Chapter Text
вечерами город — большой костер. дождь несется по козырькам
ей досталось, младшей из злых сестер, неисправное из зеркал.
не летает коршуном над страной, не поёт о звезде любой
но когда заглянешь в него, оно отражает чужую боль (с)
Все, что вы скажете, будет исковеркано чужим больным разумом и использовано против вас! (с)
Кто расскажет, как это — быть героем? (с)
Профессор Персиваль Грейвз остановился так резко, что студенты, идущие позади, едва не налетели на него, лишь в последний момент успели расступиться, оттоптав друг другу ноги. Они обогнули замершего профессора, недоуменно заглядывая ему в лицо, и ушли по своим делам, быстро потеряв к нему интерес. Грейвз оглядывался, пытаясь выцепить в толпе мелькнувшее всего на секунду странно знакомое лицо, которое привлекло его внимание.
Ежедневно Грейвз встречал чуть ли не тысячи людей, у него была хорошая память, и многих он прекрасно помнил, мысленно раскидав их по категориям «мои студенты», «чужие студенты» и «хрен пойми кто». Лицо, которое мелькнуло на секундочку и тут же пропало, показалось ему очень знакомым. Настолько знакомым, что Грейвз должен был непременно знать обладателя лично, по имени, но он, - и в этом он был точно уверен, - этого человека не знал.
Чувство было сродни дежавю - неприятное и пронизывающее, оно заставляло усомниться в собственной адекватности. Грейвз поморщился, поправил шарф и неторопливо отправился к университетской парковке.
В воздухе уже ощущалась поздняя осень, неизбежная, но еще недостаточно стылая, чтобы спешить к машине со всех ног, кутаясь в пальто. Он в принципе никуда не спешил, дома его никто не ждал, кроме рыбки в большом круглом аквариуме.
День был еще в самом разгаре, здание университета гудело, словно было ульем, до крышки набитом пчелами. Только пчелки – трудолюбивые и неглупые насекомые, а студенты – ленивые уебаны, на которых даже жалко тратить время.
Грейвз увидел белую вывеску кофейни, которая недавно открылась рядом с кампусом. Про это местечко он уже успел услышать, будто бы оно уютное, авторское, теплое и ламповое. Раньше Грейвзу было как-то не по пути, но теперь он решил зайти и выпить кофе.
Он скромно остановился в конце небольшой очереди, заинтересованно рассматривая обстановку, но кто-то из середины очереди обернулся, заметил его и принужденно поздоровался. Грейвз ответил кивком и кривой усмешкой, и через минуту уже оказался в самом начале.
- Благодарю, - почти промурлыкал он, развлекаясь.
При желании, конечно, можно было впаять ему крошечное злоупотребление служебным положением, но Грейвз сомневался, что хоть кто-нибудь посмеет даже заикнуться, а студенты его откровенно боялись.
Не без причины, хотя Грейвз не кусался и очень редко повышал голос. Он просто требовал от них ровно столько, сколько требовали в свое время с него самого. Разве он виноват в массовой деградации? Определенно нет.
К своему темно-синему Доджу Челленджеру Грейвз шагал уже совсем в другом настроении. Кофе грел ладонь даже через перчатку и картонный стакан, и пах очень даже неплохо. Грейвз уже предвкушал приятный отдых, вкусный ужин и… черт, а ведь уже четверг!
День стал намного лучше, чем был еще полчаса назад, когда Грейвз, еле живой от усталости, отчитал последнюю лекцию, собрал бумаги в кожаный портфель и вышел из аудитории на почти подгибающихся ногах.
Он сел на водительское место, откинулся затылком на подголовник и закрыл глаза. Грейвз прекрасно знал, какие о нем ходят слухи - что он чудовище и тиран, и уже всех затерроризировал своими придирками и требованиями. Впрочем, сам Грейвз считал их вполне разумными и справедливыми. Чего никто о нем не знал – как же Грейвз уставал каждый день, пытаясь втемяшить в эти ленивые, а зачастую и тупые головы хоть что-то из того, что им пригодится потом. Если пригодится, конечно.
