Work Text:
Трасса М-4
Дорвавшийся до тела Яков — явление страшное: это буквально стихийное бедствие, локальный апокалипсис с гитарой наперевес и абсолютно, сука, ненасытным либидо.
Казалось бы — гастроли! Бесконечная вереница городов, сливающихся в одно серое пятно, прокуренные гримёрки, холодные вокзалы и гостиницы, где горячая вода — праздник, случающийся не на каждой улице. Нормальные люди в таком режиме выживают на спирту и силе воли, падают лицом в подушку при первой возможности и храпят так, что штукатурка сыплется. У таких на всякие сексуальные глупости сил толком не остаётся; только вот Яшка, кажется, был вконец ебанутой электростанцией, работающей на чистом энтузиазме и, видимо, на возможности доёбывать Ренегата двадцать четыре часа в сутки.
Они в отношениях — официально-неофициально, хер разберёшь, но скорее официально — уже пару месяцев. И если Реник в этом уравнении отвечал за ворчливое спокойствие и жалкие попытки сохранить лицо, то Яша отвечал за хаос. Ему нужно было всё и сразу. Ему, чертяке, нужно было трогать: щипать, гладить, кусать, прижиматься бедром, ловить взглядом — постоянно, ежеминутно подтверждать свои права собственности, ставить метки, как кот.
Парни, конечно, всё видят. Трудно, блядь, не заметить, когда два ваших гитариста сначала спорят до кровавых соплей, а потом переглядываются так, будто сейчас сожрут друг друга, или когда Яша, никого не стесняясь, лезет Саше под футболку «поправить ремень». Ага, ремень, конечно. Или когда на общей попойке Цвиркунов, игнорируя свободные стулья — неудобные, видите ли, — мостится к Ренику на колени. И уж тем более когда стены картонных провинциальных гостиниц ходят ходуном от их ночных «примирений», а наутро Ренегат прячет шею в воротник, проклиная всё на свете — и Яшу в частности.
Поэтому дружный панковский коллектив выработал единственно верную тактику — стратегическое игнорирование: Князь ржёт в кулак, Горшок закатывает глаза, Поручик, пару раз что-то пробурчав, в итоге просто делает вид, что этой гомогейской фигни перед его глазами не существует. Только Балу одобрительно вздёргивает бровь на каждое близкое взаимодействие, но этим всё и ограничивается; все молчат, никто не комментирует, потому что связываться с этим бешеным сгустком энергии, захапавшим себе неловкого дылду — себе дороже. Играет исправно, своим в доску парнем остаётся, и поржать, и побухать всё так же можно — и чёрт с ним. Долговязый такой. Совет да любовь, ё-моё.
И вот сейчас, когда автобус, надрывно гудя, режет фарами ночную тьму где-то между Воронежем и Ростовом-на-Дону, эта тактика проходит самую, сука, суровую проверку на прочность.
В салоне — спёртый, густой дух, который хоть ножом режь: смесь перегара (вчерашнего, сегодняшнего, да и, кажется, вечного), табака, въевшегося в обивку, и бензиновой гари. Все спят. Кто-то — кажется, Горшок — похрапывает на заднем ряду в унисон с Князем.
Только Яша не спит. Яша мучается.
А скука у Яши — это буквально физическая чесотка. Она зудит под кожей, крутит суставы, заставляет ёрзать на продавленном сиденьи, пытаясь найти положение, в котором ноги не затекают. Ноги девать некуда, места катастрофически мало, а рядом, раскинувшись настолько, насколько позволяет узкое пространство, дрыхнет Ренегат.
И вот Реник спит бессовестно крепко. Голова запрокинута, рот приоткрыт, нижняя губа чуть отвисла — зрелище не для глянцевых обложек, но у Яши от этого вида почему-то перехватывает дыхание. И тут же, мгновенно, накатывает волна раздражения: какого хрена, спрашивается? Почему Ренегат имеет наглость так сладко дрыхнуть, когда Яше скучно, тесно и хочется приключений?
Автобус ощутимо трясёт на очередной колдобине. Реник во сне морщится, сползает чуть ниже, и их колени соприкасаются — тепло, даже через ткань его штанов — горячо, пиздец.
