Chapter Text
síleann do chara agus do namhad nach bhfaighidh tú bás choíche
твой враг и твой друг думают, что ты никогда не умрешь
***
Аарон — Ронни — Райс переводит взгляд с затухающего “no signal” на проекционном экране на него, и Кэл внутренне подбирается. Ёп твою мать, Ронни, снова?
— Итак.
У Ронни Райса было два наиболее популярных выражения его постного лица. Первое, в духе суровых мужчин подростковых сериальчиков, как бы говорило привет детка. А второе скидывало всю эту лишнюю мишуру и ещё более инертно шептало привет детка, сейчас я откушу тебе бочину. Кэл знает эти взгляды, и Кэл знает толк в откусанных бочинах. Постный взгляд Аарона шепчет ему привет детка, но пока только готовится обнажить зубы, чтобы вырвать кусок мяса с его многострадального бока.
— Как у Киарана дела?
Кэл знает, что Аарон прикипел к мальчишке за ту несчастную пару дней, часов — или сколько они там вместе прокуковали, пока ему выпала доля наслаждаться обществом Теодора Фрэнсиса Купера. Но Кэл всё равно не понимает, в какой момент Аарон — Аарон и его два с половиной выражения лица — обзавелся этим отцовско-материнским инстинктом. А еще каким таким шестым чувством он прощупывает Кэла, чтобы задавать этот вопрос всякий раз, стоит ему с Киараном хоть немного погрызться. В этот раз они даже не серьезно поцапались! Так, мазнули друг по другу недовольными хлебалами и разошлись в разные углы ринга.
Кэл натягивает на лицо улыбку, будто он тут самый счастливый человек в этой переговорке, и они все должны ему завидовать, но Аарона, как и всегда, его довольное лицо не пронимает. Кэл просто слишком старый, чтобы мистер Ронни к нему добрел — тому всегда больше импонировали новички и мальчики помладше. Мужику бы с детьми работать. Или завести уже своих и отстать от детского сада местного раазлива.
Кэл всё ждёт — много лет ждёт, но сейчас, когда у него под боком живёт новая требующая опеки малышня, кажется, будто это наконец случится — когда лицо Аарона сделает бум. Лицо Аарона этого не делает. Оно делает что-то другое. Едва заметное и почти — почти — неимоверно раздражающее. Кэл и сам бы не заметил, как до абсурда пустое выражение лица напротив приобретает слой подкожной любопытной озабоченности, если бы своими собственными глазами не видел, как Аарон слишком прицельно сверлил взглядом начальство, когда Кэл впервые привел в управление на смотрины свою сверхъестественную гадость.
Мальчишка… мальчишка — где-то тут Кэл мысленно бьёт себя по губам. Опять.
Киаран Блайт. Двадцать лет. Эта цифра пролезла ему в ухо ядовитой уховёрткой, вытрахала мозг и отложила яйца. На самом деле уховёртки не залезают в уши, а Киарану уже двадцать один, но половина его двадцать первого года пролетела плюс-минус за две недели.
Мда.
Они так быстро растут.
Киаран Блайт. Двадцать один. Ленанн-ши. Упрямый как три стада баранов. Задумывается, прежде чем взять в руки кухонный нож. Кэл трижды клал этого пацана на блюдечко смерти. И больше он, на самом деле, ничего о мальчишке и не знает.
Где-то на этой мысли он чувствует, как улыбка даёт трещину и крошится ему на колени. Они с Ронни сверлят друг друга взглядами, и Кэл явно проигрывает, но это только если играть по правилам умных и манипулятивных.
— Я бы сказал, как обычно, но обычно он раз в два дня пытается кони двинуть, так что… — откидывается он на спинку офисного стула, внушительно кладя руки на стол перед собой.
Ронни Райс крутой мужик, думается Кэлу. Но и он сам не пальцем деланный.
Джемма фыркает и опрокидывается двойным эспрессо. При этом она почти проезжается локтем Куперу по лицу, и Кэл несколько секунд грустит над этим почти. Есть определенная доза пассивной агрессии и профессиональной неприязни, которые предоставляют Кэлу его надпочечники, когда он смотрит на Купера.
— Звякни ему как-нибудь после пяти, — Киаран же вроде освобождается около четырех? Кэл чертовски не уверен в его ежедневном расписании. — Уж тебя-то он не сбросит. Мне кажется, ты ему нравишься.
— Детка, магия говорит, что ты для Эдварда всё равно единственный, — Джемма похлопывает его по плечу.
Кэл усмехается ей, но периферийное зрение, сосредоточенное на Аароне, улавливает, как тот открывает рот, и брови самостоятельно генерируют хмурое выражение.
— А тебя сбрасывает?
— А я звоню не после пяти, — у него нет желания вести этот разговор. Кэлу в целом не приносит удовольствия говорить о Киаране. — Не вовремя, понимаешь. Прерываю мальчику лекции.
Аарон продолжает практиковать на нём искусство каменного взгляда, пока большая часть людей покидает переговорку. Это последняя встреча по поводу проклятой блядской Глеады. До полного сбора команды мстителей не хватает только ирландцев, которых за последние два месяца и так затрахали видеозвонками, Суини, которого всё ещё не выпустили из медблока, и Киарана, которого в главное здание Западного офиса без специальной повесточки не пускает Айк.
Кэл обтоптал ему весь коврик под дверью, чтобы выбить необходимость этих специальный приглашений. Да, с Киараном теперь не заскочишь на работу, но ещё — исследовательский блок тоже больше не потащит мальчишку в свои лапы, пока Кэл не будет уведомлен, и пока Айк не разрешит. А он не разрешит.
— Киарану всё ещё снится Самайн? — участливо встревает в их с Аароном переглядки Норман, снижая градус накала сцены. Слава Норману Эшли, откуда ты знаешь, что ему снится Самайн. — Мы давно не разговаривали, но в последний раз он говорил, что сны становятся лучше. Хотя я не уверен, что это правда, он не был со мной очень уж откровенным после того, как мы уехали из Кэрсинора.
Кэл задумчиво прикидывает: неужели у них так мало тем для разговоров в это прекрасное, солнечное утро, что его малолетка — самый животрепещущий вопрос на повестке дня.
Аарон поднимается из-за стола, и Кэл делает вид, что не следит, как тот покидает помещение, бросая на прощание легкомысленное:
— Передавай приветы благоверной!
— И что новый кофе отстой полный, — тем же полушутливым тоном добавляет Джемма, подмигивая Аарону в спину.
Однако блажь не длится долго.
— Кэл? — наседливо упорствует Норман.
— Раз сказал, что ему лучше — значит, ему лучше, — пожимает плечами Кэл, тоже поднимаясь. — Я не собираюсь с ним нянчиться. Ему двадцать, а не два.
— Я переживаю, ему сильно досталось, — защищаясь, продолжает гнуть своё Норман, одаривая его таким взглядом, будто Кэл форматнул его рабочий ноут.
Сильно досталось. Ага. Трижды, если считать только летальные исходы.
— У него ПТСР, — с мерзким важным видом кивает Купер, уперев взгляд в свой телефон.
У Кэла к данному перфомансу только один вопрос: вот он-то куда лезет? Кэл смотрит на Джемму со своим самым недовольным лицом, как бы каждой мышцей умоляя, чтобы вот этот вот заткнулся.
— Чем бы дитя не тешилось, лишь бы больше не умирало, — Джемма выглядывает за офисные жалюзи. — Куда уползло хладнокровное? Он должен мне слитный купальник.
Норман глубоко вздыхает, собирая кипу своих бумажек, и Кэл, чувствуя его разочарование, снисходит:
— Ты же понимаешь, что он не скажет мне, если не говорит даже тебе, да? Хочешь узнать, как у него дела, спроси напрямую, — советует он, проглатывая неуместную горечь. Хватит, говорит себе он. Не время. Ты на работе. И ты знал, что так и будет. — Из меня хреновый посредник.
— Ладно, — вздыхает Норман, и улыбка автоматически растягивает Кэлу лицо: честное слово, над ним мать так не хлопотала, как Норман над Киараном. — Я думал, ты… — и что бы Норман о нем не думал, он не делится этим с Кэлом. — Я к вам заеду где-нибудь на следующей или через неделю?
Кэл кивает. Норман неуютно отвечает ему тем же. Да, это странное изменение. Не то чтобы они тут в этой конторе часто наведываются друг к другу в гости.
Джемма проходится своими цепкими пальцами по подолу его джинсовки, когда Кэл проходит мимо. Он оглядывает её и её расслабленную позу и говорит, только чтобы поддразнить и ее и, в качестве бонуса, Купера:
— А когда ты будешь отстаивать жизнь своего сверхъестественного мальчика? — Кэл кивает в сторону Купера грустным лицом. — А то без специальной бирочки я могу и соблазниться: достать пестик, кокнуть его ненароком, ты меня знаешь, детка.
— Соблюдайте приличия, — по-неумному смело поднимает на него взгляд Купер. — И верность. Доставайте свой пестик только на своего сверхъестественного мальчика.
— Закройся, — спешно говорит Джемма, прежде чем Кэл успевает сублимировать гнев в угрозу. — Мой мальчик.
