Work Text:
Олаф сдвинул широкополую шляпу на затылок и вытер пот со лба. Летнее марикьярское солнце пекло нещадно, хотя ещё не поднялось в зенит. Вышли затемно, и воды во фляжке оставалось мало, а ноги и спина напоминали, что Олаф давно не юнец, чтобы лихо карабкаться по скалам. Узкая тропинка, петлявшая между огромных гранитных глыб, даже не думала клониться вниз, но Ротгер обещал, что они совсем скоро спустятся к бухте и спрячутся в тени.
Будь Ротгер один, верно, давно оказался бы на месте, но Олаф медлил, и не только оттого, что подниматься было нелегко. Ротгер полвечера расписывал ожидавшие их пейзажи и ни словом их не приукрасил: Олаф то дело останавливался, залюбовавшись. Причудливые изломы скальной гряды, облитой розовым рассветом; не запятнанное ни единым облаком солнце в бездонном небе; виднеющиеся далеко внизу пышные сады и дома из светлого камня, издали кажущиеся игрушечными; растущий в расселине куст олеандра… Порой Ротгер останавливался вместе с ним и удовлетворённо улыбался — словно сам когда-то сажал тот олеандр; порой успевал пройти несколько шагов и с удивлением оборачивался.
Со скал открывался головокружительный вид на море — зеленовато-голубое, прозрачное, пронизанное до дна солнечным светом. Олаф почти всю жизнь провёл на корабле, но такого моря не видел никогда.
Краем глаза он заметил какое-то быстрое движение — и на высокий камень рядом с шедшим впереди Ротгером запрыгнула невесть откуда взявшаяся тут кошка. Чёрная, желтоглазая, таких на Марикьяре водилось множество, и чувствовали они себя вольготно. Кошка с достоинством села, аккуратно переступив лапами и обернувшись гибким хвостом, и строго посмотрела на них обоих сверху вниз. Ротгер шутливо поклонился ей и с искренней радостью в голосе сказал:
— Претинья! Здравствуй, дорогая, давненько тебя не видел.
Кошка сощурилась, не выражая ни малейшего восторга по поводу их встречи, но Ротгера это не смутило.
— Смотри, кого я привёл. Это Олаф, он мой человек теперь.
Олафу сделалось вдруг очень хорошо и слегка неловко — хотя стесняться кошки было как будто глупо. Но он так и не привык к подобным словам — даже когда Ротгер называл его своим наедине, а не норовил провозгласить на весь мир, как ему повезло.
Кошка повернула голову, уставившись на Олафа в упор круглыми глазами с тонкими вертикальными нитями зрачков. Взгляд её сделался скептическим.
— Добрый день, сударыня.
Изобразить поклон вышло само собой.
— Ты должен подойти к ней, — сказал Ротгер отчего-то шёпотом.
Олаф медленно шагнул ближе. Стало заметно, что кошка немолода. Она была чёрной от усов до кончика хвоста, но солнечный свет придавал её блестящей шубке красноватый оттенок. Край одного из острых ушей казался ровно срезанным. Чертами лица… то есть строением и выражением морды она чем-то походила на старую, мудрую и довольно-таки высокомерную ящерицу.
Олаф осторожно протянул руку, оставляя между собой и кошкой вежливое расстояние. Та какое-то время продолжила сверлить его нелюбезным взглядом, затем сосредоточенно принюхалась, став ещё большее похожей на ящерицу. Она не попыталась приблизиться, даже не наклонила к нему голову, но Олафу показалось, что он ощутил кончиками пальцев колыхание тёплого воздуха.
Кошка дёрнула усами и, он готов был поклясться, недовольно поджала губы. И отвернулась к морю, враз потеряв к людям интерес. Оставалось лишь почтительно раскланяться с нею и продолжить путь.
— Кажется, я ей не понравился, — заметил Олаф, когда они отошли на пару десятков бье, и почувствовал прилив необъяснимой печали.
Ротгер резко остановился и всплеснул руками.
— Что ты! — воскликнул он. — Тебя благословили, и не кто-нибудь, а марикьярская храмовая кошка!
— Местная олларианская церковь их привечает? Почему я не удивлён.
Олаф знал, что в разных концах острова построено четыре церкви, но своими глазами видел только одну. Популярностью у местных жителей она явно не пользовалась, однако на ней, несомненно, лежала печать Марикьяры.
— Скажешь тоже, — фыркнул Ротгер и шагнул чуть в сторону, давая Олафу возможность идти вровень. — То есть аспидам, конечно, и в голову не придёт неприветливо обходиться с местными кошками, но несравненная Претинья, как и ей подобные, относится к храму Астрапа. Он был тем ещё кошатником. Подозреваю, образ Повелителя Кошек эсператисты с него и списали.
— Не знал, что на Марикьяре сохранились абвениатские храмы.
Насколько Олаф успел заметить, марикьярские религиозные обряды отличались ничтожным количеством формальностей и церемониала.
Ротгер пожал плечами.
— Честно сказать, я сомневаюсь, что абвениатские храмы на Марикьяре когда-либо были. По крайней мере, в общепринятом понимании. Идея о том, что выражать любовь и почтение к высшим силам нужно непременно под крышей и через посредника, никогда не встречала у моих предков понимания. А вот храмовые коты у нас жили всегда, в этом будь уверен.
Он покосился на Олафа с ухмылкой и на миг сам стал чем-то неуловимо похож на кота. Возможно, что и храмового. И продолжил:
— Эти коты — они как бы проводники сил и воли Астрапа. Облегчают боль, дарят радость, предвещают счастье. Но не каждому, конечно. Мне их просить не о чем, я с ними только общаюсь время от времени. Ты — другое дело. Тебе Претинья решила помочь, уж поверь, я знаю, когда она так смотрит. Но это не очень-то легко, она маленькая, а у тебя… сам знаешь, сколько выстрадано. Ты подожди немного.
Олаф улыбнулся и не стал уточнять, чего именно ему следует ждать. Тропа вильнула, огибая очередной валун и открывая взгляду пологий спуск, утопающий в желтоватой траве и мелких фиолетовых цветах. Море изменило окраску, сделавшись какого-то совсем безумного южного оттенка. Выстраданное счастье шагало рядом с ним, немузыкально мурлыча под нос какую-то легкомысленную марикьярскую мелодию.
На солнце вдруг набежало облако, даруя несколько минут блаженной тени, и Олафу показалось, что бледно-золотой диск венчают два кошачьих уха с несимметричными кончиками.