Яша замирает. Косится на профиль Реника, едва различимый в полумраке. Внутри, где-то внизу живота, начинает тянуть — знакомо, сладко и требовательно, и скука мгновенно трансформируется в конкретную цель. Потому что если Яша не может уснуть, то и Ренегату спать совершенно необязательно! По крайней мере — спокойно спать.
Он медленно сдвигает ногу, плотнее прижимаясь бедром к бедру Саши. Надавливает, проверяет реакцию, но Реник только недовольно сопит и чмокает губами, не просыпаясь.
— Ну, сам напросился, — одними губами ворчливо шепчет Яша.
И кладёт ладонь на колено Реника — сразу уверенно, по-хозяйски; знакомое тепло тела пробивается через ткань под пальцами почти моментально. Яша выжидает пару секунд — водитель как раз врубает поворотник, мерзкий писк заглушает любые шорохи — и ведёт рукой выше, вдоль внутреннего шва, нарочито медленно.
Реник вздрагивает всем телом, дёргается, пытаясь рефлекторно сдвинуть ноги, захлопнуть ловушку, — не-не, поздно. Яша окончательно вклинивается рукой между его бёдер, плечом и локтем фиксируя положение. Попался.
Саша распахивает глаза — Яша видит в них мутное непонимание пополам с остатками сна — и судорожно вдыхает, собираясь возмутиться, может, даже гаркнуть, но Яша оказывается быстрее. Он подаётся вперёд, почти касаясь губами его уха, обдавая жаром, и мурлычет:
— Чш-ш-ш, — свободная рука больно впивается в предплечье Саши, удерживая на месте. — Тихо. Князя разбудишь — он тебе потом на лбу хуй нарисует…
Саша замирает, парализованный угрозой и чужой наглостью, и только растерянно моргает, пытаясь сфокусировать взгляд на ухмыляющемся в полумраке Яше. А рука Яши тем временем окончательно добирается до цели — уверенно накрывает пах и сминает ткань.
Там пока мягко, никакой боевой готовности — пока что. Но Яшу это только раззадоривает: через тонкую, застиранную ткань треников он чувствует этот вялый, тяжёлый вес в своей ладони и довольно фыркает. Да ещё и никаких пуговиц, никаких молний — ну просто подарок судьбы, а не штаны.
Саша пытается перехватить его запястье — пальцы у него всё ещё слабые спросонья, ватные, движения неловкие — и косит испуганным глазом в проход, туда, где на соседнем ряду, раскинув руки, дрыхнет Паша.
— Яш, ну ты чё? — шипит Реник, едва шевеля губами. — Тут же… Паша рядом, разбудим…
— Паша спит, — безапелляционно заявляет Яков, даже не думая останавливаться. Он просто стряхивает руку Саши, как муху бы стряхивал, и чуть крепче сжимает пальцы. — Ты слышь, как храпит?
— Я… Я не хочу щас, Ях, — бурчит Саша, потирая глаза, но как-то совершенно неубедительно.
Ну вот кого ты сейчас лечишь, родной?
— Да что ты? — шепчет Яша. — Я хочу зато… Реник. Блять, не ломайся, ёб твою мать… Ну пожалуйста…
Реник что-то мычит для вида, но совершенно не сопротивляется, когда Яша начинает двигать ладонью. Яша не лезет внутрь, нет — просто водит поверх штанов, медленно, с нажимом; ладонь у него уверенная, она скользит по трикотажу, ткань ёрзает, трётся о чувствительную кожу под ней… Саша давится воздухом, аж чуть выгибается, вжимаясь спиной в спинку кресла. Тело, предатель сраный, лишённое защиты плотной джинсы, отзывается мгновенно — кровь приливает вниз, член понемногу наливается тяжестью прямо в руке Яши.
— Во, хорошо, — шепчет Яша. — Кайф же, ну? Сань…
Реник стискивает зубы, бросает ещё один панический взгляд на Пашу, который, к счастью, только всхрапывает громче, и обречённо откидывает голову назад.