— С каких это пор…
— Вы тут все мои мальчики. Говнюк Доу тоже, он просто не самый любимый. Третий в рейтинге любимых сверхъестественных мальчиков. В са-амом конце списка.
— Третий? — уточняет Норман уже на выходе.
— Ага. Каллен первый, он по связям. Ты, — Джемма не глядя тычет пальцем Куперу в грудь. — Так и быть, второй. Доу третий, от него вечно воняет куревом. И он испортил мне пляжный сезон — никакого теперь бикини. А еще волейболистов и бесплатного дайкири.
Кэл выходит из переговорки, салютуя детке на прощание двумя пальцами, размеренным шагом направляя себя к кабинету Вулрича. Раньше он не часто к нему захаживал — это Джемма всегда была с ним на короткой, Кэлу же больше импонировал Найджел и свой родной супервайзер, Моника, фамилию которой он никогда не утруждался запомнить. Но выбирать больше не приходится — либо засесть Айку в печенке, либо однажды найти своего пацана на лабораторном столе. У УНР было слишком много вопросов к Киарану и его биологии, чтобы однажды этого не произошло.
Ладно, — думается Кэлу. Чем быстрее он расправится с этим неприглядным делом, тем быстрее покатит домой. Может, даже успеет взять им чего съестного на ужин: нужно же кормить дитë чем-то кроме своего раздражения. — Окей.
Дитë. Киаран не первая его барышня помладше — но двенадцать лет это всё равно много. Когда Кэл завалил своего первого копуваи, Киаран ещё даже не родился. Когда Кэл познакомился с Джеммой, Киаран только-только начал учить химию в школе. Кэл отмечал тридцатилетие, когда Киаран готовился к экзаменам. Чуть больше десятилетия жизненного опыта делает Кэла куда более циничным, черствым и бесстрастным, менее сентиментальным — годы закаляют, но Киаран еще и сам по себе куда более чувствительный, Кэл не был таким в двадцать.
Чувствительный. Кому расскажи — глядя в неестественно невыразительное лицо Киарана — не поверят.
Стадо, чертово стадо баранов, а не ребенок. Упрямо скрывать весь спектр своего новообретенного эмоционального расстройства Киаран никогда не переставал, и Кэл не спешит рассказывать пацану, что у него не получается. Кэл уже научился определять, когда, каким образом, и, в некоторых редких случаях, какую именно эмоцию или чувство Киаран не хочет ему показывать. Они провели вместе много времени в условиях экстремальной опасности и постоянного стресса — Кэл успел разобраться в этой симпатичной унылой мордашке достаточно хорошо, чтобы знать и помнить, что она способна взорваться расстройством, злостью и даже истерикой пополам с плачем.
Кэл морщится от мимолетно вспыхнувшего воспоминания.
Когда они оставили Глеаду за своими спинами, и Кэл передал безвольную фигуру в чужой грязной одежде опекунше в руки — безвольная фигура до удивительного громко разрыдалась. Первый поломанный стон вырвался ещё до того, как мальчишка попал Морин в руки, рухнув на ступени у входа в кофейню. Доу тогда растолкал их окаменело наблюдающую за неуютной сценой компанию, уходя в отель. Кэл его более чем понимал: он тоже не испытывал желания на это смотреть. Они все устали и в край друг друга задолбали. Чего Кэл тогда хотел, так это поесть, помыться и лечь спать. Между ними есть разница — существенная разница — которая заключалась в том, что они были готовы к подобного рода стрессу. Самайн, может, и экстраординарная тварина, но это их работа.
Киаран не был готов к этому. Конечно, он должен был в какой-то момент отреагировать так, как неподготовленные нежные двадцатилетки и реагируют на стресс. Кэл не должен был так удивляться этому срыву. Его обманула чужая рассудительность, блеклость — и да, то самое неестественно невыразительное, до чертиков красивое лицо. Кэл не любит наступать на одни и те же грабли дважды. Теперь, после всего этого, игры в эмоциональную инвалидность с ним редко прокатывают.
Кэл стряхивает с себя неприятные мысли перед знакомой матовой поверхность с невзрачной офисной табличкой. Дверь в кабинет Айка настолько знакома, что Кэл запоминает расположение крупных царапин и вмятин на ней. Вон ту чуть выше ручки он оставил на прошлой неделе.
— Не стучи, — останавливает его поднятый кулак голос Айка за спиной.
Кэл поворачивает к нему голову, быстро пробегаясь взглядом по строго завернутому в костюм телу и ступни в блестящих ботинках, и поднимает взгляд. Айк смотрит на него так, будто Кэл пришел продавать ему курсы самоанализа и личностного роста:
— Что тебе опять надо.
— Да вот, пришел узнать, что нового говорит мой любимый лабораториум.
Его любимый лабораториум — это Диана Ронан Миллз. Единственная женщина в этой конторе, чей научный склад ума не слишком позитивно откликнулся на идею вскрыть его парню голову. У неё, ну разумеется, тоже есть некоторая доля здорового интереса к Киарану и их отношениям — хотя самому Киарану и его девственной смущенной заднице её интерес, кто бы мог подумать, не понравился. Скривил лицо так, будто лоботомия ему симпатизирует больше, чем идея обсудить, что он чувствует, когда держится с Кэлом за ручки.
Эта женщина ведет твою медкарту, пацан, и однажды она спросит, сколько энергии вырабатывает секс в количестве одной штуки. Боже, — думается Кэлу. — Мне с этим жить, — раздраженно думает он дальше.
— Диана мне не отчитывается, — отбривает его Айк, взглядом вынуждая отступить от двери кабинета.
Шаг, которым он курсирует к разложенным по столу папкам, широкий, но неторопливый. Он останавливается перед столом погнутой палкой — не высокий, но худой и визуально длинный, как шпала, Вулрич не отличается развитой мускулатурой — и, взглядом выискивая нужные ему бумажки в сером пластике, открывает одну из папок.
— Её отчёт по состоянию вашей связи подаётся на рассмотрение всему высшему руководству её начальством раз месяц.
Ровный голос прокатывается Кэлу по ушам, действуя как пара кубиков седативного. Приятно находится в компании человека, который не против взять и решить проблему, которую решать самому уже просто надоело.
— Десятое число месяца. И последний отчёт был в начале прошлой недели. С тех пор ничего не изменилось. Зачем ты здесь?
А вот зачем: Кэл заебался. И предпочитает идти в нападение первым.
— Знаю я эту конторку, — отмахивается он, разваливаясь в кресле напротив рабочего стола. — У вас тут семь пятниц на неделе. Один день не в курсе происходящего — в следующий твою зазнобу уже ведут на эшафот.
— Никто не собирается вредить мальчику, пока вы не даете повода, — тяжело вздыхает Айк, опираясь ладонями на стол и поворачивая к Кэлу лицо.
Они пару раз уже вели этот разговор. Вопросы жизни и смерти сверхъестественной дичи решаются не Айком: научный блок и целое сборище руководителей всех мастей два месяца назад с суровыми лицами надумывали, можно ли ирландскому мальчику ещё и пожить и пойти в университет, или уже хватит — нажился и научился достаточно. Айк, которому Кэл присел на уши сразу, как они вернулись, много сделал, чтобы Киарану позволили нормально жить под боком УНР, не став при этом постоянным посетителем лабораторий или жителем репозитория. Кэл благодарен, правда. Но у него всё ещё нет никаких гарантий и уверенности в том, что руководство не передумает. Всегда можно просто увезти пацана к родителям на Гавайи, но Кэлу нравится Сан-Хосе, и он сам предпочел бы не возвращаться на острова.
Несколько секунд они просто смотрят друг на друга. У Кэла больше мотивации, больше свободного времени, и у него есть личный коуч-тренер по увеличению внутреннего ресурса и запасов терпения. Кэл выиграет эти гляделки. Они оба это знают, и поэтому Айк даже не старается.
— Хватит ходить вокруг да около, — сдаётся он. — Что именно тебе нужно, чтобы наконец перестать саботировать мою работу?
— Какие я могу выбить у УНР гарантии, что его не расфасуют по баночкам, когда я отвернусь?
— Как именно ты представляешь себе работу лабораториума, Махелона? — вздыхает Айк, возвращаясь к просмотру и перебору бумажек.
Столько макулатуры, — думается Кэлу, пока взгляд скользит по чудовищному количеству папок в шкафах с открытыми полками, — хватит, чтобы однажды Айк сколотил себе из неё двухкомнатный склеп.
— Играл в резидент ивел?
— Доу — подопечный репозитория, и, тем не менее, он не отзывается о УНР как о корпорации зла.
— О, ты реально играл в резиднт ивел, — усмехается Кэл.
Кто бы мог подумать! Надо рассказать Джемме.
— Вон отсюда.
— Клэр или Леон?
— Ада Вонг. А теперь прочь. Выноси мозг Диане. Если ситуация мальчика изменится, я тебе сообщу, но она не изменится до тех пор, пока он не начнет пагубно на тебя влиять, — Айк складывает папку в папку, запихивая ее в один из выдвижных ящиков тумбочки. — Работа Дианы заключается в том, чтобы выявить это пагубное влияние, — Кэл помнит. — Но она этого не выявит. Мы все это знаем.