Из нынешнего потока он выделял всего одну светлую голову – Тину Голдштейн. Из нее мог получиться прекрасный криминалист, хотя бы уже потому, что Тина не тешила себя иллюзиями, навязанными современными сериальчиками.
Криминалистика – это не увлекательные погони в развевающемся пальто под взрывы машин и стрекотание вертолета CNN над головой. Это, в первую очередь, напряженная умственная аналитическая работа, почти предвиденье, но на научном уровне. Чтобы поймать преступника, который действует чуть умнее спонтанного уличного воришки, надо мыслить как преступник, а большая часть курса, похоже, мыслила исключительно о том, где бы развлекаться по ночам и чем бы ужраться до невменяемого состояния.
Грейвз похлопал по карманам пальто и достал электронную сигарету. По салону Доджа поплыл ванильный пар. Грейвз до последнего не верил, что сумет слезть с сигарет: он с семнадцати лет курил, и даже бросал несколько раз, да как-то срывался, а тут не иначе чудо свершилось. Не то чтобы была особая разница, но проще держать в бардачке или кармане пальто вейп, и менять ему регулярно картриджи, чем постоянно бегать за сигаретами, перекладывать пачки из кармана в карман, терять и находить зажигалки, и вот это все.
Грейвз выдохнул, взял стакан и с наслаждением отпил кофе. Настроение постепенно выравнивалось, усталость отступила. Рабочий день окончился, сладкий кофе грел изнутри, в воздухе разливался аромат ванили, который у Грейвза почему-то всегда ассоциировался с надеждой. Ну и самое главное… четверг – день Обскура.
По четвергам Обскур выкладывал ролики на своем канале на Ютубе. И вот уже сорок вторую неделю подряд Грейвз заходил на его канал и слушал Обскура.
Вообще, он заходил и в другие дни, не только в четверг, у него было много любимых роликов, которые он смотрел с удовольствием. Его любимый – тридцать четвертый, и еще тридцать шестой, частенько он пересматривал двенадцатый, и еще сдвоенные двадцать четвертый и двадцать пятый.
Старые выпуски Грейвз знал наизусть, иногда даже отключал звук и просто смотрел, как Обскур двигается, улыбается, увлеченно разводит руками и жестикулирует, когда тема захватывает его с головой.
В двадцать втором выпуске, про Сизифа, Обскур впервые появился с накрашенными глазами.
- Я тут типа решил поменять имидж, - с веселым смущением сообщил он. – Надеюсь, вам нравится, чувачки, потому что мне – уж точно нравится!
Подкрашенные глаза ему очень шли, хотя поначалу он управлялся с черным карандашом не очень умело. Но очень быстро научился. Во время этого выпуска Грейвз впервые поставил на паузу и отдрочил прямо за ноутбуком. Не мог думать ни о чем другом, только об этих выразительных, больших глазах, таких темных, смешливых, в смазанных следах карандаша.
Обскур называл свои ролики, полные матерщины, шуточек и отвлеченного трепа, «просветительной деятельностью». В каждом новом выпуске Обскур пересказывал мифы и легенды, исторические анекдоты и заплесневелые события дремучих годов, и все это в его интерпретации переставало быть скучным и замшелым, и становилось очень увлекательным.
Грейвз выучил мягкий говор и странный, будто бы французский акцент Обскура. Знал, что Обскур любит жестикулировать, любит футболки с идиотскими надписями, и когда смеется – непередаваемо восхитительно жмурит глаза и морщит нос. Грейвз не знал, как зовут Обскура, но понятно же, что как-то совершенно иначе. Ничего личного Обскур о себе не выдавал даже мельком.
Он был страстным фанатом истории, и, судя по футболкам, любил вселенную DC, за его спиной иногда открывался ужасный бардак, который мог быть только в комнате студента, но всего этого было мало, чтобы вычислить и найти Обскура в реальной жизни. А Грейвз бы этого очень хотел.
Влюбиться по уши в мальчишку, который младше лет на пятнадцать и существует только на Ютубе – это было мощно. Словно какое-то наказание, словно издевательство над собственными принципами, и тем не менее, это случилось.
