Ах!».
Миша не отставал — лизался с Андреем, смотрел пробирающим до костей взглядом на Миху, толкался бёдрами, щипал соски себе и Андрею. Их с Андреем члены, зажатые между округлыми животами, тёрлись друг о друга, и, кажется, никто из них не выдержал бы долго.
Но первым сдался Андрей: он задрожал, откинулся назад, закидывая руку за шею Михи, вынуждая его сесть на пятки, насадился на всю длину и быстро, с видимым усилием сжал свой член, забрызгав вздымающийся выпуклый живот Миши спермой, пока его мышцы безумно, рвано сжимались, выдаивая из Михи долгий оргазм. Собственная метка на разлёте плеч оказалась так близко, и он чувствительно прикусил её, давая омеге почувствовать, чей он.
Андрей обессилено растекся по Михе. Его грудь и округлый живот ходили ходуном, он дышал заполошно, всхлипывая от каждого движения, всё ещё сжимаясь на твёрдом, как и прежде, члене. Долгая вспышка удовольствия отступила, как волна, оставив выматывающее, нетерпеливое желание.
Один омега доволен, теперь надо напомнить второму, чей он. Миха довольно рыкнул, грубо, по-хозяйски потискал чувствительную после оргазма грудь Андрея, вслушиваясь в сладко-капризное хныканье, погладил беременный живот, для порядку толкнувшись бёдрами — напоминание, как так получилось — под животом, лобок, обхватил одной рукой обмякший член и яички, сжал чувствительно, наслаждаясь вскриками. Маленькая ладонь легла поверх запястья, царапая короткими ногтями.
— Я сейчас больше не могу, — измученно сказал Андрей и нехотя подался вперёд, соскальзывая с Михи, и громко охнул, когда головка с чмоком выскользнула из него, растягивая вход. Миха не дал ему сразу отстраниться и, разведя ягодицы, полюбовался, как неровно, рвано сокращаются натруженные края. Такая маленькая дырка — а может принять такой большой хуй и ещё больший альфачий узел.
Разрумянившийся, распаренный Андрей скатился с Миши и вытянулся рядом с ним, бездумно поглаживая вздымающийся живот, путаясь иногда пальцами в светлой поросли на лобке, раскинув в стороны ноги.
— Ого, — только и сказал Миша, приподнимаясь на локтях и глядя, как Миха меняет полный спермы гондон на новый. — Вот это у тебя стоит. Как в гон.
— И я тебя сейчас, как в гон, и выебу, — рыкнул Миха. — Ты же тоже готовился?
И Миша, всегда такой ершистый, себе на уме, только широко расставил согнутые ноги, давая доступ. От этой непривычной покорности крышу снесло окончательно — Миха подхватил его под колени, разводя ещё шире, укладывая его бёдра на свои.
— Соскучился, — довольно оскалился он.
Миша промолчал, только зажмурился, скребя ногтями по его груди и животу, пока Миха мелкими, быстрыми толчками растягивал узкую задницу, натягивая долговязое тело на свой хуй до самого основания.
Миша открыл рот и, кажется, хотел сказать что-то едкое, но пришедший в себя Андрей придвинулся к нему, решительно повернул его лицо к себе и заткнул поцелуем.
Миха подвигался немного из стороны в сторону, устраиваясь поудобней — Миша застонал в рот Андрею, кажется, член внутри него задел чувствительное место, — полюбовался на узкую грудную клетку, выпирающий живот в подтёках чужой спермы и лежащий поверх него здоровый, почти как у альфы, хуй. Чисто чтобы напомнить, кто тут кто, он взялся за крупные яйца, потянул немного, поперекатывал в ладони. Миша оторвался от Андрея и посмотрел на него тёмным, жарким взглядом.
— Держись, — велел Миха, подхватил худые бёдра, задрал их повыше, раскрывая Мишу ещё больше, и с разгону взял быстрый темп.
Миша замотал головой, открывая рот, комкая в кулаках простыни под собой. Его член хлопал по выпуклому животу, размазывая предэкулянт. Андрей склонился над его сосками, накрыл ртом один и выкрутил второй. Миха не мог отвести глаз от этой картины, чувствуя, что ещё чуть-чуть — и его опять накроет.
— Ещё, — застонал Миша дергая тазом и бёдрами. — Ещё!
И Миха дал ему ещё — ещё быстрее, ещё сильнее, ещё глубже. Миша забился в его руках, его член на мгновение стал ещё больше — и выстрелил спермой, забрызгивая самого Мишу, жмущегося рядом Андрея и Миху. Внутри него стало так непереносимо узко, что его, завороженного редким чудом — Миша кончил без рук, — прострелило острым, горячим удовольствием, и с громким рыком он спустил внутрь, как будто накачивал и без того беременного омегу спермой.