Кэл продолжает неубежденно сидеть.
— Хватит, Махелона, — вздыхает Айк. — Мальчик в безопасности. И если ты не облажаешься, то это не изменится.
Кэл вздыхает и упирает руки в колени, поднимаясь, демонстративно принимая это тяжкое бремя.
— И вот мне опять остается самое сложное, — нарочито недовольно ворчит Кэл. — Не облажаться.
Айк хмыкает, закрывая за Кэлом дверь.
***
Миз Роген смотрит на него тем ненавистным ему взглядом, — с затаенной под усмешкой жестокостью, пренебрежительной черствостью — который заставляет его ее бояться. Заставляет быть осторожным. Помнить, что его существование — красное пятно сверхъестественного происхождения, попавшее на дуло её пистолета. Темный взгляд блуждает по его телу, и явственно чувствуется каждым сантиметром горящей от онемения кожи. Иногда её глаза, не моргая, останавливаются на его грудной клетке — не в центре, чуть левее, и сердце начинает болеть, как болит, ноет, сверлит любое другое место, стоит ей обратить на него более пристальное внимание. В этот раз она разглядывает его руки — и его пальцы ломаются снова, и снова, и снова.
Киаран не может заставить себя отвести от нее собственный взгляд: отчасти потому, что надеется произвести на нее такой же эффект, что и она на него, но куда больше — пытаясь принять бесстрастный вид, отрицать страх. И отчасти потому, что до ужаса боится потерять её из виду.
Каждый раз, когда он отворачивается от неё, он оказывается лицом к лицу с ним. Лучше уж миз Роген.
Что-то берет его за руку, и взгляд в миг отказывается фокусироваться. Он помнит, что зрение станет чётче, если проморгаться, но здесь это редко ему помогает. Расплывчатый силуэт миз Роген теряет свою форму: становится больше, становится черным, постоянно движущимся и дышащим каждой клеточкой своего существа. Это отвратительное, леденящее душу зрелище — даже без фокуса, даже без деталей — но если он отвернется, то сделает хуже. Он снова умрет, когда посмотрит на то, что схватило его за руку, и сойдет с ума, если посмотрит ему в глаза.
Стоит ему всерьез испугаться смерти, как зрение проясняется, и тошнотворная фигура снова собирается в человека. Миз Роген смотрит на него всё также — тем же гнетущим взглядом. Её рука держит пистолет, и она смотрит на него со стальным, жестоким выражением.
— Это должен быть ты.
Это ее голос — пусть и лишь отдаленно похожий на то, как она должна звучать. Куда более глубокий и ровный, но это ее голос. Киаран пытается зацепиться за него, когда она направляет пистолет чуть левее его головы.
— Ты здесь только для этого.
Он поворачивает голову влево, следя за направлением дула пистолета, не успевая задуматься. Чужая рука крепче обнимает его переломанные ладони. Глухой вакуум вокруг позволяет услышать, как быстро бьётся в груди сердце, и как оно останавливается. Его подсознание даёт не слишком тонкие намеки: Киаран уже видел эти руки в своей собственной крови.
Я сплю.
— Это будешь ты.
Сердце разрывается болью.
— Ты умрешь.
***
— Тц… — Кэл вздыхает. Откидывая голову, обращая взгляд к потолку, он рационально думает: это не будет длится вечно.
Это началось не так уж и давно — он, в самом деле, удивлен, что первых кошмаров пришлось так долго ждать. Несколько месяцев подряд Кэл гордо надувал грудь, мол: видели моего пацана? Пережил древнейшую тысячелетнюю хтонь без ПТСР. Грудь метафорически подсдулась, но он должен признать и отдать должное: Киаран хорошо справляется.
И всё равно это раздражает.
Кошмары Киарана надоели ему в тот самый момент, как начались. Прям самый первый загнанный вскрик из только-только обустроенной спальни Киарана Кэлу, блять, и надоел.
Норман как-то влез, заботливо и настойчиво наседая Кэлу на уши советами сводить Киарана к психологу там, или терапевту. Потому что, видите ли, его маленький домашний ленанн-ши не выглядит и не ведет себя как человек, готовый поделиться наболевшим без профессиональной помощи. Кэл больше согласен с утверждением, чем нет, — Киаран действительно интроверт — и он бы и рад спихнуть дитё в нежные руки мозгоправа. Проблема в том, что никакие бумажки с подписями Айка не заставят УНР позволить ему отправить Киарана к врачу на сторону. Да и как бы это помогло, учитывая, что рассказать врачу, что с ним случилось, действительно не вариант — а с мозгоправом Управления Киаран не сголубился. Да и Кэл не может исключить возможность, что однажды, на сессии в стенах Офиса, в своих гневных порывах пацан ляпнет что-нибудь неосторожно неоднозначное, тем самым выкопав себе могилу.
А с Кэлом он разговаривать не хочет. Не то чтобы неожиданно, но все равно обидно. Почти. Кэл не слишком часто об этом думает — он не любитель мусолить проблему, которую просто не может решить. Он не настаивает, не давит, — слышишь Норман? Ронни, ты тоже — и не говорит Киарану, что крики посреди ночи его раздражают.
Но с собой один на один? Сам себе Кэл признается, — у него нет проблем с тем, чтобы в чем-то себе признаться — отрешенно и окончательно: как же меня это задолбало.
Оглядываясь назад, Кэл понимает: сейчас бы всё шло куда легче, если бы их знакомство не взяло свой старт сразу на стадии абъюза. Если бы они не были такими подозрительными, и не грозили проделать в нем пару лишних дырок, когда тот начинал слишком смело дышать — но быть подозрительными, вообще-то, их работа, и для Кэла это железобетонный аргумент.
Тем не менее, он признает: пацан имеет полное право немного поговниться. Кэл должен ему это. Да и теоретические выкладки на тему “у пацана ПТСР”, “Киарану сложно на новом месте”, “он от тебя шугается, потому что ты тыкал в него огнестрелом и колюще-режущими” Кэлу, в принципе, понятны. Только вот теория теорией, но на практике плюс на минус все равно дает чертов минус: и эта математика их новой жизни приводит не к тем результатам, которые устраивали бы Кэла.
Но, может быть, большую часть из того, что он видит, Кэл в действительности не слишком-то старается понять: потому что для него все эти объяснения нейтрализуются простым “я не тыкал в него ничем предосудительным уже три месяца и обещал больше так не делать”.
Возможно, он правда не до конца догоняет. Возможно, нифига ничего не нейтрализуется.
Потому что для Киарана математика жизни была другой.
Для Киарана — они изувечили его в темноте ночи посреди улицы, и, посыпав обещаниями скорейшего расчленения, увезли в лес, где он тоже пытался объяснить, пока они просто… не давали ему и шанса это сделать. Теперь попытаться объяснить и все уладить — это задача Кэла.
Еп твою мать, какой раздражающий бумеранг.
Кэл наступает мысками на пятки найков — вставки цвета пыльной розы, говорит он; и постирай свои розовые грязедавы, мои женщины считают тебя неопрятным, говорит его мама — хлопая дверью так громко, что от пошедшей вибрации должен проснуться их глухо-контуженный сосед тремя этажами выше. И Киаран тоже просыпается.
Вскрик, который Кэл прогнозирует с ювелирной точностью, и глухой звук свалившегося на пол тела, на который он сконфуженно морщится — а нечего засыпать на диване посреди дня — сопровождают его путь в кухню.
В квартире открытая планировка. Бездверная коридорная зона, кухня-столовая, совмещенная с гостиной. Три двери — в его спальню, спальню Киарана и их ванную — удобно держать в поле зрения почти в каждой точке этого открытого пространства. Киарану такое не нравится — или, по крайней мере, ему не нравится отсутствие возможности забиться в угол в месте, которое он делит с Кэлом.
Кэл обнаруживает Киарана на полу: тот неловко промаргивается и трет лицо между диваном и журнальным столиком. Кэл даёт ему время прийти в себя, прежде чем начать брать чужую неприступность штурмом. Какая-то его часть — определенно та, которую он не поощряет — испытывает злобное удовлетворение. Например, сейчас, смотря в это дезориентированное ото сна лицо. Или когда он просыпается посреди ночи от того, как босые ступни нетвердо, а иногда очень даже уверенно и зло, шлепают мимо его двери в кухню. Что-то вроде а вот если бы ты не был таким упрямым, гаденыш, и просто поговорил со мной, то мы бы уже давно что-нибудь придумали. Но с Киараном оказывается невыносимо раздражающе и трудно говорить, когда никто не тычет ему дулом в лоб и у него нет достаточной мотивации продуктивно открывать рот.
Кэл знает всё — хотя наверняка только почти всё — что Киаран пытается от него скрыть. Тебе снится Самайн, — Кэл загибает палец. — И ты не можешь спать. У тебя ПТСР, — второй. Ты дезориентирован в незнакомой стране. Третий. Ты умер, а потом умер, а потом я тебя убил. Тебе страшно. Четвертый.
