Work Text:
Доставшийся после смерти отца титул побродил по родственникам мужеского полу и вернулся к Арно на второй год брака. Граф Лэкдеми достался новорожденному племяннику, которого Эмиль, спасибо Создателю, все-таки не нарек ни Лионелем, ни Арно. Маленький Рене лежал в колыбели, сморщенный и розовый, как детеныш крота или полевки, пока не обросший шерстью.
Младенцы пахли молоком и еще чем-то кислым, истошно кричали, и Арно решил, что Рене ему пока не очень-то и нравится. По крайней мере до того дня, когда ему можно будет подарить первую деревянную лошадку.
— Тебе хотелось бы детей? — спросил он у своей молодой жены.
В заново отстроенном Сэ им, вопреки традициям, отвели смежные покои. Они не любили расставаться по ночам, и Арно оставлял супругу, только если та просила его. Ежели и были у их брака какие-то несомненные достоинства, то телесная совместимость. Они пока не наскучили друг другу, и Мэлхен, которая со стороны казалась тихой и молчаливой, не дичилась и не пряталась в простынях.
Арно по природе своей был порывист, в близости искал ответной, встречной страсти, и здесь они сложились. Мэлхен была ему больше другом, чем тот, кого полагалось так именовать. Чем тот, кого Арно назвал так, давясь на службе сухими слезами.
— Разве не долг хорошей талигойской жены родить супругу здорового сына? — спросила она. Она сидела возле камина, нагая, в одних только тонких чулках, и Арно отчаянно захотелось поцеловать ее в колено.
— Будь я первым в роду — несомненно. Тут хочешь-не хочешь, придется предъявить наследника, а я… — Арно неопределенно махнул рукой. — Никто с меня ничего не спросит. Мне и оставить-то нечего. К тому же, кто говорит о сыне? Что дурного в дочке?
Мэлхен подтянула к себе ноги и сделалась какой-то маленькой, уязвимой.
— Мэллит мечталось о дочери, когда… Когда блистательный Лионель был к ней благосклонен, — прошептала она.
Даже из семейного склепа «блистательный Лионель» лез в чужую жизнь. Арно зажмурился и увидел перед собой лицо брата — лицо, сходство с которым росло в нем каждый день. Тяжко ли Мэлхен смотреть на него? Так же ли трудно, как ему самому с улыбкой приветствовать молодого Клауса-Максимилиана герцога Придда? Как знать! Но Ли детей не оставил — только подарил матери затяжную болезнь, Эмилю — прорву дел и забот, а самому Арно — настойчивый голос в голове, который не без насмешки вопрошал: «Как оно теперь, Малыш? Нравится ли быть взрослым?»
Арно не нравилось. Нравился только шрам поперек брови, который достался ему в том бою, из которого он вернулся в одиночку. Он разом отличал его от всех прочих Савиньяков, отдалял его от братьев.
— Что же, с моей стороны будет очень грубо пошутить, что Ли дурно старался.
Мэлхен потерла глаза, и Арно тут же сделалось совестно.
— Неужели ты нисколько по нему не тоскуешь? — проговорила она совсем на талигойский манер. — Не чувствуешь этой пустоты?
Но ей этого было не объяснить. Ли вечно маячил впереди недостижимым образцом, загораживал собой горизонт, глядел строго и испытующе. Выискивал в Арно недостатки, изъяны, находил прорву и вытаскивал каждый. Эмиль всегда фехтовал с ним в шутку, Ли одним ударом выбивал у него из хватки деревянный меч и немедленно командовал подниматься. «Он терпеть меня не может!» — жаловался Арно матери, но та только смеялась.
— Его нет, но он все равно как будто есть. Даже как будто его стало еще больше, понимаешь?
Но Мэлхен только покачала головой. Арно решил, что хватит об этом — нечего впускать в свою жизнь мертвецов, пусть остаются там, где им место. И тут же нарушил молчаливое обещание:
— Я хочу съездить в Васспард, — сказал он.
— И что ты так отчаянно желаешь там отыскать?
Она поднялась и скользнула под покрывало. Легла по другую сторону кровати, ее взгляд уперся в багровый полог. Она была такая бледная, что простыни казались серыми на фоне ее кожи. Такая легкая, что почти не прогнулись перины. Арно не мог представить ее матерью. Что там — не мог представить женой, хотя она носила на запястье его браслет.