— Яш, сука ты, — выдыхает он, прикрывая глаза. — Вот чего тебе… Прямо сейчас приспичило, а…
— Привык, что мы по ночам трахаемся, — вот так просто шепчет Яков ему на ухо и тут же проводит языком по мочке.
Яков не врёт: привык настолько, что и его самого сейчас мучает уже довольно крепкий стояк. Организм у него пылкий, возбуждается по щелчку пальца, особенно вот сейчас, когда он Реника трогает. Только в отличие от Реника, сам Яша в джинсах, а джинсы — это тебе не мягкие треники, джинсы в такой ситуации — это, сука, тиски. Ткань грубая, шов врезается куда не надо, давит, но эта боль только подстёгивает и мешается с возбуждением. Острые ощущения, мать его.
Яша продолжает двигать рукой по чужому члену через ткань — пальцы ритмично водят вверх-вниз, сжимают и разжимают, реагируя на каждый рваный выдох Реника. Реник, блин, мальчик большой, отзывчивый, тоже охренеть какой возбудимый — и громкий. И когда надо, и когда не надо.
— Тихо, — шипит Яша. — Тише, тише…
Яша слышит — совсем рядом — как в груди у Саши клокочет звук, низкий, грудной стон, который вот-вот вырвется наружу и спалит всю контору к чертям собачьим. Пиздец. Вариантов нет. Яша дёргается вперёд, вжимаясь грудью в чужое плечо, и резко, влажно накрывает его губы своими. Затыкает, проще говоря.
Реник сначала замирает, будто током ударенный, а потом — то ли от безысходности, то ли от того, как больно уже возбуждение застилает мозги — подаётся навстречу. Стон, который чуть ли ненароком не предназначился всему автобусу, тонет в поцелуе, оседает где-то у Яши на языке — и это вкусно. Это, сука, так вкусно — смесь слюны, желания и адреналина от ситуации в целом, — что у Яши перед глазами коротко темнеет.
Он кусает Реника за нижнюю губу, тянет на себя, не прекращая наяривать рукой внизу. Ритм сбивается, становится рваным, жадным, ровно как и дыхание Сашки, который от его губ отрываться совсем не хочет, только дышит загнанно и кусается, лижется сам.
И самому Яше становится всё хуёвее. Эти губы Реника — сука, эти губы, как они уже выяснили, с удовольствием, хоть и со стыдом вытворяющие совершенно всякое — покоя ему давать не собираются, напоминают про все их эксперименты разом; ещё и джинсы теперь врезаются в пах, сжимают стояк так, что искры из глаз сыплются. Яше мало просто трогать Реника, ему, блядь, нужно и ответное участие. Срочно.
Не разрывая поцелуя, Яков вслепую шарит свободной рукой, перехватывает ладонь Реника — ту, что бестолково комкает обивку кресла, — и рывком, грубо дёргает её на себя, вжимая в свою ширинку.
Саша едва слышно мычит в поцелуй, дёргается, и Яша отрывается от его губ — мокрых, припухших, — только чтобы выдохнуть:
— Сань, ну пожалуйста… — почти умоляюще, но Реника упрашивать не нужно.
— М-гм-мм, — тянет он на грани скулежа какого-то, сжимая ладонью его пах.
В голове Яшки ставится восторженная галочка напротив ачивки «голландский штурвал» — прекрасно. Хоть настоящим голландским штурвалом это и не назвать, он такой, на полшишечки, несмотря на то, что их шишечки ого-го как дымятся. Яков бы, честное слово, из штанов бы с удовольствием выпрыгнул, да и Реника вытряхнул, но какие-никакие правила приличия в буйной башке всё ещё существуют. Их задорно храпящие друзья вокруг — парни, конечно, понимающие, но у всего есть грани, через которые переходить не стоит. Не готовы они пока к эксгибиционизму.
Синхронность у их импровизированного оркестра, конечно, хромает на обе ноги (руки, то есть), но кого это вообще ебёт в четыре утра на трассе М-4? Главное — процесс. Главное — это тяжёлое, сбитое дыхание в унисон и руки, которые своё дело делают.