Ты боишься меня.
Киаран, может, этого и не осознает. Кэлу достаточно того, что он сам это прекрасно замечает.
Итого пять.
Кэл более чем верит в парадигму “расскажи, и станет легче” — сам иногда пользуется. Но Киаран сейчас слишком принципиальный и обиженный, чтобы его послушать. Кэл попытался — еще месяц назад — и тогда натолкнулся на такое непробиваемое упрямство, что отпустить свою закономерную злость смог, только когда они разошлись по разным комнатам. До сих пор бесит.
Да: сталкиваясь с таким глупым, капризным сопротивлением, Кэл начинает злиться. Норман советовал не давить, потому что дело не в том, что Киаран не хочет сотрудничать, а в том, что пока не может. Мнение Кэла? Малолетний засранец не хочет. Потому что: что значит, не может? Когда Кэл отвернулся, кто-то зашил ему рот?
В конце концов, Кэл оставляет всё так, как есть. Очень хочется верить — но верится как-то с трудом — что однажды всё само наладится. Когда-нибудь в будущем. В том светлом будущем, которое, по расчетам Кэла, уже должно было, блять, наступить.
Иногда у него в мыслях проскальзывает озорное желание задать вопрос прямо в лоб: эй, Киаран, я, что, тебе не нравлюсь?
Кэлу тоже много чего не нравится. Например, поддерживать односторонние разговоры. Но такая уж незадачка со звездочкой: это именно он здесь взрослый и, опуская детали и вполне себе жизнеспособные аргументы в свою защиту, это именно его сторона так называемого конфликта успела проебаться.
В сухом остатке: можно сколько угодно говорить о том, что они поступили настолько правильно, насколько могли в тех условиях, в которых оказались, и Киаран мог сколько угодно понимать и принимать эти детали и аргументы — но это не меняет того, что пацан пострадал из-за и от его рук.
— Вы вернулись, — осторожно утверждает хриплый голос у Кэла за спиной, и худая рука, оказываясь в поле его периферийного зрения, тянется к открытому шкафу за стаканом. — А говорили, что вернетесь поздно.
Вы. Когда Кэл просил его перейти на ты в последний раз? Честно слово, у него заканчиваются каламбуры по этому поводу.
— Должен же кто-то прийти и покормить тебя, — и Кэл быстро показывает полный пакет фастфуда, чтобы Киаран не успел сделать не тот вывод из его слов и обидеться. — Ну и где полный радости взгляд при виде макдональдса? — он дружелюбно улыбается, наблюдая, как Киаран скептично выгибает бровь.
Опытным путем была получена информация: китайская еда да, роллы да, вообще не ест макароны, лапша только фунчоза, рис только с терияки. Овощи да, мясо да, рыба — если не в роллах — нет. Патологическое отрицание сухих завтраков и энергетических батончиков. Сегодня одобрение должен получить лучший фастфуд Калифорнии, и если Киаран сморщит лицо также, как сморщил его на пепперони, Кэл сам отсюда съедет.
— Как прошел ваш день? — любезно начинает Киаран, критично осматривая выглядывающую из пакета картошку фри.
Суперхуёво. И. Что ты на это скажешь, малыш.
— Не день, а сказка, — сияет жизнелюбием Кэл.
Его ладони быстро оказываются на чужих плечах. Пока Кэл направляет Киарана к столу, тот успевает напрячься, принудить себя расслабиться, и напрячься обратно, когда Кэл давит на ему на плечи, чтобы усадить за стол. Это больше не злит, и уже даже не раздражает — пацан, походу, живет в состоянии повышенной готовности.
— Здесь поболтали, там поболтали. Поставили парочку подписей, и вот — можно наконец забыть про вашу главную национальную достопримечательность!
— Ваша жизнь потеряет краски, если вы перестанете оскорблять мою страну?
— Да кто ж тут оскорбляет? По фактам: самая древняя хрень, которая есть в Ирландии. Самый большой лесной массив. Норман говорил, что у тебя там под боком это… как там…
— Вы про то, что Килларни занесен в список ЮНЕСКО?
— Во, да, — щелкает Кэл пальцами. — Эта хрень.
Киаран вздыхает, но его губы приобретают еле заметный, правильный, мягкий изгиб. Он не улыбается — Кэл не помнит, когда он в последний раз улыбался — но это настолько близко к улыбке, что Кэл засчитывает себе очко.
— А ты, душа моя? Как там твоя… что ты сегодня делал? Химию?
— Биоорганику, — поправляет его Киаран, отставляя в сторону пустой стакан.
— Я был близок, — отмахивается Кэл. — А теперь пора есть кашу.
Бывают дни, в которые всё прям будто нормально.
Четыре месяца назад Кэл присел на корточки перед кроватью, заправленной темно-синим покрывалом, положил ладонь на чужое острое колено и спросил “ну и что мы с тобой будем делать?”. Он ожидал предложений в стиле да пошли вы все на- нет, ладно. Этого Кэл не ждал, хотя и очень надеялся на что-то подобное: ему нравилось, когда Киаран показывал эмоции, и Кэл ценил здоровую реакцию. Но Киаран только пожал плечами, посмотрел на него обреченным, уставшим взглядом — будто и этот вопрос и Кэл ему надоели — и сказал тихо, неуверенно и как-то грустно: “я не знаю”. Кэл кивнул: они, на самом деле, не обсуждали этот момент, но они и не должны были. Сидя перед двадцатилетним — двадцатиоднолетним — понурым пацаном, вчерашним подростком, Кэл знал, что они будут делать. К тому моменту, случившемуся тихим, удивительно беззаботным утром, он уже всё за них обоих решил.
— Чего ты хочешь? — продолжил Кэл направлять разговор туда, куда ему надо. Конечно, Кэл знал, чего Киаран хотел — он и сам хотел того же. Крепче сжав ладонь на его колене, почувствовав, как по телу Киарана пробежала крупная дрожь, он повторил вопрос. — Чего ты хочешь?
— Я не хочу умирать.
Это был осторожный, перебитый дрожью ответ. Еще был блуждающий взгляд и крепко сжатые ладони на коленях. Кэл смотрел, наблюдал, запоминал выражение этого красивого, но потухшего лица — лица, которое больше не было уверено, что оно имеет право чего-то хотеть — и думал, как они будут это исправлять.
— Ну, — воодушевленно начал он. — Тогда думай, как будешь переезжать. Я живу в Калифорнии. Сан-Хосе.
Через несколько дней, когда он пришел проверять, собрал ли Киаран вещи, тот рассказал, что может оформить визу по учебе. Показал общежитие на сайте государственного универа Сан-Хосе, и добавил, что у него пока на это нет ни денег, ни загранника.
Да что ж такое-то, а, — подумал тогда Кэл, и засунул ему в руки грин-карту, два прямых до Сиэтла и его родной паспорт, что до этого момента так и лежал в рюкзаке, который они закинули в багажник разваливающегося джипа старины Томми. Поставил его перед фактом, что жить они будут вместе — никакой тебе общаги и уединения, Киаран Блайт. А потом сам пошел собирать его вещи — беспардонно влезая в его личное пространство, но так было быстрее.
— Виза по учебе, — усмехнулся Кэл, одной охабкой перекладывая на кровать всю полку имеющихся у Киарана свитеров. — А почему не по браку с гражданином США? — Киаран, конечно, назвал его придурком, и это его “вы со мной шутите” снова встало между ними необходным столбом, но зато они и вправду немного пошутили. Возможно, именно тогда Киаран последний раз на памяти Кэла и улыбнулся. — Так и знал, что у тебя со мной не серьёзно. Это из-за возраста, да? Мы можем договориться, что я не старый, а зрелый? — и тогда Киаран назвал его придурком ещё разок.
Виза по учёбе. Всё ещё немного забавно и невероятно наивно: как будто УНР позволило бы, если бы Кэл не настоял, Диана не разрешила, и Айк не вздохнул так глубоко, что у него должны были отказать легкие, подписывая распоряжение о разрешении на свободное перемещение. Но, на самом деле, это не было совсем уж с потолка соскребенной идеей. Киаран хотел и любил учиться, просто никогда не думал, что появится возможность. Университет — это переезд в город. Большой город, явно больше Кэрсинора, с большим количеством людей и увеличенными перспективами встретить объект импринтинга. А Киаран надеялся никогда не встретить… ну, получается, Кэла. Его самореализация, карьерный рост и жизненный успех должны были начаться и закончится в пекарне на краю света под боком у дохренатысячелетнего демона.
Но горит сарай, гори и хата, и Кэл — сарай Киарана — уже здесь, на этой вот самой кухне несколько месяцев назад, кинул на стол две коробки с пиццей и буклеты местных вышек.
— Выбирай, — сказал ему Кэл, макая корочку в соус. И Киаран выбрал. Тем же вечером Кэл узнал, что тот не любит пепперони. Угрозы в духе ешь или умри не помогли, так что тогда они в первый раз и посрались.
— … это не должно быть сложно реализуемой задачей, наша группа должна работать над ней в течение всего семестра, и один из аспирантов… — врывается монотонный голос Киарана в его мысли, прерывая непрошенный хит-парад флэшбэков.