Грейвз честно пытался управлять собственной жизнью, но после того взрыва, после злосчастной травмы спины у него все пошло наперекосяк, будто он не только раскрошил себе половину ребер и здорово повредил внутри все, что только мог, а сломал собственную жизнь, и пошла она по какому-то иному пути. Он до сих пор не мог понять, куда его ведет эта тропа, но на ней было достаточно… одиноко.
Грейвз загнал машину на подземную парковку, поднялся на лифте на самый верх, в свой лофт, захлопнул тяжелую дверь, оббитую сталью, и устало стащил шарф. Энергия, так любезно одолженная кофе, окончательно иссякла. Грейвз бросил ключи в кривобокую вазу - постыдную память о его случайном визите в кружок керамики. Скинул ботинки, расстегнул пальто и практически рухнул на диванчик у двери.
Несколько минут он прислушивался к звукам дома: в аквариуме шумел насос, тикали часы над кроватью, гудел холодильник, едва слышно свистел ветер в окнах, что выходили на северную сторону, раскачивал белые и желтые оригами, насаженные на нитки, свисающие с потолочной балки. На противоположной стене торчали из большой доски дартса метательные ножи, и один, самый тяжелый, должно быть утром вывалился на пол, не удержавшись в доске.
Грейвз посмотрел на свои ступни, обтянутые черными носками. Ступни шевелились, под тканью носков подгибались пальцы. Это зрелище настолько завораживало и увлекало, что Грейвз не сразу осознал, что ведет себя не совсем нормально.
Он неохотно скатился с дивана и начал раздеваться, мимоходом достал из морозилки контейнер с полуфабрикатами и равнодушно посмотрел на упаковку.
- Сегодня у нас рыбная котлета и овощи, - безразлично проговорил Грейвз, потом посмотрел на белую рыбку, плавающую в аквариуме, и улыбнулся.
- Тебе как всегда, приятель, - сообщил он, вытащив крупную замороженную тигровую креветку.
Гринди набросился на нее со страстью пираньи, потому что Гринди и был пираньей – маленькой зубастой пираньей-альбиносом, единственным живым существом, которое ждало Грейвза домой. Хотя, конечно, Гринди никого не ждал, он был тупенький, злобный и очень прожорливый, вряд ли он вообще осознавал наличие хозяина в собственной рыбьей жизни. Но лучше так, чем вообще никого.
Пока ужин доходил до кондиции, Грейвз включил планшет и на всякий случай проверил канал Обскура. Обычно тот выкладывался поздно вечером, но вдруг… Нового выпуска не было.
Грейвз принялся листать новости и даже присвистнул, вычитав, что в очередном колледже мальчик расстрелял одноклассников из лука, словно какой-то долбаный Робин Гуд.
- Скоро и у нас кто-нибудь ебу даст, - пробормотал Грейвз, поморщившись.
Микроволновка пискнула, отвлекая его от кровавых подробностей. Грейвз достал пластиковый поддон, аккуратно снял упаковку, вооружился вилкой и принялся ужинать.
Над столом, в рамке, висел огромный постер фильма «Зодиак», с автографом Джейка Джилленхола. Раньше рядом с афишей была еще большая пробковая доска, куда Грейвз крепил вырезки из интересных и запутанных дел ФБР, но потом не выдержал и снял. Только душу травить… в ФБР ему больше не вернуться. Не пригоден.
Грейвз на секунду ощутил себя так, словно у него разом заболели все шрамы, все сломанные и выбитые кости. И сильнее всего болел позвоночник, которому досталось сполна.
Минутная стрелка медленно и неохотно ползла по циферблату. Грейвз достал вейп и принялся курить, запивая кофе, пролистал новости, проверил почту, несколько раз заглянул на канал Обскура, однако там не было никаких изменений.
Грейвз помыл посуду и выбросил грязный пластиковый поддон в мусорное ведро. Несколько минут с отстраненным любопытством наблюдал, как Гринди наматывает круги по аквариуму. Грейвз несколько раз пытался подселить к Гринди других рыбок, но Гринди был убежденный каннибал: он жрал и маленьких рыбок, и больших тоже, сожрал пиранью-девочку с абсолютно такой же равнодушной жестокостью, с которой до этого сожрал пиранью-мальчика. В общем, с компанией у него так и не сложилось… как и у самого Грейвза.
