Work Text:
В Олларии полным ходом шла подготовка к установке памятника Ричарду Окделлу. Решение это многие сочли поспешным и небесспорным, однако королевский совет большинством голосов постановил: памятнику быть.
Его величество Фердинанд, человек иногда практичный, заметил, что наградить юного герцога орденом было бы и быстрее, и значительно дешевле. На это возразили несколько давних советников, а его высокопреосвященство кардинал Сильвестр подвёл итог обсуждению:
— Орден, разумеется, быстрее. Но столь же быстро исчезнет из памяти народа. Памятник же останется. Его увидит каждый, а памятная табличка подробно разъяснит прохожим, о каких именно подвигах стоит помнить.
По зрелом размышлении кардинал добавил, что ещё полезнее было бы причислить Ричарда Окделла к лику святых. Тогда о его заслугах узнали бы не только посетители столицы, но и весь Талиг. Однако эта инициатива встретила неожиданное препятствие. Герцогиня Окделл, почтенная вдова и мать героя, решительно воспротивилась подобному возвышению, заявив, что не позволит портить ей ребёнка.
После этого совет перешёл к вопросу, который, как водится, оказался значительно сложнее самого решения установить памятник.
Памятник требовал не только скульптора, но и достойного окружения: площади, дорожек, скамеек, клумб и прочих обязательных признаков общественного благоустройства. Немедленно возник спор. Кансилльер настаивал на том, чтобы изъять необходимую часть земли у особняка на улице Мимоз, где проживал юный герой. Кардинал же столь же убедительно предлагал установить памятник прямо в зале заседаний Ружского дворца — поближе к народу и без лишних украшательств.
После продолжительных обсуждений было признано, что территория дворца и без того чрезмерно стеснена государственными учреждениями, а потому бессмертное произведение искусства следует разместить всё-таки под открытым небом.
Особняк на улице Мимоз немедленно оказался в положении осаждённой крепости. Все курьеры, отправленные с настойчивыми просьбами добровольно пожертвовать часть владений на благо города, неизменно возвращались ни с чем. После долгих прений совет остановился на территории Нохского аббатства. Земли там было достаточно, использовалась она мало, а сам проект, как торжественно объявили представители церкви, должен был стать первым шагом к благоустройству этих мест. Кроме того, существовала осторожная надежда, что постоянное соседство памятника если и не наставит завсегдатаев аббатства на путь добродетели, то хотя бы убедит их несколько реже разрешать разногласия посредством взаимного членовредительства.
Впрочем, выбор места оказался лишь первым из многочисленных затруднений. Не менее серьёзную проблему представлял сам объект увековечивания.
За всё время, пока особняк на улице Мимоз пребывал в состоянии осады, дворцовым посыльным так и не удалось добиться ни встречи с герцогом Алвой, ни тем более возможности заполучить герцога Окделла для позирования. Когда уже был установлен пьедестал будущего монумента, совет пришёл к выводу, что далее уступать противодействию Кэналлоа недопустимо. Столичным скульпторам было высочайше дозволено изобразить юного героя по собственному разумению, руководствуясь исключительно государственной пользой и художественным вдохновением. Уже через неделю из представленных проектов был избран тот, который большинством голосов признали наиболее похожим на совершённый отроком подвиг.
Первоначально памятник предполагалось высечь из мрамора. Однако граф Ларак произнёс столь проникновенную речь о долге перед родной землёй, что тронул сердца и советников, и их величеств. В результате было постановлено привезти в столицу гранитную глыбу от подножия Надорских гор, где располагалось родовое гнездо Окделлов.
Доставка камня задержала строительство на четыре месяца, однако жители Надора восприняли эту жертву с истинно смиренным достоинством. Освободившееся место позволило наконец выровнять дорогу, соединить несколько деревень и каменоломен со столичным трактом и тем самым принести краю значительно больше практической пользы, чем когда-либо приносила сама глыба, лежа на прежнем месте.