Яша чувствует, как под тонкой тканью треников член Реника дёргается, наливается той самой твёрдостью, за которой обычно следует фейерверк — и надрачивает ему всё усерднее. И это, сука, заводит едва ли не сильнее собственных ощущений: власть. Чистая, незамутнённая власть над этим большим, неловким телом, которое сейчас плавится и течёт в его руках, забыв про стыд, про Пашу, вообще про всё на свете.
А сам Реник — о, Реник старается. Он мнёт, трёт, гладит Яшин член через джинсу с таким усердием, будто пытается огонь добыть, не иначе. Яшка чувствует, как пуговица впивается в живот, как шов натирает, но это какая-то правильная, нужная боль — она отрезвляет ровно настолько, чтобы не начать подвывать в голос, но подстёгивает так, что в глазах пляшут цветные мушки.
— Давай, — сипит Яша ему в губы, кусая, слизывая слюну. — Ещё… Блять, Саш, хорошо как…
Реник только мычит что-то нечленораздельное, мотает головой, вжимаясь затылком в подголовник. Его ладонь соскальзывает, цепляется за ремень, снова возвращается на ширинку — движения хаотичные, рваные. Ему бы сейчас кожей к коже, ему бы, бедняге, нормально взяться, а не гладить эту грубую джинсу, как неловкий школьник на первом свидании, но… Имеем что имеем.
И вот в этот самый момент, когда разрядка маячит где-то совсем рядом — дразнит, дрянь, обещает золотые горы, — мироздание вдруг решает, что порнографии на сегодня достаточно.
Автобус дёргается, как паралитик, клюёт носом и начинает сбрасывать скорость.
Гул мотора меняет тональность — с монотонного ворчания переходит на низкий, утробный рокот, от которого вибрирует пол. Инерция тянет вперёд, Яша едва успевает упереться коленом в спинку переднего кресла, чтобы не завалиться на Реника окончательно.
— Блять, — выдыхает он, замирая, и его рука на члене Реника останавливается — рефлекторно, резко.
В салоне с мерзким щелчком вспыхивает свет.
Неяркий, конечно, дежурный — такой тусклый, мертвенно-желтый, но после уютной интимной темноты он бьёт по глазам, как прожектор на допросе, не иначе.
— Санитарная остановка! — хрипит водила в микрофон. — Пять минут. Мальчики налево, девочки направо. Кому курить — валите быстро.
Пиздец. Ну просто, сука, эталонный пиздец.
На соседнем ряду тут же возится Паша, громко, со вкусом чмокнув губами и что-то пробормотав. Где-то позади Князь зевает так, что челюсть хрустит — в общем и целом, салон оживает от одного слова «курить». Люди — эти сраные, неуместные сейчас люди, какими бы друзьями они ни были, но сейчас вот это оживление вообще не к месту — начинают шевелиться, кряхтеть, потягиваться, возвращаясь из мира снов в суровую реальность российских дорог.
Реник едва ли не каменеет — не в том смысле, в каком хотелось бы, а от тревоги. Он дёргается, пытаясь вырвать руку, спрятать своё возбуждение, натянуть на себя шапку-невидимку, провалиться сквозь пол — что угодно, лишь бы не отсвечивать, но Яша его удерживает на месте.
— Не дёргайся, — шипит он сквозь зубы, едва шевеля губами. — Смирно сиди, идиот…
Он быстрым движением накрывает их переплетённые руки и всё ещё торчащий (во всех смыслах) пах Реника краем своей кожанки, которая очень удачно валяется комом рядом с окном. Всё, спрятал. Замаскировал, блядь. Теперь со стороны это выглядит… Ну, допустим, просто как дружеские посиделки. Очень тесные дружеские посиделки.
Мимо них по проходу, шатаясь со сна, как зомби, бредёт Горшок. Он трёт лицо ладонями, бормочет что-то нечленораздельное и даже не смотрит в их сторону. Яша провожает его напряжённым, немигающим взглядом, готовый, если что, кинуться и перегрызть глотку. Ну или соврать что-нибудь гениальное.
— Идём? — раздаётся над головой ехидный голос.
Ёб твою мать, Балу.