— То, чего нет. Все думаю, может, если постараюсь, то найду. А если не найду, то хоть смогу убедиться, что и вправду не осталось ничего. Только вещи, слова и призраки. В Васспарде точно водятся призраки, даже если никто их не встречал.
У Арно сохранилось одно письмо, последнее. Он начал его в Аконе, но так и бросил. Решил, что они быстрее увидятся лицом к лицу — так и случилось. Письмо завалялось среди прочей корреспонденции и попалось на глаза ненароком, уже после. Арно тогда упрямо зажег свечей и докончил начатое, хотя получатель теперь не мог ничего прочесть. Но потребность выговориться, завершить пересилила доводы разума. «Услышь меня, пожалуйста, — молил он, пачкая чернилами пальца. — Пусть ты услышишь!» Хотя все важные слова были давно сказаны и повторены четыре сотни раз: походя в палатках, на выдохе, когда тело прижимается к телу, на заре, когда все звучит иначе, острее и невозвратнее.
— Если я погибну, — буднично сказал ему Валентин месяца за три до, — изволь действовать разумно. И не печалиться попусту. Если чему-то меня и научила преждевременная смерть Юстиниана, так это тому, что даже после жизнь имеет дивное свойство продолжаться.
— Да как ты, скажи на милость, погибнешь! Если такую заразу не берут ни пули, ни штыки.
— На каждого найдется пуля, если суждено, — строго заметил Валентин, но позволил увлечь себя в объятие, подставил белую шею под поцелуи. Серьезного разговора не случилось.
Арно не мог даже носить траур — не носят черное по боевым товарищам. Торка забирает солдатские и офицерские жизни сотнями, никто не горюет месяцами и годами. Такова уж служба. Арно смеялся громче всех, пел, звонко фальшивя, пил, не отличая бергерских настоек от лучшего кэналлийского. В бою же его охватывала злобная, всепоглощающая страсть, с которой он искал встречи с Создателем. Но тот отводил взгляд от его усилий, и на Арно не оставалось даже царапины.
Клаус попросил его перестать. Клаус, повзрослевший за считанные недели, написал ему — почерк у него не был безупречным, буквы подрагивали и заворачивались разными хвостами, — чтобы он отступил. «…мне безмерно дорога твоя дружба, — читал Арно, опустошая новую бутылку, — и я умоляю тебя не оставлять меня вслед за моим братом. Мало к кому я могу обратиться за советом, и еще меньше тех, чьим словам я верю без сомнения. Ты навечно самый желанный гость в Васспарде и в любом доме, что принадлежит нашей семье…»
Судьба посмеялась, и после следующей стычки Арно слег с ранением, хотя фразы из письма отдавались в голове. А еще через полгода привез для Мэлхен в Бергмарк книги, на пороге ее девичьей комнатки обернулся и спросил себя: «А отчего бы и нет?»
— Я никогда не полюблю названного Арно, — выговорила она, опустив золотистые, как осенняя роща, глаза.
— Что же, — развеселился Арно, — тогда наше чувство удивительно взаимно. Но обещаю быть тебе добрым другом и не стеснять твою жизнь, если надоем своей болтовней!
Брак этот был не по душе только матери. «Самые безобидные вещи нередко оказываются вещами опасными», — заметила она, однако нашла в итоге Мэлхен неглупой, хотя и «диковатой и загадочной». Цветком для других земель.
И сейчас жена сказала ему:
— В пустом Васспарде тебе ничего не отыскать. Все, что осталось, на сердце, и более нигде нет утешения. И ни в чем нет покоя.
Она редко плакала, не заплакала и теперь. Она вывернулась из покрывал и, как была обнаженная, устремилась в свою спальню. Посомневавшись минуту-другую, Арно поспешил за ней и застал ее выливающей содержимое маленькой склянки в вазу с георгинами. Настойка ветропляски, побулькивая, смешивалась с водой. Арно воспринял это как ответ, подошел к ней, положил свою широкую ладонь между лопаток, но Мэлхен ушла от прикосновения. Не приблизилась к нему ночью. На рассвете Арно черкнул ей записку и, взяв одну из лошадей брата, отправился в Придду.
Оттуда он сел за письмо ей, которое начал «моя возлюбленная супруга Мэлхен» — и тут же перечеркнул. Врать ей он все-таки не хотел.