Кэл подпирает щеку кулаком, останавливая взгляд на белых ладонях, перекладывающих еду из пакета в подготовленные тарелки. Опять испачкал зазря кучу посуды, этот деревенский мальчик. Он тянется к одному из бургеров, когда замечает, что Киаран, на самом деле, также как и он, еще не притронулся к еде. Кэл поднимает взгляд на его лицо — то расслабленно и инертно: вообще без какого-либо эмоционального выражения, и этот монотонный бубнеж ни о чем Кэл вполне бы мог использовать в качестве сказки на ночь. Киаран опять потерялся в собственной голове и не заметил этого. Задача “накормить” проигнорирована. Что там была за мысль, что Кэлу много чего не нравится? Вот это — это можно закинуть в ту же корзину.
— Так. А ну-ка. Сюда смотри, — начинает он низким голосом, — голосовые связки выдают ему несколько грамм хрипотцы после продолжительного молчания — и, наклоняясь над столом, вытягивает руку за чизбургером, который общепитовская жилка Киарана красиво разложила на тарелке.
Киаран замирает, реагируя на голос. Кэлу даже стыдно. Немного. Совсем чуть-чуть: настолько чуть-чуть, что ему даже не требуется прилагать усилий, чтобы проигнорировать это чувство. Кэла немного злит, что его серьезный тон всё ещё призывает Киарана замереть, но поступает он с ним так не из-за своего раздражения, а потому что подобное отношение работает.
Угрозы, на самом деле, работают почти всегда.
Чувство предвкушения отодвигает уже привычную злость на периферию сознания, стоит Кэлу повнимательнее вглядеться: Киаран постепенно, но довольно быстро, отпускает позицию жертвы. Ожидающее неизбежного зла лицо приобретает слой борьбы — и вот это — это Кэлу нравится. Киаран Кэлу в принципе нравится.
Как бы часто ему не приходилось сдерживать себя от того, чтобы отвесить тому подзатыльник и сказать что-то прямолинейное и грубое: что-то такое, на что Киаран обидится; как бы сильно он не злился на то, что пацан решает на этот раз вывернуть; как бы его не раздражало, как он на реагирует на Кэла — Кэлу он всё равно нравится. Ему нравится его лицо, неприязненный взгляд, скупые эмоции. Нравится, как за всей этой блеклой пленкой скрывается чертов ураган чувств. Кэлу это симпатично — то, насколько, несмотря на внешний снобизм, Киаран искренний.
— И смотри внимательно, — продолжает Кэл, не спеша прочищать горло от хрипоты. Так он звучит куда более угрожающе.
Киаран называется этот прием нечестным, и Кэл с ним, в принципе, согласен: но, какие бы защитные рефлексы он не выработал в ответ на существование Кэла рядом с собой, постфактум чувство загнанности в ловушку делает Киарана куда более податливым. Кэл в любом случае не против вести нечестную игру, если это позволяет ему получить победу менее нервозатратным способом.
— Я привез много еды, и если ты не начнешь есть прямо сейчас, она остынет. Бога ради, хватит мацать картошку.
— Вы…
— Я.
— Придурок, — заключает Киаран, отлипая от перекладывания туда-сюда несчастной картошечки фри.
— Он самый, — кивает Кэл. — Вот это, — он пододвигает к Киарану тарелку, на которую тот выложил хот-доги с беконом, а потом отодвинул их от себя поближе к Кэлу. — Просто бомба.
Киаран бросается в его сторону сальной оберткой от чизбургера.
— Мы когда-нибудь вернемся к разговору о вашем повышенном холестерине?
— А более интересных тем для разговора не будет?
Киаран тянется к луковым кольцам, и Кэл мысленно ставит галочку напротив Ин-н-Аут Бургерс. Никогда не подводят.
Что-то вибрирует — судя по тому, как Киаран потянулся ладонью к заднице — у него в кармане, и через несколько мгновений перед ними появляется его полуубитый смартфон — и Кэл предлагал его заменить! — с лаконичным “Диана Р. Миллз”.
Киаран смотрит на экран неоправданно долго, но Кэл может понять: Диана Р. Миллз уже несколько месяцев имеет на их жизнь значительно больше влияния, чем и Киарану и Кэлу было бы комфортно. В конце концов он пальцем сдвигает иконку с зеленой трубкой к центру — потому что не то чтобы он на самом деле может загнобиться и не ответить ей — и подносит телефон к уху.
— Да, здравствуйте.
И тут же складывается в себя, визуально уменьшаясь, и приглушая голос, хотя рядом с ним только Кэл. Или, может, потому что рядом Кэл.
— Да, хорошо, я спрошу, о… Простите, пожалуйста, я не думаю, что… — он бросает на Кэла взгляд из-под ресниц. — Хорошо. Нет, не занят. Сейчас.
Он кладет телефон на стол между ними, тыкая пальцем в значок громкой связи.
— Махелона, — деловито приветствует его голос Дианы. — Вам обоим нужно подъехать в управление в среду к десяти. И, нет, ничего не случилось, я просто хочу поставить на контроль кортизол месяца на три.
— В среду в десять студент на парах, — хмурится Кэл, поднимая на Киарана взгляд: тот, закусив губу, смотрит на телефон, будто это ящик взрывчатки, который сейчас сдетонирует.
Несколько секунд на той стороне звонка ничего не происходит, но потом Диана вздыхает.
— Я не просто так спросила, свободен ли ты в это время, Киаран, — мягко — и Кэл прямо-таки завидует, с ним она так не церемонится, а он, вообще-то гораздо обаятельнее Киарана! — журит пацана Диана.
— Я подумал, что это важнее нескольких пар в университете… миссис Миллз.
— Твоя учеба — это твоя работа.
Кэл готов слушать это вечно. И смотреть тоже — Киаран смущенно поджимает губы, подбираясь.
— Во сколько ты заканчиваешь?
— В четыре.
— Приезжайте к шести.
— А меня спросить? — расстроенным голосом влезает в их утопию Кэл. — А вдруг я занят. Вот ты никогда не интересуешься моим мнением.
— Ты приедешь, Махелона, и мы оба это знаем, — окончательным тоном говорит она, тут же подводя итог разговора. — Среда, шесть вечера. Пропуск будет на входе, Вулрич в курсе. Готов ваш отчет за первую половину месяца, можете посмотреть. Какие-нибудь жалобы, которые нам нужно обсудить?
Они поднимают друг на друга взгляд одновременно, и Кэл даже не знает, на что именно он хочет пожаловаться больше всего. Впрочем, Диану интересует другое. Ее сугубо деловой тон импонирует Кэлу, но безумно нервирует Киарана, постоянно припоминая ему, кто он такой и как он оказался вот в этой вот — в их — ситуации.
— Да вроде огурчики.
— Обсудим, — всё равно заключает она. — Среда. Шесть вечера.
— Спасибо, миссис Миллз. До свидания.
— До встречи, Киаран.
Киаран пододвигает телефон к себе, когда экран потухает.
Диана наблюдает много существ, так что встреча с Киараном её не удивила. Рано или поздно, сказала она три месяца назад, когда выдала им кучу направлений на разрешительные бумажки, они должны были встретить кого-то подобного ему. Кого-то, вроде ленанн-ши. У классификации УНР, как оказалось, не нашлось для Киарана места. В данный момент он стоит на ступеньке существ нулевой угрозы, но Диана считает, что ему там не место: потому что Киаран узконаправленно полезен.
Кэл терпеть не может, как выражение лица его ленанн-ши потухает при обсуждении этой полезности, но обстоятельность и прямолинейность Дианы ему нравятся, даже если задевает нежные юношеские чувства. Она ставит задачи именно так, как Кэл любит — просто и понятно. Диане нужно экспериментально обосновать положительное влияние Киарана на Кэла, чтобы им всем зажилось спокойно, чтобы Диане выписали премию, и чтобы в УНР появилось новый подкласс существ и их определение.
— Прогуливаем, значит, да?
— Это… не страшно, — уклончиво заверяет его Киаран. — Я бы без проблем нагнал программу, это всего несколько лекций.
Дальше их ужин проходит без происшествий, разговоров и аппетита. Киаран баррикадируется в своей комнате на остаток вечера, и больше в тот день Кэл не имеет чести его увидеть. Он отмахивается от этого: сегодня у него больше нет для Киарана настроения.
***
с неба вернулся брошенный камень
…
время платить и закончить войну
***
Есть что-то в том, как меняется отношение к человеку, что сходил на тот свет и вернулся обратно. Киаран пока единственный знакомый ему экземпляр подобных выкрутасов, и Кэлу не с чем сравнить, но в этом что-то есть. Он так и не понял, в какой именно момент это знание вцепилось в него мертвой хваткой.
Он помнит, как мертвой хваткой в него вцепилось что-то другое.
Кэл в любой момент может реконструировать в своей памяти сцену, в которой грязные ладони Киарана на его предплечьях ослабевают, губы приоткрываются, делясь с ним удивленным, поломанным выдохом — не ожидал, что это действительно произойдет, или того, как больно будет? Кэл не разобрался в тот момент и уже не интересовался в следующий.