Миша обессилено обмяк, только постанывал, пока Андрей неспешно слизывал с его живота сперму. Миха пару раз толкнулся, чувствуя, как внутри всё ещё бушует обгладывающее кости возбуждение. Его омеги были слишком сладкими, слишком долго справлялись без него, надо покрыть их по-новой, пока из них не польется его семя, пока они не будут полны им под завязку. Ему надо ещё. Ему надо сейчас.
На краю сознания забрезжило осознание — так не должно быть. Это не гон, не время, у повязанных с омегами альф не бывает гона во время беременности пары. Но что же это за удушающая нужда? Что с ним происходит? Ему уже тесно в своей коже, его тело после третьего кряду оргазма казалось сплошной эрогенной зоной, но жаждало ещё и ещё.
— Мих? — Андрей ласково коснулся его локтя, возвращая в реальность, вынуждая ослабить хватку на бёдрах Миши и осторожно опустить их. Тот со стоном широко раскинул ноги, приподнялся на локтях, с жадным любопытством глядя, как Миха осторожно достает из него свой всё ещё твёрдый член.
— Вот это тебя вштырило, — хмыкнул он. — Ты что, пачку виагры выжрал?
Миху разрывало от возбуждения, чувствительности, растерянности и беспокойства. Ноющий член и яйца не давали сосредоточиться, тянуло потереть соски, хотелось трахаться, но снять гондон со всё ещё стоящего члена было настоящей пыткой.
Андрей опять растянулся ленивой кошкой рядом с Мишей, закинул руку на плечо и возбуждённо зашептал ему что-то на ухо. Тот нахмурился и кивнул, а потом, быстро чмокнув Андрея в нос, выбрался из гнезда и, прихватив мобильный, потопал босыми ногами из спальни.
— Куда? — альфа внутри взвился раненым зверем: один из омег уходит, что-то не так, он не справился… В груди похолодело от подкатившей паники, даже возбуждение на мгновение отступило. Догнать! Вернуть! Сейчас же.
— Пиццу заказать, — Андрей на четвереньках подполз к нему, обвивая шею руками, осторожно прижимаясь грудью и животом к его боку. — Нам нужно всем подкрепиться, правда? Ты такой сильный альфа, Мих, ты о нас так хорошо позаботился, ты же, наверное, голодный, как волк, и нам тоже надо, чтобы были силы обслужить тебя. Мы же так по тебе соскучились, нам тоже хочется.
От его вкрадчивого, ласкового тона и мягких прикосновений стало чуть легче. Этот омега доволен. И второму хорошо.
— Миша сейчас вернётся, — Андрей потёрся щекой о его плечо. — И мы продолжим. Только медленней, да?
— Не хочу медленнее, — прохрипел Миха. Его опять начинало потряхивать от возбуждения. — Тебя хочу.
— И я тебя хочу, — светло улыбнулся Андрей. — Моего большого, сильного альфу. Ты скучал по мне? Расскажи мне, о чём ты скучал больше? О том, как я тебе отсасываю, или о моей заднице? Как ты хотел меня взять, пока дрочил на мой худи?
— Я тебя обнять просто хотел, — завороженный неспешными поглаживаниями то тут, тот там, признался Миха. — Тебя и Миху. Обнять, поцеловать, и чтобы вы просто рядом полежали по-человечески.
— Ох, Миха, — Андрей свёл брови домиком, обхватил его лицо ладонями и, приподнявшись, поцеловал в лоб. — Какой же ты… Я тоже. И Миша, хоть он и не скажет.
— Андрюх, Дюш, ну пожалуйста, — задышал он, прижимая Андрея к себе. — Полежи просто, я сам всё…
— Потерпи, — Андрей выскользнул из объятий, сел, широко раздвинув бёдра, показывая себя. — Посмотри, я же не такой, как альфа, мне надо больше времени. У меня даже не встал ещё. Ты можешь мне помочь, расскажи, о чём думал, пока был в туре.
Альфа внутри заворчал на эти игры, но омега не пытался сбежать, омега хотел быть с ним. Значит, придётся подчиниться.
— Я хотел тебя, — Миха сглотнул. — И Мишу. Мне хотелось, чтобы ты на меня сел и скакал. Чтобы я видел твой живот. И чтобы ты кончил, как умеешь, без рук.
— Ммм, приятное, — Андрей погладил свою грудь, зажал между пальцами оба соска, поперекатывал, а потом, не спеша, провёл по ребрам, замерев у солнечного сплетения. — И так мы тоже сделаем. И повторим не раз, когда живот станет больше, правда? Тебе это понравится?