Грейвз поднял с пола упавший метательный нож, выдернул остальные ножи и принялся расхаживать туда-сюда, задумчиво и не глядя швыряя их в доску. Потом, когда ножи закончились, Грейвз вспомнил, что у него оставалось еще одно верное средство от скуки.
В свое время, когда его жизнь бесповоротно сломалась, он пробовал всякие занятия и чудил по-полной, лишь бы не сидеть взаперти дома. Ходил на йогу, правда, случайно попал на занятия для беременных. Рисовал пастелью и углем. Учился лепить из полимерной глины, но оттуда его выгнали на первом же занятии, потому что Грейвз, будучи в депрессии и помраченном сознании, сумел слепить только очень достоверный мужской половой орган. Набил большую татуировку на спину, пытаясь скрыть шрамы, а потом так увлекся, что забил правое плечо полинезийским трайблом до самого локтя.
Он перепробовал кучу всяких занятий и тренингов по саморазвитию, и даже удивительно, как в самом деле не тронулся умом, пока его заносило то на квиллинг, то в студию стриптиз-танцев. Правда, от попыток познать себя была какая-никакая польза, к примеру, вот, научился вязать носки. Очень полезное и медитативное занятие.
Грейвз порылся в шкафах и, наконец, нашел на дальней полке оранжевый клубок с воткнутыми в него спицами. На спицах уже было провязано несколько сантиметров чего-то, что больше походило на дырявый презерватив для кашалота, чем на носок. Грейвз поскреб затылок спицей и решил, что хуже уже не будет.
Он включил старый выпуск Обскура, устроился перед ноутбуком удобней, подложив под спину подушку, и принялся старательно чередовать лицевые и изнаночные петли. Ему никогда не надоедало слушать Обскура, хотя каждый ролик Грейвз уже видел много раз.
Он посмотрел еще несколько выпусков, обновил страницу и даже вздрогнул от радости, увидев, что появился новый ролик.
- История Прометея? – удивился Грейвз, моментально отложив свой несчастный носок и напрочь о нем позабыв.
Он включил ролик, открыл его на полный экран, и принялся смотреть.
- Привет, чувачки! – жизнерадостно проговорил Обскур. – Сегодня я расскажу вам о том, кто страдал за нас! И, сюрприз, это не Иисус! Устраивайтесь поудобнее, ребятки, в моей новой истории будет немножко орнитологии, немножко сыроедения, капельку гуро и самую малость – о том, как важно дарить на свадьбу правильные подарки!
На это раз Обскур выбрал футболку с игривой надписью: «Смотреть – смотри, трогаешь – плати!», Грейвз ее уже видел, в одиннадцатом выпуске, кажется. Впрочем, он рассмотрел футболку только во второй раз, когда, досмотрев до конца, тут же запустил ролик снова. Теперь он слушал внимательно, подвинул к себе блокнот и кое-что записал, пока Обскур, сияя глазами, улыбаясь и жестикулируя, вел свою передачу.
Два выпуска назад Обскур появился на экране с дурацкой короткой стрижкой, которая ему совершенно не шла, уродуя его симпатичное, скуластое лицо.
- Да-да, - мрачно проговорил Обскур, нахохлившись и сложив руки на груди. – Выгляжу как дебил, знаю. Привет, чувачки, надеюсь, у вас был куда лучший день, чем у меня… Должен признаться, это была очень плохая идея – сменить парикмахера!
Он тяжело вздохнул, взял откуда-то из-за пределов кадра бордовую бейсболку и нацепил на голову почти до самых глаз.
- Так гораздо лучше… наверное. Уверен, мой микроскопический друг, да-да, я о тебе, моя хтоническая зараза, ты наверняка выпил бокал колы за здоровье и кривые руки моего нового, и теперь уже бывшего стилиста. Его зовут Мигель, можешь послать ему букет цветов!
Вообще, выпуск был грустный, хотя Обскур даже пытался шутить. У него были такие тоскливые глаза, что Грейвз впервые не стал его дразнить. Не то чтобы он придерживался каких-либо соображений чести, но втыкать булавки остроумия в павшего духом Обскура – это было… все-таки недостойно, словно пинать ногами бессознательное тело. Никакого удовольствия, никакой отдачи.