Он помнит, как наконец закатились глаза, голова безвольно откинулась — и как навалившийся на его руки вес стал мертвым. Мертвое тело всегда тяжелее живого, но хрупкий, тонкий Киаран в его руках ощущался неподъемным грузом. Он — оно, это тело — было несдержанным обещанием, которое Кэл никогда не собирался давать. Он в мельчайших подробностях помнит этот момент — который Киаран с неуклонной настойчивостью, с уверенностью ждал всё то время, что они знали друг друга: момент, в который Кэл убивает своего леннан-ши.
Но ещё лучше Кэл запомнил другой момент — тот, в который груз на его плечах и тело в руках стали легче. Тот, в который испустившее дух обещание снова начало дышать. И Киаран перед ним извинился.
Черт, Кэл хотел ему врезать.
Ещё там, в Глеаде, первое, что пацан сделал сразу как открыл глаза после своего спасительного суицидального финта: нашел его взгляд своим расфокусированным и полубезумным, прошептал простите — и отключился. Кэл малодушно опасался, что это будет преследовать его в кошмарах. Это — тонкая серая кожа, чернющие слепые глаза, запавшие глубоко в глазницы, будто еще не вернувшиеся с того света. Это — едва слышное, полуразличимое простите. Да, он опасался наткнуться на эту картину в своих кошмарах, хотя уже тогда прекрасно знал, что они обойдут его стороной.
Из них двоих Киарану досталась более тонкая душевная организация.
Так или иначе, когда эта более тонкая душевная организация первый раз открыла глаза после своего не эпичного воскрешения, его первым словом было “простите”, и Кэл хотел, должен был — он, блять, должен был — схватить мальчишку за грудки и хорошенько встряхнуть. Прикрикнуть. Намертво вдолбить в эту голову идею, которая просто отказывается в ней задерживаться: жить, черт возьми, здорово, Киаран Блайт. Сначала ты живешь, а потом все остальное.
Ещё Кэл хотел и должен был сказать что-нибудь сентиментальное и доброе — что-то такое, что задало бы несколько другой тон их отношениям. Но излишняя участливость уже тогда была идеей средней паршивости — прибитый и зашуганный, Киаран вообще больше не открывал рта до тех пор, пока они не оказались в Кэрсиноре.
А еще Кэл должен был его поцеловать.
С Киараном быстрее всего получалось именно так — на эмоциях и с наскока.
Но Кэл не сделал ничего из этого. Он успокоился, взял себя в руки, облапал тщедушное тело на предмет повреждений на выходе из подлеска, и унес их нахер из этой ебанной Глеады. А потом потерял момент. Он его не поцеловал тогда, а сейчас больше не время. Если Кэл вдруг полезет домогаться — это задаст им совершенно не то настроение.
Кэл жмет на курок, и голова у его ботинок взрывается красным. Дощатый пол расцветает под головой раскрывшимся алым бутоном — у большинства тварей на божьей земле в жилах кровь того же цвета, что и у него. Или у Джеммы, Сайласа и Купера. У Киарана кровь того же цвета, что и у остальных в шеренге. И ругару, с застывшей в оскале пастью у ног Кэла не становится исключением. Он пачкает в этой крови мыски и подошву ботинок.
Какое только дерьмо не наплодится на границе с Аризоной.
Он некоторое время сосредоточенно ждёт, пока тварь попытается подать ещё парочку предсмертных признаков жизни, но та, однако, на контакт не идёт.
Кэл, кстати, знает ещё одну тварь, которая не идёт с ним на контакт.
— Джул говорит, что это должен был быть последний!
Спилиотис вваливается в комнату со всем размахом своих длиннющих конечностей, почти спотыкаясь о труп на полу. Кэл ему верит — в то, что этот конкретный ошмёток на полу последний. Кэл считал, он же не идиот. Двадцать четыре взрослые мужские особи, три неполовозрелые женские особи — отбились от зачистки на западе Скоттсдейла (настолько близко к Финиксу, что все они тут Джейкобы) пять месяцев назад. Ответственный за дело некий Джулиис Тэтч с базы в Аризоне — тот ещё, видимо, пустозвон: как можно было умудриться упустить половину стаи, а потом искать её почти полгода? Не видать мужику ранга старшего агента.
Эту славную братию они наконец добивают в треугольнике между Мидлендом, Постоном и Видалом — два городка-призрака из трёх. Кэл не разбирался, какого чёрта к нему прямо под нос переехало целое содружество луизианских перевёртышей — это не его дело, он здесь бравый помощник, вернувшийся с доканавшего отпуска — но к этому времени с ругару он несколько раз уже знакомился. Шесть лет назад в Уотсон-Берлингтон и четыре года назад на озере Пончартрейн со стороны Нового Орлеана.
— Большую часть загнали у Мидленда, — вспоминает он. — Этого туда же, и можно жечь. Этим пули в голову недостаточно, — объясняет он на случай, если Спилиотис забыл или прослушал план — этого гения не смутит развести лишний костерок прямо здесь.
Они гоняли эту стаю почти с самого рассвета, и, когда солнце начало опускаться, настроение у всех сильно ухудшилось — рассчитывали, что закончат к обеду. Личные подсчеты Кэла должны были вернуть его в Сан-Хосе около восьми вечера. Время пять и они ещё не закончили.
Чёрт, Кэл рискует не успеть забрать мертвое тело из универа.
— Я отойду, — предупреждает он, вытаскивая из кармана телефон. — Если вернусь и увижу, что кого-то из вас нет, свалю всё на тебя, малой, — дружелюбно заканчивает Кэл, широко улыбаясь Спилиотису и, не глядя, снимая блокировку.
Разблокированный экран встречает его фотографией, сделанной на ступеньках кофейни Морин и Донала: Кэл уселся на порог, притянув Киарана опереться бедром себе на плечо. Его опекуны стояли позади них. Донал держал свои руки у Киарана на плечах. По фото не скажешь, но тогда он так крепко в Киарана вцепился, что оттягивал все его тело назад. Кэлу хотелось откинуть голову и закатить глаза прямо ему в лицо. Морин на фото положила ладонь Кэлу на бицепс, и за кадром, когда они прощались, эта женщина смиренно сжала его ладонь и кивнула. Кэлу хотелось закатить глаза и на это.
Они сделали это фото в последний день в Кэрсиноре. Донал попросил. На память.
Как похоронили.
Кир ❤️, 14:27/ Я задержусь в университете на несколько часов
Кир ❤️, 14:30/ Примерно до десяти
О, спасибо, если выдвинется сейчас, то ещё успеет.
17:03/ эка как удобно
17:03/ я как раз задерживаюсь
Кир ❤️, 17:04/ Вы же знаете, что вам не обязательно меня забирать
17:04/ ну потеряешься
Кир ❤️, 17:04/ Навигатор есть в списке предустановленных приложений
Кэл усмехается, на всякий случай заглядывая в комнату, где оставил труп наедине со малышом Лео. Просто чтобы удостовериться, что они с ругару не поменялись местами, пока Кэл не видел: Айк выдаст ему слишком яростные пиздюли, если с его маленьким идиотским протеже что-то случится.
17:04/ я за тобой заеду
Он пока просто не уверен, что Киаран сможет нормально добраться до дома своими силами. И ему не сложно побыть личным водителем в свободное время.
Киаран учится в центре, Кэл в сумме тратит чуть больше часа в день, чтобы отвезти его туда и привезти обратно. Полчаса утром-днём и ещё полчаса вечером в районе четырех каждый день и в восемь вечера по понедельникам, когда тот занят каким-то своим умным групповым проектом. Либо двадцать, ну, двадцать пять, долларов, чтобы его довёз какой-нибудь безопасный таксист. Кэл перевёз леннан-ши с другого континента после общих сверхсмертоносных приключений не для того, чтобы его изнасиловали и прирезали у студенческого района за каким-нибудь баром пьяные люмпены. Да, он волшебный и нравится людям просто по умолчанию — но не Кэлу ему объяснять, сколько ублюдков можно встретить в большом городе, а Киаран волшебный и нравится людям просто по умолчанию.
Симпатию можно проявлять до отвратительного деструктивными способами.
Кэл сворачивает диалог, и его взгляд снова останавливается на фотографии. Джемма сказала, что он становится отвратительно слащавым, и что он должен предупредить её, когда впервые испытает желание поставить на блокировку их с Киараном совместное селфи. Кэлу понравилась шутка, но он всё равно нахмурился — у них нет совместных селфачей, и он не думает, что они появятся в ближайшее время. Но когда появятся? Поставит на экран коллаж. Это забавно, и заставило бы Киарана закатывать глаза каждый раз, когда телефон Кэла попадался бы ему на глаза.
Но пока, конечно, нет. Потом.
То светлое будущее из смелых расчетов.
Он убирает телефон в задний карман, и пистолет в кобуру: сегодня больше не понадобится.