У Михи дрожь пробежала по спине. Как же хорошо Андрей понял, чего ему хочется.
— Но это же не всё, Мих? — его пальцы неспешно щекотали под рёбрами, не спускаясь вниз, аккуратный член поверх розовой мошонки постепенно тяжелел, темнел. Как же хотелось взять его в рот, покатать на языке, чтобы он встал, слушая вздохи и стоны Андрея. — Чего ещё ты хотел?
— Чтобы ты стоял на коленях, — сглотнул Миха. — И чтоб, как ты любишь, мы с Мишей, вместе, в твой рот…
— Ты хочешь, чтобы я отсосал вам обоим сразу? — почти мурлыкнул Андрей. Его аккуратные руки огладили живот, подчёркивая округлившуюся форму, скользнули по внутренней стороне бёдер, пощекотали за мошонкой.
— Д-да, — прохрипел Миха, мечтая, чтобы ему разрешили повторить все эти ласки — руками, губами и языком. Он бы облизал всего Андрея, с головы до ног.
— И я этого хочу, — ответил Андрей, немного повозившись, так, чтобы сесть поудобней, и демонстративно медленно ввёл в себя один палец. — Я так соскучился по этому. Люблю два ваши хуя. Так бы и сосал их оба целый день.
В спальню вошел Миша, неся с собой стакан воды.
— Тоже мне новость, — проворчал он. Миха, как завороженный, проследил за тонкой полоской темных волос, сбегающей от пупка к треугольнику курчавой поросли на лобке. Его крупный даже в спокойном состоянии член покачивался при ходьбе, маня прикоснуться.
Миша забрался в гнездо, протянул руку ладонью вверх и сунул ее под нос Михе.
— На, пей.
Миха покорно слизнул половинку таблетки и выпил всю воду.
— И? — спросил Андрей. — Что это?
— Естественная реакция, — закатил глаза Миша. — На долгое отсутствие, эволюционный механизм, социальное взаимодействие ебучих предков, все дела. Случается у пятнадцати процентов пар, вынужденных в период беременности разъехаться. Может привести к состоянию, близкому к гону.
Миха долго выдохнул, матернулся, потянул себя за волосы. Гон. Твою же мать. Котята… Котятам нельзя быть рядом с ним!
— Так, — зажмурившись, прохрипел он. — Так. Собирайтесь. Хоть к своим, хоть комнату в гостишке снимите.
— Ну, тише, тише, — Андрей оказался рядом. — Подожди ты накручивать себя. Миш, что ты ему скормил?
— Врач посоветовала, полтаблетки подавителя, — ответил тот. — И подождать, это же не гон в чистом виде. Если не попустит, тогда уже решать, что к чему, — но, помолчав, нехотя добавил: — Ещё она сказала, что ощущения и прочее может быть, как в гон. Нас не заденет напрямую, если только Миха на стенку не полезет.
— Ну так чего вы ждете, — прорычал он, отодвигаясь от Андрея. — Собирайтесь!
— Миха!
— С хуя ли?!
Они заговорили разом, сбились, переглянулись, как будто телепатически советовались, кому говорить первым. Наконец заговорил Миша.
— С хуя ли нам собираться? Надо посмотреть, подействует ли подавитель, и тогда уже суетиться.
— Тогда может быть поздно, — пробормотал Миха. — Вы не знаете, как у меня раньше гон проходил. С вами по-другому всю дорогу было.
— Почему что-то должно поменяться? — Андрей опять подполз к нему, обнимая, заземляя. — Ты тут, судя по запаху, с ума сходишь, так трахаться хочешь, а на меня не набросился. Так что слушай тему, мы никуда не рыпаемся, а ты попробуешь расслабиться и отдохнуть. Лады?
— Но… — хотелось возразить. Альфа внутри бесновался, не хотел оставаться без своих омег, возбуждение уже выматывало и не давало сосредоточиться, всё ещё не задавленный рассудок подсказывал — он может быть опасным для котят. Лучше перестраховаться. А ещё был голос, до отвращения напоминавший голос отца, твердивший, что Миха никчёмный альфа, раз не может толком позаботиться о своих омегах, только у такого калеча будут такие проблемы…
— Мих, — Андрей сжал его крепко, как мог, а потом и Миша обхватил его длиннющими руками, вжимаясь всем собой, не давая пошевелиться. — Ну хватит уже. Мы пока ждём, подействует подавитель или нет. Не загоняйся, давай ты лучше постараешься расслабиться.
— Вам нужно уехать, — попробовал посопротивляться Миха. Он должен позаботиться о котятах. Обязан. Даже если от одной мысли остаться сейчас одному кровь стыла, а зверь внутри бесился. Особенно поэтому.