Когда гранит наконец прибыл в Олларию, выяснилось, что природа обладает прискорбной привычкой не считаться с художественными замыслами. После тщательных измерений мастерам пришлось внести ряд правок в утверждённый королевским советом эскиз. Первым пал жертвой героический плюмаж, вслед за ним — тщательно выписанный художником хлыст, который был призван символизировать бесстрашие и непреклонность юного героя. Затем оказалось, что форма камня решительно не допускает изображения полузадушенной птицы в вытянутой руке героя. После непродолжительного обсуждения было признано, что книга по военной стратегии и тактике не только значительно проще в исполнении, но и выглядит куда более назидательно. Именно её и постановили торжественно прижать к груди будущего изваяния.
Текст памятной надписи его преосвященство кардинал Сильвестр сочинял лично. Работа сопровождалась столь многочисленными исправлениями, что, по свидетельству секретаря, кардиналу приходилось одновременно выступать и автором, и редактором, беспощадно сокращая написанное до размеров, которые допускала мемориальная табличка. Наиболее достойные пассажи оставались, остальные безжалостно приносились в жертву ограничениям по площади.
Именно эта непрерывная редакторская деятельность и породила в столице множество нелепых слухов. Поскольку окончательный текст держался в строжайшей тайне, стали поговаривать, будто сама надпись проклята. Очевидцы уверяли, что из кабинета кардинала регулярно доносились громогласные проклятия в адрес виновников и причастных, а также исполненные глубокой скорби жалобы на тяжесть выпавшего ему служения. Разумеется, официального подтверждения эти слухи никогда не получали, что лишь укрепило к ним доверие.
Наконец памятник был завершён, и настал день его торжественного открытия. На это событие в столицу прибыли представители из всех провинций Талига, желавшие лично присутствовать при появлении новой городской достопримечательности.
Его величество король произнёс торжественную речь, королева собственноручно перерезала ленту, а кардинал Сильвестр, соблюдая все необходимые обряды, окропил монумент святой водой и окурил благовониями. Перед собравшимися предстал гранитный юноша с выражением лица, которое создатели скромно именовали «взглядом святого» — для большей убедительности его позаимствовали с фамильных портретов. Герой крепко прижимал к груди толстенный том. Толпа приветствовала произведение искусства, члены совета созерцали его с подобающим случаю благоговением.
Правда, некоторые из них время от времени обменивались подозрительными взглядами. Они пытались понять, что общего имело это изваяние с событием, котоорое произошло несколькими месяцами ранее в зале совета и, собственно, послужило причиной появления памятника. В окончательную версию монумента, как ни странно, не вошли ни сонный вид задремавшего было на совете юного героя, ни отвешенный эру спросонья подзатыльник, ни замечания о необходимости не перебивать старших во время заседаний.
Тем не менее праздник продолжался. Звучала музыка, толпа любовалась новым украшением столицы, придворные выражали должное восхищение, а о некоторых несоответствиях было решено не вспоминать до более подходящего случая.
Именно в этот момент, посреди праздничного шума и звонких трелей оркестра, на голову гранитного героя опустилась крупная вороная птица.
Разговоры мгновенно стихли.
Пернатое создание неспешно оглядело собравшихся с выражением явного превосходства, после чего громко возвестило:
— Р-рокэ кр-р-расавчик!
Затем птица бесстыдно испражнилась на новый насест и, не дожидаясь ни возмущённых возгласов, ни попыток её отловить, покинула место происшествия.
Пока придворные приводили в чувство королеву, а ответственные лица пытались определить степень случившегося оскорбления чести и достоинства, кардинал Сильвестр уже диктовал новый приказ. Согласно документу, герцогу Алве вменялось лично нести ночное бдение у памятника в качестве искупления и проявления должного уважения к королевской воле.
Приказ этот, впрочем, как и многие предыдущие распоряжения подобного рода, так и не был исполнен. Более того — свиток с приказом даже не был распечатан. Оба знатных обитателя особняка на улице Мимоз твёрдо и незыблемо по-прежнему отказывались приближаться к новому украшению столицы на расстояние пушечного выстрела!