Но вот прошло две недели, волосы у Обскура немного отросли, а может он научился их зачесывать иначе. По крайней мере, он больше не выглядел пятнадцатилетним приютским сиротинушкой. Да и вообще - ожил, заулыбался, глаза снова сияли, и он снова тянул слова со своим непередаваемым акцентом, который Грейвз считал просто восхитительным.
Грейвз посмотрел ролик второй раз и запустил его снова. Низ живота предвкушающе отвердел, в штанах стало тесно, но вечер только начался, поэтому Грейвз не стал делать себе никаких попущений. Он внимательно рассматривал Обскура и неизменный бардак у того за спиной, потом остановил запись на середине, выдохнул, подвинул ноутбук ближе, размял пальцы и приступил к своему любимому занятию – доведению Обскура до белого каления.
- Шлиман, детка, проведи уже раскопки в своей комнате, - посоветовал Грейвз. – Через пару недель в твоем мусоре может возникнуть разумная жизнь.
Не прошло и минуты, как Обскур ему ответил:
- И почему я не удивлен, что ты уже тут, Гринди?
Когда Грейвз только пытался зарегистрироваться, все варианты, которые приходили ему в голову, уже были заняты. Грейвз едва не озверел, но тут его взгляд упал на рыбку, сосредоточенно наматывающую круги по аквариуму.
- Гринди, ты сокровище! – радостно сказал Грейвз, активировав аккаунт. – Не зря я трачусь на твое содержание, кастратка ты зубастая!
- Готов поспорить, что ты ждал меня, как верная женушка, – написал Грейвз.
- Ты мой тяжкий крест, - ответил Обскур. – Видать, в прошлой жизни я слишком много грешил. А вообще, если у тебя такое рвение к уборке – милости прошу, так и быть, костюм горничной обеспечу.
Грейвз рассмеялся.
У него даже спина перестала ныть, да и вообще, для него весь мир отступил на задний план, остался лишь Обскур, который ругался с ним, обращал на него свое внимание, читал его комментарии и отвечал на них, а это дорогого стоило.
- Не хочешь запустить платный видеочат, раз уж у тебя зачем-то завалялся костюмчик горничной? – поинтересовался Грейвз.
- На что ты намекаешь? – тут же ответил Обскур.
Грейвз несколько раз специально отслеживал и с гордостью заметил, что когда Обскур начинал с ним переругиваться, он переставал отвечать всем остальным, увлекался колким диалогом. И хотя он не уставал причитать, что делает Гринди огромное одолжение тем, что снисходит до него, наверное, ему все-таки было интересно общаться в таком тоне с кем-то, кто его уже неплохо знал.
- Судя по твоей футболке – делать всякие вещи за деньги для тебя не в новинку, - настучал Грейвз. – Помашешь метелкой на камеру и получишь в сто раз больше, чем тебе капает сейчас. Задумайся об этом, может тебя ждет головокружительная карьера?!
- Может и ждет, - ответил Обскур после паузы. – Но тебе-то какая разница? Ты все равно не наскребешь столько, даже если будешь год экономить на школьных завтраках.
Грейвз фыркнул.
Он увлекся и разгорячился, стащил майку и машинально утер вспотевшие подмышки, отбросил за спину, не отрываясь от ноутбука. Хамство и дерзость Обскура горячили кровь. Обскур был острым на язык, хотя вообще юмор у него был не злой, но обычно его никто и не выводил из себя целенаправленно, как Гринди.
Их диалог предсказуемо перешел на обкатанные рельсы взаимных оскорблений. Обскур обозвал Грейвза, - вернее, Гринди, - прыщавой мамкиной корзинкой с недоебитом, на что Грейвз моментально ответил «пидорком с идиотским акцентом». Обскур тут же назвал его тупым дегенератором с недотрахом, потому что такому уроду, ясное дело, никто не дает.
- Тебе тоже, - проницательно заметил Грейвз. – Ты же, блядь, неудачный эксперимент Эдварда Руки-Ножницы!