— Херня, — отрезал Миша. — Мы, эт самое, типа вместе, семья. Нам нельзя расцепляться. Особенно, если кому-то хуёво, — Андрей хекнул, пряча улыбку в Михином плече. Да уж… совпало. Реально — хуёво. — Так что давай, займёмся твоим хуем, чтобы не отвалился раньше времени, а то Андрей не переживет потерю любимой игрушки.
— Не всё так плохо, — фыркнул Андрей. — У Михи ещё пальцы шикарные. Но такой хуй надо беречь, он всем хуям хуй.
Миху начало разбирать нервным смехом. В голове всё ещё шипело голосом отца про его никчёмность и жалкость, но он слабохарактерно сдался, оттягивая неизбежное, как ему казалось, расставание.
— Только если не подействует, — прохрипел он, сгребая обоих в объятия.
— Если не подействует, тогда и решим, — шепнул Андрей. — Я, если помнишь, в Купчино рос, а Миша умеет в бокс. А теперь, давай, попускайся, ты так много делаешь для нас, теперь наша очередь о тебе позаботиться. Пить хочешь?
Миха засопел, помотал головой. Ему хотелось не пить, ему хотелось другого: он опустил руку на член, провёл по нему с силой, прикрывая глаза. Слишком чувствительная головка, но даже так на мгновение стало легче. Миша перехватил его руку, не давая пошевелиться. Миха рыкнул недовольно, но Миша чувствительно прихватил его за шею.
— Ну нет, Миха, — ласково пожурил Андрей. — Так нельзя. Мы же не хотим, чтобы твой супер-хуй пострадал. Что нам делать, если ты себе его сотрёшь?
— Может, руки твои ебучие свяжем? — предложил, оскалившись, Миша.
Миха поймал его кипучий тёмный взгляд, и затылок стянуло мурашками. Перед отъездом Миша смотрел так же, когда трогал его… Там. Даже думать об этом было стыдно, потому что тогда Миха почти позволил немыслимое — и сам хотел такого неправильного, неестественного. От воспоминаний об этих мимолётных прикосновениях стало совсем жарко.
— Ну зачем же так жёстко, — мягко, словно кошачья лапа потрогала, возразил Андрей. — Миха ведь такой хороший альфа, он же не сделает ничего такого, особенно если его попросить. Правда же?
И Миха покорно кивнул.
— Такой хороший, сильный альфа, просто немного устал, перетрудился, — речь Андрея лилась сладким ручейком, омывая, поддерживая. — Так много заботится о своих омегах, такой большой, такой сильный, самый лучший. Тебе просто надо отдохнуть, Миха, а мы обо всем позаботимся. Ложись, давай сначала на спину.
И он подчинился, вытянулся во весь рост в гнезде, заёрзал, всё ещё чувствительный, перевозбуждённый.
— Надо просто немного подождать, — продолжал уговаривать его Андрей. — Ты весь напряжённый, как каменный, давай мы тебя разомнём?
И стало одновременно хорошо — и мучительно. Две пары рук гладили, мяли, сжимали его тело. Это не должно было быть лаской, но ощущалось именно как она, манящая, осторожная, неспешная, как обещание. Член всё так же ныл, яйца крутило, и всё же Миха мог сосредоточиться на чём-то ещё. На более ласковых прикосновениях Андрея, на более сильных, грубых — Миши. Закрыть глаза и угадывать, кто и где его сейчас касается. Мышцы рук и ног нехотя расслаблялись, осуждающие голоса в голове умолкали, он напитывался вниманием, жадно ловя все прикосновения, звуки и запахи. Вот котята целуются украдкой, вот спорят о чем-то шёпотом, вот в воздухе опять разливается аромат их общего возбуждения, вот опять целуются влажными, торопливыми поцелуями, вот возятся, вот по бедру хлопнуло членом — кажется, Мишиным, — и Андрей тихо захихикал.
Как же хотелось сейчас, вслушиваясь в их возню, разрядки. Но он обещал, Дюша попросил своего альфу, значит, надо потерпеть. Миха вздохнул и прикусил кулак, стараясь отвлечься.
— Не кушай ручку, — ласково зашептал Андрей, обнимая своими мягкими, небольшими ладонями его руку, заставая отнять её от рта. — Ты такой терпеливый, выносливый альфа, такой хороший, послушный. Давай мы тебе спину разомнём, да? Перевернись, пожалуйста.
И Миха опять подчинился. На мгновение, когда он пристраивал стояк, перед глазами вспыхнуло от болезненного возбуждения, но этого было мало, чтобы кончить. Зато как же хорошо стало — можно украдкой вжиматься в матрас, тереться грудью о простыни. Он довольно застонал от полноты ощущений.