Яша медленно, очень медленно поднимает взгляд. Шура стоит рядом, потягивается, хрустит спиной и хитро, по-лисьи щурится. Он видит. Он, сука, точно видит — и красные рожи, и сбитое дыхание, и эту странную кучу-малу под курткой.
— Не, — бросает Яша. Голос звучит на удивление ровно, хотя внутри всё клокочет от адреналина и желания кого-нибудь пиздануть. — Мы пас. Спать будем.
Балу хмыкает. Его взгляд скользит по Яшкиной напряжённой позе, по Ренику, который старательно изображает мебель, по куртке… Уголок его рта дёргается в ухмылке.
— Ну-ну-у, — тянет он многозначительно. — Спать… Смотрите не вспотейте там… во сне. А то продует.
Ёб твою мать, Балу, ещё раз.
Тот уходит, что-то вальяжно насвистывая. Дверь автобуса с шипением открывается, впуская внутрь холодный, отрезвляющий ночной воздух, и народ вываливается на улицу.
Салон пустеет. Секунда, две, три… Водитель тоже вылезает размять ноги.
— Ты идиот, — выдыхает Реник, глядя на Яшу широко распахнутыми глазами. — Нас чуть не спалили.
— Чуть-чуть не считается, — скалится Яша, и Реник отчётливо видит, как в его глазах горит тот самый бешеный, дурной огонь. Страх? Да шёл бы он. Азарт — вот что сейчас рулит. — Зато теперь…
Он сдёргивает куртку, открывая себе любимый вид на чужой стояк.
— Штаны снимай. У нас пять минут, Реник, давай…
Реник не спорит. Какое там, нахер, спорить, когда в паху пульсирует так, что в ушах звенит, а времени — кот наплакал? Пять минут… Триста гребаных секунд до того, как этот салон снова наполнится запахом дешёвых сигарет и топотом, прежде чем все соизволят снова улечься спать.
Он возится с резинкой — руки дрожат, пальцы путаются — и с судорожным вздохом стягивает треники вместе с бельём ниже, высвобождая член.
— Во, — выдыхает Яша. — Вот так…
Он сам, не тратя времени на рассусоливания и лишние просьбы, дёргает молнию на джинсах вниз и тут же тянется к Ренику.
Смазки под рукой нет, но и хрен с ней, у них тут не спа-салон. Яша плюёт на ладонь — смачно, густо — и тут же обхватывает член Саши. Влажный звук в тишине пустого автобуса кажется особенно громким, но это только подстёгивает. Время идёт.
— Давай, — шепчет Яша, начиная двигать рукой. — Давай, Саш, давай…
Реник, залитый уже краской возбуждения до ушей, тупит — Яше приходится второй рукой схватить его ладонь и пристроить на свой член. Реник отмирает с каким-то сдавленным стоном, сам толкается в чужую ладонь, начиная двигать рукой на его члене — и начинается гонка. Нет, не гонка, а марафон на выживание.
В голове у Яши тикает таймер: четыре минуты, три… Они дышат загнанно, сталкиваются коленями, локтями, лбами. Яша бросает взгляд на лицо Реника — раскрасневшееся, с закушенной губой — и его кроет. Потому что смотреть на это невыносимо — нужно пробовать, ещё и ещё.
Яша рывком подаётся вперёд, едва не боднув его лбом, и жадно, порывисто целует — наверное, почти больно, вылизывая, кусая, глотая чужое сбитое дыхание. Даже на поцелуй не похоже, скорее на попытку сожрать друг друга за оставшиеся секунды.
Их руки внизу не останавливаются ни на мгновение — наоборот, от этого поцелуя ритм сбивается в какую-то совсем уж дикую, рваную пляску.
Две минуты.