Они все попали в замедленную съемку после того, как покинули Глеаду, где адреналин то намертво вцеплялся в тело, то выпускал из своих объятий. Только оставив, наконец, лесной массив позади, пропало чувство срочности. Постоянное подкорное ощущение, что они опаздывают. И, когда оно исчезло, всё вокруг стало муторным, медленным и необязательным. Ручей событий перестал быть Ниагарским водопадом, сносящим их течением прямиком ко дну, превратившись в застойное болото. Будто вокруг вообще ничего не происходило. Кэл давно не испытывал подобных проблем после работы, но нельзя забывать, что эта конкретная работенка была выдающейся.
Он прилагает осознанное усилие, чтобы отойти от этих мыслей: это хороший день. Нет никаких причин портить себе настроение.
— Джул пишет, что почти все готово, осталось подвезти троих, а, ну и вот этого, — Лео кивает на тело у своих пританцовывающих — или это нервное перевозбуждение? — ног. — Директор Айк пишет, что отчет можно сдать завтра.
Директор Айк там, наверное, узнав, что задание с участием его личной кары небесной в этот раз не закончилось вечеринкой призыва Сатаны, облегченно убрал бутылек валокордина в ящик. Кэл никогда не думал, что будет чувствовать родство с Вулричем именно в таком контексте, но вот он здесь.
— Ты на прицепе? — уточняет он, пока Лео продолжает чатится с Айком, восторженно смотря в диалоговое окошко. Пацан кивает. — Грузи. Я провожу до костровища, но останавливаться не буду, передашь, что я поехал.
— Директор Айк…
— В курсе, что я уже должен был быть в Сан-Хосе в это время. Всё, давай, хватит праздно шататься, а то скажу биг боссу, что ты ленился.
— Эй! — возмущается Лео, потому что не дай боже кому-то очернить его в глазах директора Айка, когда он в действительности не косячил: Спилиотис достаточно очерняет себя самостоятельно, и, видимо, уже отчитался, какой он сегодня молодец. — Я вообще-то четверых отстрелил!
Кэл ободряюще хлопает его по спине и кивает на труп, подгоняя. Он отъезжает от окруженного горами Мидленда в седьмом часу и выезжает на автостраду Редлендс еще через полчаса. Навигатор ведет его через Риверсайд, и ему приходится еще немного повоевать с ним на обочине, в бесплодной попытке найти путь покороче.
В десятом часу он еще стоит в пробках, так что приходится отписаться Киарану, чтобы тот посидел в универе еще немного.
Кир ❤️, 21:46/ Я могу доехать с другом, и вам не придется заезжать за мной
Кэл хмурится: вот что это за непреодолимое желание постоянно ему перечить?
21:52/ я со стороны Риверсайда, всё равно буду проезжать мимо
21:56/ познакомишь меня со своим другом?)
И чем бы Киаран там не занимался со своими одногруппниками, Кэлу он больше не отвечает.
***
Крупные “10:13 pm” на экране сменяется на “10:14 pm”, и Киаран в третий раз за последние четыре минуты переводит взгляд на почти пустую парковку учебного кампуса. Ему надоело стоять на месте, ровно как и надоело подавлять порывы написать Кэлу недовольное “ну и где вы?”. Не то чтобы он мог бы уже быть у Кэла в квартире, если бы отказался ждать, но если того не будет еще пятнадцать минут, то, да — через пятнадцать минут он мог бы уже сесть и стянуть с себя чертовы джинсы. Калифорния и её вездесущая жара, от которой не спасают даже кондиционеры в учебных лабораториях, Киарана просто раздражают. Эти джинсы прилипли к его ногам еще в два часа дня. Вечерняя прохлада мягким ветерком проносится по голым рукам, отчего те ощущаются отвратительно липкими.
Ему хочется домой. И домой — это не в квартиру Кэла.
— … и вот суть в том, что это важно, хотя у всех сложилось впечатление, что это… — Элиас отпивает из банки энергетик, и Киаран пытается вернуть свою голову в этот разговор. — Что это всё история красивого здорового образа жизни для богатых. Наша идея в том, чтобы с биохимической точки зрения обосновать, что это реально работает. Физически… тебе не интересно, — уверенно усмехается он, переступая с ноги на ногу.
— Мне интересно, — не соглашается Киаран, и тут же пытается оправдаться: — Дело не в теме разговора, у меня всегда такое лицо.
Он устал. И сегодня и вообще. Кэл уехал на задание куда-то… ну, Кэл называет это недалеко, но если бы он настолько же отъехал от Кэрсинора, то мог бы проехать Ирландию по диагонали насквозь. Киарана почти пугают эти масштабы. Его удручает расплодившаяся в груди опухоль пустоты. Раздражает, насколько явно физически он ощущает, что Кэл где-то далеко.
— Очень симпатичное лицо, должно быть, одно удовольствие с таким ходить, — Элиас в несколько шагов подходит к нему ближе, усаживаясь на капот машины слева.
Они остановились около его белой тойоты, когда Элиас предлагал отвезти его домой почти полчаса назад, а Киаран еще позволял себе понадеяться, что это предложение сработает. Но, конечно, у Кэла были другие планы.
— Спасибо?
Элиас ему кивает, направляя свой взгляд туда же, куда и Киаран. Они вместе наблюдают за парковкой, не подающей признаки жизни, следующие несколько минут, пока речевой аппарат Элиаса не начинает снова его третировать.
— Значит, — говорит он, сминая банку, и прицеливается ею в мусорку в пяти метрах от них. — Твой парень не слишком пунктуальный?
— Он… — Киаран не знает, как ему возразить. И на что именно он хочет ответить в первую очередь.
Мистер Махелона… Кэл, — поправляет свои снова сбившиеся мысли Киаран; он просил называть себя просто Кэл — пунктуален. И… ну, он не его парень.
Элиас еще не видел Кэла лично — он знает о его существовании через одногруппников Киарана, с которыми Кэл любит переброситься парочкой слов каждый раз, как те решают подождать, пока Киарана заберут. Сначала его одногруппники запомнили машину Кэла, и как тот поднимает руку, энергично маша, пока Киаран спускается к нему от дверей в холл. А потом, в середине сентября, Кэл представился им, как его парень. Киаран не возразил ему тогда — не успел вставить слово — и это было бы странно и подозрительно: опровергать эту ложь посреди семестра. Хотя прямо сейчас, конечно, очень хочется.
Заблокированный экран телефона говорит ему: “10:21 pm”, пустая парковка говорит ему “Кэл еще не приехал”, внутреннее смятение талдычит в черепную коробку изнутри: пора начать возмущенно спрашивать где его носит, и почему Киаран не может добираться до дома сам.
Сегодня Киаран ехал в универ на такси — Кэл забронировал поездку с вечера — и это кажется настолько абсурдным, что ему уже самому интересно, чем закончится эта долгоиграющая шутка. Киаран может самостоятельно заказать себе такси — он может, в конце-концов, проложить себе маршрут на общественном транспорте. На крайний случай, Элиас предложил ездить с ним, чтобы не третировать Кэла. Он, как оказалось, тоже живет на восточной окраине города: Элиас назвал район полчаса назад, но Киаран не знает, где это.
Он может прожить самостоятельно один будний день и не заблудиться, у них разница двенадцать лет, а не Киарану двенадцать. Это все было бы очень смущающе и предосудительно, если бы Киарану действительно было двенадцать.
Киаран вздыхает, опуская голову, фокусируя взгляд на чужих белых кроссовках.
Конечно, выбирая между “угроза жизни” и “чрезмерная опека”, второй вариант лучше. Как отметил Элиас — ему нравится ходить с этим лицом, и он имеет ввиду это целое лицо. Киаран морщится, потирая ладонью щеку — никаких фантомных болей, но он действительно помнит, каково это было.
На прошлых выходных он сел за стол, и, когда лицо Кэла разгладилось достаточно — по утрам он выглядит помятым и недовольным, и Киаран просто не хочет разговаривать, когда Кэл хмурит лицо — он вложил в свой голос столько энтузиазма, сколько смог наскрести, и предложил идею: давайте я перестану вас напрягать, и буду ездить сам.
Кэл сказал ему, что его не напрягает. Киаран кивнул, но думал, что закричит.
Ему надоело спорить. И Киаран вообще не получает серотонина от самого процесса — он же не миз Роген, чтобы любить с кем-то грызться — и лицо Кэла принимает такое раздраженное выражение, что у Киарана от стресса начинает чесаться гиподерма.
Вариант с чрезмерной опекой всё ещё лучше, но он начинает чувствовать себя бесполезным, несамостоятельным и маленьким.
— Он? — напоминает Элиас, когда молчание после оборванной фразы слишком затягивается.
— Он пунктуальный, — вздыхает Киаран, не поворачиваясь к нему лицом.
У него странные ощущения от Элиаса: Киаран отвык от… добрых людей? Боже, как он устал звучать так драматично. Киаран отвык от однозначно положительно настроенных на него людей, таких, которые не носят на себе обереги специально для того, чтобы он им не нравился. Это… выбивает из колеи. То, сколько неприятных чувств у него теперь вызывает чужое дружелюбие.
— Он уехал в командировку. Сегодня утром. Думал, что успеет к десяти.