— Ты же будешь хорошим альфой? — запустив руку в его шевелюру и поглаживая затылок, спросил Андрей и немного потянул за волосы. Его рука была ласковой, но неожиданно твёрдой — мурашки галопом пронеслись от головы до самого копчика, и Миха зажмурился от переполнившего его восторга. — Ты же не будешь шалить?
Миша где-то сбоку откровенно заржал, за что Андрей на него строго шикнул, и Миха от полноты чувств еле-еле выдавил из себя «нет» и для надежности помотал головой, ощущая, как ещё сильнее натянулись волосы.
— Хороший альфа, — мурлыкнул Дюша и уселся ему на поясницу. — У тебя такая спина напряжённая, так не пойдет. Миша, помоги мне.
И снова, как волны в море, по его телу заскользили прикосновения — сильные, ласковые, уверенные. Он опять слышал тихий шёпот, но не разбирал слов, влажные поцелуи, чувствовал возбуждение в их дыхании, случайных прикосновениях, влаге. И терпел, сдерживался, стараясь не тереться сосками и бёдрами о постель, а они трудились над его окаменевшей спиной и плечами, пока не стало просто невыносимо.
— Котята, — прохрипел он. — Пожалуйста…
— Ты позволишь нам позаботиться о себе? — Дюша, жаркий, с влажными бёдрами и стояком, подался вперёд, прижимаясь к его спине, давая ощутить свое возбуждение и живот.
— Д-да, — всё, что угодно, он позволит им всё, что угодно.
— Тогда, — Дюша слез с его поясницы, — приподними бёдра, повыше, ещё, да, вот так, молодец. Сейчас мы кое-что сделаем, только нужно тут поправить…
Он должен был что-то заподозрить, поза — на коленях, с упором на локти — говорила сама за себя, но Миха был слишком распалён и потерян, чтобы в полной мере осознавать происходящее. Он был словно окутан коконом прикосновений, изнывающий от возбуждения, нуждающийся в разрядке, и готов был исполнить всё, о чем попросят котята.
Смутная тревога мигнула тусклой лампочкой, когда Миша решительно подпихнул ему под живот несколько подушек, аккуратно устраивая его ноющее хозяйство так, чтобы яйца и член не зажимало.
— Какой же ты огромный альфа, — опять заговорил Дюша. — Какой роскошный альфа, нам с Мишей так повезло. Такой большой, такой красивый везде…
Его пальцы нежно-нежно погладили поджавшиеся яйца, и Миха протяжно застонал.
— Мы сейчас сделаем кое-что, что тебе должно понравиться, — заговорил хриплым, возбуждённым голосом Миша. — Это кое-что новое, мы с тобой такого ещё не делали, но ты нам — да.
— Ты очень талантливый в этом, — мечтательно добавил Дюша. — Так всегда стараешься.
— Но если не зайдёт — говори, — добавил Миша.
Миха не знал, как им ответить. Он всегда готов был сделать для котят всё, о чём они попросят, любой их каприз, лишь они оба были счастливы и довольны. Исполняя и потакая их прихотям, он чувствовал себя на своём месте. Но сейчас, сейчас он был готов на всё, лишь бы стало легче. Но как выразить всю ту бурю чувств, что удавкой сдавливала горло, заставляя разбегаться мысли?
На помощь пришли инстинкты, и он, не соображая, что делает и как это выглядит со стороны, прогнулся в пояснице, уткнулся лицом в руки и качнул бёдрами. За спиной тихо рыкнул Миша и охнул Дюша, они оба придвинулись ближе, обступили с обеих сторон, Мишины руки решительно развели ему ягодицы… Миху на мгновение пронзило даже не страхом, а осознанием, как это неправильно, грязно, он засипел, дёрнулся было, но тут два юрких языка закружили по его дырке, и из груди вырвался долгий стон.
Это было слишком, это было противоестественно, альфы так не делают, омеги так не могут, и всё же это происходило — и было умопомрачительно, до поджавшихся пальцев, хорошо. Котята ласкали, дразнили его так, как умели — они то лизали вокруг, то щекотали по очереди сжатые мышцы, то толкались кончиками внутрь, проскальзывая с каждым разом всё глубже и глубже, то тёрлись внутри друг о друга, а Миха мог только принимать и принимать. Он с трудом понял, что короткие, на одной ноте, прерывистые стоны — это он, это он так звучит, как будто омега в течке в порнухе, когда её ебут с узлом. Щёки обожгло стыдом, тело окатило возбуждением, и тут кто-то случайно проехался пальцем от яиц к его дырке — и это наложилось на то смутное, неясное, тревожившее ещё с отъезда, о чем он тайком думал.