Реник задушенно простанывает в поцелуй. Его член под пальцами Яши набухает уже до предела, бёдра дрожат, и Яша ускоряет движения, переходя на совсем жёсткий темп — вверх-вниз, закрутить в ладони головку, сжать, снова вниз, вверх…
— Давай, давай, — подначивает он жарким шёпотом. — Давай, Саш, да, давай… Такой ты красивый, большой такой…
— Бля, — Реник едва ли не всхлипывает, — сука, с-сука…
Вскидывая бёдра, он кончает — заливает спермой Яшину ладонь, сбитые в коленях треники, кожанку несчастную… Похуй, разберутся потом, ототрут уж как-нибудь. И у Реника, на удивление, всё ещё соображает голова, потому что руки с члена Яши он не убирает, только немного замедляет движения, зато сжимает крепче; но Яше бы сейчас наоборот чего побыстрее. Секунды в голове бегут, не отпуская, и оставаться вот так, с неразрешённым возбуждением, аж до момента, пока вся грядущая возня в автобусе не уляжется, сейчас смерти подобно.
Поэтому он просто накрывает ладонь Реника своей — и, стискивая зубы, сдавленно стонет. Так ещё круче. Он сам его направляет, задавая тот ритм, который ему нужен — быстрый, рваный, кожей к коже, мозолями к горячей плоти, совсем, совсем немного ещё; Реник рядом всё так же сбито дышит, смотрит на него осоловевшим от разрядки взглядом, и пальцы сжимает крепче.
Это всё длится всего несколько секунд — секунд, растянутых в вечность. Яша делает ещё движения три чужой рукой по своему члену, и — всё, кончает. Хорошо так, болезненно-сладко, с глухим стоном, который тонет в плече Реника. Толчок, ещё один… Сперма точно так же пачкает живот, пальцы Саши, край джинсов — да и хер с ними.
Яша резво вжимается с последним влажным поцелуем в губы Реника, слыша только стук крови в висках и… Звук шагов снаружи.
Ноль минут.
Голоса, смех, шуршание гравия — возвращаются. Яша подрывается, как ошпаренный, мгновенно выпадая из нирваны в суровую реальность.
— Подъём, — шипит он, пихая Сашу в бок, — одевайся, давай, быстро!
Реник, всё ещё какой-то чумной — и всё такой же сонный, — с расфокусированным взглядом, судорожно натягивает бельё и треники назад. Яша кое-как застёгивает ширинку, прикрывая мокрые пятна на одежде той самой многострадальной кожанкой.
Руки липкие, вытереть нечем — вообще, сука, нечем! Впрочем, Яша, недолго думая, вытирает ладонь о велюровую сторону спинки переднего кресла — в темноте хер кто заметит, а кому-то потом сюрприз будет, — и падает обратно на сиденье, принимая максимально расслабленную позу. Сижу, значится, примус починяю, никого не трогаю…
Дверь автобуса открывается. В салон с шумом и ленивым смехом вваливаются Горшок, Князь, Балу, Пор, Паша — вся гурьба, весёлые, словно, заразы, взбодрившиеся. А вот Яшу ужасно клонит теперь спать.
— О, да вы не спите? — искренне удивляется Поручик, протискиваясь мимо них к своему лежбищу. — Думал, спите…
От него отвратительно несёт табачищем, но этот запах сейчас даже как-то… Отрезвляет. Но Яша только демонстративно морщит нос, мол, спал я, это вы меня разбудили…
А на самом деле сидит ни жив ни мёртв, чувствуя, как сердце едва успокаивается, а джинсы неприятно, но так, заразы, сладко липнут к коже. Реник рядом красный, как рак — хорошо, в темноте не особо видно, — утыкается лбом в стекло, делая вид, что увлечённо изучает пейзаж (которого, блядь, нет, там темень непроглядная и грязь).
Теперь и Балу, проходя мимо, кидает на них короткий, но такой, сука, понятливый взгляд, ухмыляясь, что Яше хочется показать ему фак. Но сил нет. Руки, ноги — всё ватное, тяжёлое, удовлетворённо разморённое.
Спать хочется смертельно. Но организм, скотина такая, вдруг вспоминает, что калории-то потрачены, не то чтобы нехило, но…
Автобус фыркает, двери закрываются, отсекая холодный мир, и они снова трогаются. Яша сползает по спинке вниз, задевая плечом всё ещё напряжённого Реника, лениво чешет нос той самой рукой, которой минуту назад творил историю, облизывает губы и выдаёт абсолютно спокойным, сонным тоном, обращаясь к Михе:
— Слышь, Мих. У тебя там сухарики остались? А то жрать охота — пиздец…