- Лучше быть вот этим, чем тем, кто на все это дрочит вприсядку, пока мамка спит, - ответил Обскур.
Грейвз хмыкнул.
Он ненадолго отвлекся, взглянул на часы и даже охнул, осознав, что уже давно перевалило за полночь, и ему вставать через четыре часа, а еще не помешало бы принять душ и хотя бы мельком просмотреть лекции на завтра.
- Отлично, тогда пойду и подрочу свой прекрасный член, - ответил Грейвз. – Однажды я заведу для него канал, и даже он будет выкладывать куда более смешные ролики, чем ты!
Обскур молчал несколько минут. Грейвз успел сдернуть с кровати покрывало, взбил подушки и сунул в рот зубную щетку, когда Обскур наконец-то ответил.
- Вали к хуям, залупа-звезда-Ютуба, - написал он. – И не забудь электронный микроскоп, а то не найдешь свой стручок!
Грейвз фыркнул и едва не поперхнулся зубной пастой.
Он промотал дискуссию на самое начало и быстро перечитал ее, зная, что утром от нее не останется и следа. Обскур всегда затирал их ругань и несколько раз даже банил Гринди, правда, потом, через пару дней, все равно вытаскивал из бан-листа. Наверное, личный упоротый хейтер его мотивировал, поддерживал в тонусе, по крайней мере, Обскур больше не спрашивал: «А что ты тут делаешь, если тебе ничего не нравится?». Принял как аксиому, что Гринди появится через несколько минут после выкладки нового ролика… как вездесущая пиранья.
Грейвз наскоро принял душ, но не нашел в себе ни моральных, ни физических сил заниматься лекциями. Он переставил будильник на полчаса раньше, зная, что утром будет себя ненавидеть, и упал спиной в мягкий матрас. Флакон сам лег в руку. Грейвз выдавил в ладонь чуть-чуть массажного масла, обхватил член и прикрыл глаза, хотя в лофте стояла темнотища, как в гробу.
Но с закрытыми глазами было почему-то намного легче представлять Обскура: как он, голый, теплый и послушный, стоит на коленках на кровати и сосет, аж причмокивая - единственный способ заткнуть этот пиздливый рот, не слышать его комментариев и ехидцы. И все, что эта строптивая падла сможет, - и захочет, - сказать, это только: «Дайте мне ваш член, мистер Грейвз, пожалуйста, сэр». И можно будет его этак по-хозяйски пошлепать хуем по губам, мол, запомни, крошка, не стоит говорить всякие гадости тем, кто может натянуть тебя на свой член, так что убедись, что я вовсе не прыщавый подросток, а мужик, какой тебе и не снился!
- И если ты думаешь, что я скорострел, котик, то забудь об этом, сладкий! - прохрипел Грейвз, не замечая, что говорит вслух. – Надеюсь, у тебя есть чем смазать трещины в уголках губ, а они у тебя появятся от усердия!
Он выгнулся, чувствуя, что оргазм вот-вот накатит, и вдруг осознал, что больше всего на свете желает даже не подчинить себе Обскура, и вовсе не оттрахать его в рот, как уличную соску, а самому оказаться у его ног, обнять его колени, даже прижаться губами к его ботинкам, если придется. И хотя Грейвз, гордый и упрямый, привыкший добиваться своего, никогда в жизни не пресмыкался, и становился на колени только по собственному желанию, у этих длинных и наверняка красивых ног он бы покорно лег завоеванной добычей, и с радостью бы целовал эти ноги, если бы ему позволили.
Именно эта мысль выбросила его за грань. Грейвз хрипло застонал, стиснул зубы, выплескиваясь в ладонь. Перед его невидящим взглядом плавало в воздухе необычное, темноглазое лицо Обскура, в котором было что-то и ведьминское, от дьявола, но и жертвенное, чистое, нечто от смиренной Мадонны, какой ее рисовали в Средние века.
- Где бы ты ни был, мое скуластое сокровище, пусть тебе снятся хорошие сны, - тихо сказал Грейвз, утер ладонь о майку, лежащую на краю кровати, и завернулся в одеяло с головой. – Спокойной ночи.