— Хочу, — прохрипел он. — Хочу. Пожалуйста.
— Ммм? — Дюша поднял голову, руки Миши всё так же раздвигали его ягодицы, а язык как будто в насмешку продолжил жадно ласкать расслабившийся вход. — Чего ты хочешь, Миха?
— Внутрь, — простонал он. — Внутрь.
— Ты хочешь кого-то трахнуть? — маленькая рука ласково взвесила его яйца.
— Н-нет, — как же сложно, почему нельзя просто вложить то, что крутится в его голове, в их головы. Как сказать такое? — Вас, внутрь, — почти беззвучно просипел он, не умея объяснить иначе, чувствуя как на глазах выступают отчаянные слезы.
Андрей застыл. Миша замер и тоже поднял голову.
— Повтори, — охрипшим голосом приказал он.
— Я хочу вас внутри себя, — пытаясь сморгнуть слёзы, не поднимая лица и пытаясь побороть дрожь, уже громче ответил Миха.
— Всё, что ты захочешь, — нежно ответил Дюша и ласково погладил по спине, вдоль позвоночника. — Всё, что сделает тебя счастливым.
Облегчение поднялось из груди удушливой волной. Так стыдно и страшно было секунду назад, и как спокойно стало сейчас.
— Мих, — Миша отвалился от его задницы, подполз поближе, погладил по загривку, чмокнул в макушку, потрепал, заставляя прижаться к своему бедру. — Ну чего ты, Мих, посмотри на меня. Ты хочешь, чтобы мы тебя трахнули? Не вопрос. Только надо подготовить тебя, понимаешь, да? Ты как вообще хочешь? Чтоб мы по очереди…
— Вместе, — Миха поднял заплаканное лицо, внимательно вглядываясь, опасаясь увидеть отторжение и разочарование, но в глазах Миши было только горячее желание и нежность. — Спереди и сзади.
Миша с присвистом вдохнул воздух, Дюша тоже подполз, погладил по плечу.
— Ты самый лучший альфа, — прошептал он.
— Мих, — Миша взял его лицо в руки, стёр большими пальцами слезы с щек, коротко поцеловал один раз, друго, боднул лбом и зачастил, проглатывая окончания: — Мы сейчас как сделаем. У тебя сзади целка, да! И ты это, ну, не омега, понимаешь? Тебя как следует подготовить надо, ну, чтоб по красоте и приятно, а у меня дубина вместо хуя. Так что сзади будет Дюша. А я спереди. Норм план, да?
Миха кивнул, не зная, как выразить всю бурю эмоций, что гудела внутри него.
— Тогда давай, в позицию, — Миха напоследок жарко засосал его. — Сейчас устроим тебе секс-просвет.
Миха ничего не ответил, только опять спрятал лицо в руках, зажмурился, но прогнулся в спине ещё больше. Пусть видят, что он хочет, раз словами не может сказать.
Котята засуетились, откуда-то из-под подушек достали смазку. За спиной, у его задницы послышалась какая-то возня и потасовка, но всё закончилось так же быстро, как и началось — влажными поцелуями и тихими вздохами. А потом его ягодицы развели, и скользкий, толстый — Мишин! — палец обвел по кругу чувствительный вход и уверенно скользнул внутрь. Миху как молнией прошило от осознания — они это делают, они действительно это делают. В голову ударило тёплой волной, будто он натощак выдул стакан водяры, бёдра сами расползлись, он приподнялся на локтях, прогибаясь ещё больше, и толкнулся вперёд, жадно вжимаясь пахом в подушки.
— Миха, — по ягодице прилетело лёгким шлепком. — Ты обещал не шалить, — от строгого голоса Дюши аж живот свело судрогой. Но мягкая ладонь ласково погладила место, куда сама же ударила. — Ты такой терпеливый альфа, ты же потерпишь ещё немного?
И Миха застонал, запрокидывая голову, насаживаясь на палец Миши. Потерпит. Конечно.
— Да, — ответил он, жмурясь то ли от того, что нужно было терпеть, то ли от покалывания кожи на ягодице, то ли от того, как хорошо Миша трахал его пальцем. — Да.
И как в награду за эти мучения, Миша добавил ещё один палец, и это ощущалось уже иначе: было туго, чувствительно, особенно когда они раздвигались, но стоило задеть внутри какую-то особую точку, как под закрытыми веками вспыхивали искры, а внизу живота разливалось тёплое, тянущее удовольствие. А потом юркий язык дразняще обвёл растянутый вход — и Миха забыл как дышать. Разве можно вынести столько всего? Как же хорошо, почему ему так безумно хорошо?
— Вроде бы и достаточно, — низким, пробирающим до нутра голосом сказал Миша. — Но мы для надёжности ещё один добавим…
— П-пожалуйста, — выдохнул он, подставляясь, — ещё один палец.
— Потрясающий, — прошептал Дюша. — Ты потрясающий Миха, самый лучший…
От третьего пальца его растянуло так, что дыхание перехватило, но его никто не торопил, давая привыкнуть к непривычным, немного болезненным ощущениям. Руки подогнулись, от позвоночника прокатилась тёплая неотвратимая волна, было странно и больно, но сама боль казалась какой-то будоражащей, сладкой.
— Молодец, — всё тем же густым, обволакивающим голосом сказал Миша. — Ты готов для Дюши.
Тот только хихикнул, шепнул что-то Мише, от чего тот задышал возбуждённо, но смолчал, и его пальцы внутри Михи немного согнулись, растягивая ещё больше. А затем их не стало, и от тянущей пустоты он почувствовал себя таким открытым и уязвимым.
— Ты всё выдержал, — голос Дюши на пылающей коже ощущался мёдом. — Ради меня. Какой же ты выносливый альфа. Ты потерпишь ещё чуть-чуть, у меня не такой большой, как у вас с Мишей, но может быть сначала неприятно.
Миха раздражённо, нетерпеливо застонал, он чувствовал сосущую пустоту внутри, и только член его омеги мог её сейчас заткнуть.
— Я больше не могу, — прохрипел он. — Вставь мне уже.
Миша гыкынул, Дюша фыркнул, а потом придвинулся, облапал его задницу, с тихим востоженным вздохом помял ягодицы, свёл и развёл их, надавил на крестец, вынуждая шире расставить колени и опуститься ниже.
— Огромный альфа, — мурлыкнул Дюша. — Но как же мне пристроиться? Вот так, ниже, ещё ниже, да, вот так, обопрись о подушки больше. Хорошо, очень хорошо…
И наконец-то округлая, скользкая головка прижалась к его входу, толчок — и она проскользнула внутрь, наполняя и растягивая. Дюша вскрикнул, его руки сжались на бёдрах Михи. Его член ощущался иначе, чем пальцы Миши — не такой толстый, но плотнее, как будто твёрже, он растягивал нутро, и опять стало болезненно горячо и приятно томно. Андрей двигался медленно, но непрерывно, пока Миха не ощутил, как по заднице мазнуло волосами на лобке, а о промежность хлопнуло яйцами. И он нетерпеливо зарычал, мечтая, чтобы котята уже сделали что-то.
— Ты потрясающий, — отдышавшись, сказал Дюша, поглаживая его поясницу. — Так хорошо, Миха, внутри тебя так хорошо. Миш, — опять влажные поцелуи и постанывания. — Спасибо. Вам обоим. Мих, он так тебя хорошо подготовил, — опять жадные поцелуи — и Миша, взбудораженный, возбуждённый до предела, очутился перед ним.
— Ещё не передумал? — оскалился он, поглаживая член, а Миха только и мог, что смотреть, как завороженный, на крупную головку, и не сразу сообразил, что надо хотя бы головой покачать. — Тогда открой ротик и займись делом, — он провел членом по губам Михи, вложил головку в приоткрывшийся рот, обхватил ладонями голову и толкнулся на полдлины. — Вот так. Сча сыграем панк-рок!
Миха хмыкнул было, но именно этот момент котята стали двигаться, и он на мгновение забыл, как дышать и как его зовут. Дюша двигался медленно, тягуче, он явно сдерживался, немного смещаясь каждый раз, пытаясь подобрать правильный угол. Миша сходу взял резкий темп и, придерживая голову Михи, ебал его рот так, что на глазах выступили слёзы.
От этого контраста кружилась голова, он никак не мог сосредоточиться на чём-то одном, и от этого все чувства как будто обострились, ощущения наслаивались друг на друга, и его прошивало одной волной удовольствия за другой: вкус и тяжесть Миши, то, как его хуй скользит по языку, как он смотрит, то, как распирало сзади, как скользил внутри Дюша, его всхлипывающие вздохи и срывающийся шёпот про то, какой он, Миха, охуенный, послушный, сильный альфа.
И тут член Андрея проехался по тому самому месту, и Миха заорал, подался назад, насаживаясь. Кажется, он пытался сказать что-то вроде «ещё, так» — вряд ли его крики разобрали, но его поняли, и теперь каждый толчок приходился именно туда. Миха окончательно потерялся, подмахивая, насаживаясь и спереди, и сзади, он весь сделался сверхчувствительным, и внутри от каждого толчка Андрея и движения Миши скапливалась невыносимая тяжесть. Он метался, насколько мог, между ними двумя, отдаваясь двум омегам. Он, альфа, подставляется двум омегам, его берут две омеги, беременные от него омеги. У него вдруг с такой ясностью возникла в голове картинка, как это всё выглядит со стороны: он, огромный, мокрый, заплаканный, перемазанный в сперме, с откляченной задницей, его растянутый на Мишином хуе рот, хлюпающая от смазки, принимающая Дюшин член, дырка, покрытые испариной тела, округлые животы омег — и это стало той самой последней каплей.
Внутри как будто взорвалась сверхновая — и его пронзило, наполнило её осколками, и он кончил, долго, выматывающе сладко, не понимая, что происходит вокруг него.
Кажется, он отчалил на какое-то время, потому что когда он проморгался, по его подбородку обильно текла сперма, внутри сзади было скользко, пусто, и что-то текло по промежности и яйцам, а под ним самим было мокро и липко. Но он с облегчением чувствовал, как медленно опадает член, а мучившее его возбуждение нехотя отступает. Миха всё ещё удерживал его голову, поглаживая за ушами и буравя темным взглядом, его влажный член уже стал меньше, опав. Дюша со стоном вытянулся рядом, расслабленный и удовлетворённый.
— Ты восхитительный, — довольный, как ласкучий кот, сообщил он, пытаясь стереть с Михиного лица сперму. — Ты выжал нас досуха.
— А ты боялся, — Миша наконец отпустил его. — Давай мы тебя хоть оботрём — и спать. Всё остальное — потом.
Миха плохо помнил, что было после того, как его заставили скатиться с изгаженных подушек. Кажется, Миша ходил в ванную и смачивал полотенца, кажется, Андрей промокнул его лицо и грудь, пока Миша обтирал член, промежность и задницу. Он, обессиленный, отключился, чувствуя полное умиротворение.
***
Когда он проснулся в следующий раз, за окном царила темная июльская ночь — вот так, в туре, он пропустил все белые ночи. Разбудил его пронзительный звонок домофона и поднявшаяся суета — котята, тоже сонные и уставшие, не могли решить, кому идти открывать дверь, и пока он туго соображал, на цу-е-фа выяснили, что вылезать из гнезда придется Андрею. Он ловко перелез через Миху и Мишу, схватил первую попавшуюся футболку — Михину, с черепушками, — натянул через голову на голое тело и так пошел встречать кого бы там ни было, абсолютно не парясь, что одежда еле прикрывает ему жопу.
— Совсем охуел, — возмутился Миха, с трудом принимая сидячее положение. Задница сразу дала о себе знать ноющими ощущениями и непривычной, уязвимой чувствительностью. На него накатило осознание, что именно они творили, от смешанных эмоций спёрло в груди: — Бляяяя…
— Да ладно, — зевнул Миша. — Пусть курьер порадуется.
— К-какой курьер? — не понял Миха. Бля, Андрей — полуголый, пропахший сексом, и какой-то левый курьер?
— Пицца, я же пиццу заказал, — пояснил Миха. — После того, как с врачом поговорил. Вот они и довезли с хуй каким опозданием. Греть, наверное, придётся…
Миха его уже не слушал, выбираясь из гнезда, и, даже не одевшись, погнал в прихожую, где Андрей, балансируя коробками с пиццей, расплачивался с откровенно залипшим курьером-альфой.
— А, Мих, тебя разбудило? — как будто не замечая своего сердитого голого альфу, спросил он. — Вам спасибо за доставку, — и захлопнул за курьером дверь. — Раз уж ты тут — держи. Ты как себя чувствуешь?
— Я, — загруженный коробками пиццы Миха как-то разом подрастерял запал ругаться. — Нормально, кажется.
— А как твои, — Андрей прижался к его боку и по-хозяйски сжал ягодицу, — тылы? У тебя там так охуенно, я еле себя сдерживал, чтобы не разойтись.
Миха почувствовал, что густо — лицом, шеей и даже грудью — краснеет. Андрей нахмурился, убрал руку и отступил.
— Прости, тебе наверное…
— Мне понравилось, — сказать это оказалось гораздо легче, чем он думал. — Просто надо… Переварить это всё.
— Конечно, — Андрей опять прильнул к нему, погладил по животу и клюнул в плечо губами. — Думаю, нам с Мишей тоже. Но не смей закапывать себя, если что — говори. Миша тогда правильно сказал — мы семья, значит, должны помогать друг другу.
Миха моргнул, чувствуя как защипало в глазах, кивнул и поспешил на кухню, откуда уже слышался грохот посуды, а Миша вопрошал, где они — черти — потерялись и почему не несут жрать.
Им всем есть о чём подумать, и что-то они да придумают точно. И может, даже не в последний раз.