— Ну, — пожимает плечами Элиас, ободряюще ему улыбаясь, когда Киаран всё-таки поднимает на него взгляд. — Он не успел.
— Ага. Не успел.
“10:32 pm”.
Киаран тихо ругается, несколько минут медитирует над окошком диалога, делает глубокий вздох и наконец убирает телефон в задний карман. Кэл не приедет быстрее, если он будет более пристально следить за тем, как цифра за цифрой сменяют друг друга.
— Мы можем уехать, а дома ты вынесешь ему мозг, что он тебя не ценит, — заманчиво понижая голос, предлагает Элиас. — Я тебе цветов куплю, чтобы он еще и ревновать начал, хочешь?
И целиком, полная картина его жизни вкупе с этим предложением настолько до сюрреалистичного абсурдны, что Киаран не может сдержать смеха.
— Ну вот, наконец-то! — восклицает Элиас. — А то сидишь тут с этой кислой миной, будто не парня ждешь, а отца, который едет раздавать тебе поджопники за косяки.
И Элиас одновременно настолько близок и настолько далек от правды, что вырывает из него еще один смешок.
Киаран оглядывает его лицо, чувствуя, что начинает улыбаться. Возможно, не так широко, чтобы это называли улыбкой другие люди, но он давно не чувствовал себя так хорошо — или так истерично — чтобы мышцы лица сами начинали это делать. Элиас широко и по-доброму улыбается ему в ответ.
Киаран мало что про него знает. Он старше на один курс, изучает социологию и ходит на курсы спортивной психологии. У них общий проект по блоку биорганики, на которую их потоки ходят к одному преподавателю. Ему двадцать пять, у него есть две младшие сестры — их фотография втроем стоит у него на аватарке в фейсбуке — он нравится девушкам с потока Киарана (и со своего потока, скорее всего, тоже), и нервирует его своим прицельным дружелюбием уже почти две недели. Он много разговаривает, оттягивает на себя внимание, и в прошлой жизни — в прошлой жизни Киарана — они бы очень быстро подружились. Он чем-то напоминает ему мистера Эшли, если бы тот был более громким и экстравертным, а этот более разносторонне начитанным и менее… спортивным.
В Калифорнии все по какой-то причине ходят в зал и качаются.
— Ну, так как тебе идея?
— Я не хочу быть тем человеком в отношениях, который выносит другому мозг, — улыбается Киаран, качая головой. — Но звучит…
— Как правда!
Киаран вздрагивает, оборачиваясь. Он надеется, что не выглядит таким испуганным, каким себя чувствует, но лицо Кэла из воодушевленно-веселого превращается в натянуто-улыбчивое, и Киаран чувствует, как раздражение Кэла бьется у него в глотке. Неуютная атмосфера — возможно ли, что только он чувствует вмиг возросшее напряжение — заворачивает их небольшую группу в стекловату. У него за спиной Элиас делает какие-то неопределенные движения, и Киаран чувствует, что тот встает ближе.
— Вы… как ваша… командировка? — Киаран сцепляет ладони — детская привычка — раздраженно расцепляет их, и больше не знает, куда деть руки. Кэл поднимает бровь, переводя взгляд за него. — Это Элиас, у нас общий проект.
— Приятно, — протягивает ладонь Элиас из-за его спины. — И я говорил тебе, — Киаран чувствует его взгляд на своем лице. — Только бабушка называет меня Элиас.
— А у Киарана прям плохо с неформальным общением, — усмехается Кэл, пожимая протянутую руку. — Прикинь, он всё ещё продолжает мне выкать.
Кэл усмехается, сжимая чужую ладонь. Мозг Киарана уже генерирует для голосовых связок фразу о том, что он всё ещё тут стоит — вы тут жмете друг другу руку через него — но едва он успевает открыть рот, Элиас решает сказать:
— Да, я заметил, — и в этих словах нет ответной шутливой легкости, с которой Кэл делился с ним наболевшим. — Удивительно, на самом деле, вы же встречаетесь.
— Это всё потому что я старый.
Киаран почти восхищается этим непрошибаемым дружелюбием. Почти, потому что больше, чем восхищает, его это раздражает. Кэл всегда ведет себя так, будто его просто невозможно вывести из равновесия. Раньше Киарану это нравилось. Его стальное спокойствие почти внушало “всё будет хорошо, мы справимся”. Но это было в Глеаде.
Киарана прошибает дрожью одним лишь упоминанием этого леса.
Кэл был опорным столбом, когда Киарану — и, более чем вероятно, не только ему — казалось, что все кончено, что они больше не смогут ничего сделать. Киаран был готов умереть, когда Кэл — не был. Сейчас, когда ужас позади, Киаран ненавидит этот стоицизм.
— Каждый день волнуюсь, что он здесь найдет себе кого-то помоложе и бросит меня, — лицо у Кэла в этом заявлении такое расслабленное, что Киаран не понимает, должен ли вообще хоть кто-то в это поверить. — Элис? Эли? Эл? — угадывает Кэл неформальное обращение.
— Эли, — кивает Элиас.
Кэл ослепительно улыбается, снова опуская взгляд на Киарана.
— Ну, — тянет он. — Пошли?
Киаран кивает, делая шаг к Кэлу, тут же оказываясь под его хваткой. Его большая рука оказывается у него за спиной — он чувствует эту ладонь между лопаток, и как дрожь, не имеющая ничего общего с вечерней прохладой, пробегает по телу. Мурашки путешествуют от бедер до самых ушей.
Они почти не прикасаются друг к другу — Киаран никогда не был слишком тактильным, и хотя Кэл, кажется, относится к физическому контакту благосклоннее его, он всё равно редко его трогает. Прикосновения — это редкие и короткие события их жизни. У прикосновений Кэла всегда есть цель: подвинуть, усадить, встряхнуть, обратить внимание — и когда цель достигнута, он отпускает. По крайней мере, Киарана. С Джеммой они постоянно трогают друг друга — и в этом нет ничего удивительного, они оба бессовестные, наглые и вульгарные люди.
— До завтра, — прощается он, оборачиваясь, и взгляд, которым Элиас провожает их, кажется ему задумчивым и мрачным.
Элиас только кивает ему.
Кэл ведет его за здание кампуса, и они покидают территорию через один из боковых выходов.
— Почему вы остановились здесь? — спрашивает Киаран, когда замечает машину, и ладонь Кэла отлипает от его спины. — Вы обычно заезжаете на парковку.
— Я ехал с той стороны — он делает пас рукой в сторону. — А чтобы к вам на главную заехать, нужно проехать круговое вверх по улице. Это дольше, чем дойти. Пристегнись.
Киаран кивает, забираясь в машину. Запирающий механизм ремня безопасности издает мягкий щелчок, и он позволяет себе расслабить спину и растечься по переднему пассажирскому. Кэл забирается в машину всего на несколько секунд позже, и автоматика тела призывает Киарана собрать мышцы обратно, когда мозг фиксирует хлопок двери и мысль, что они оказываются наедине в крайне замкнутом пространстве. Он игнорирует этот порыв. Со временем сделать это все легче.
— Ну, солнышко, — Киаран демонстративно закатывает глаза. Кэл подбирает ему эти нелепые прозвища уже второй месяц, потому что — что за мерзость — детка уже занято. — Поехали.
Киаран отворачивает лицо к окну.
Сан-Хосе оказывается поистине неспящим городом. Кто-то постоянно что-то делает, на улицах в любое время суток можно найти людей, и это так отличается от того, к чему он привык, что до сих пор удивляется. В Кэрсиноре было не так. После восьми вечера, когда большинство уличных вывесок потухали, город медленно покрывался темнотой, и даже с вышедшими побунтовать против родительского режима подростками и пьяницами, собирающимися в “Портерхаусе”, город редко выпускал людей на улицы после десяти, может, одиннадцати вечера. Он встречал одиноко возвращающихся в свои дома соседей, иногда замечал компании людей, но Кэрсинор засыпал. Сан-Хосе круглые сутки смотрит Киарану в затылок, и этот пристальный взгляд вызывает у него зуд.
— Ну и что, — начинает издалека Кэл, когда они останавливаются на светофоре спустя пятнадцать минут. — Изменяешь мне с мальчиком своего возраста, да?
Кэл шутит, Киаран прекрасно это понимает, — потому что Кэл просто не тот человек, который будет тратить свои ментальные способности на то, чтобы ревновать — но что-то неприятное всё равно сворачивается под кожей от намека на несуществующую неверность. Они даже не встречаются.
— Как раз собирался его поцеловать, когда вы появились, — кивает Киаран, рассматривая приятное на вид кафе на углу. Всё ещё открыто.
— Так и знал, что нельзя спускать с тебя глаз, — продолжает этот дружелюбный фарс Кэл.
Киаран вздыхает. Это так… дешево.
Это — они. Эти отношения. Этот самый разговор.
Сублимация смущающе неловкого флирта, который им не нужен, и который ни к чему их не приведет, но Кэлу видимо очень хочется создавать видимость, что у них всё хорошо. Киаран просто… не знает, что он сам забыл в этом разговоре. Он не знает, что делать — он давно это понял. Первый шаг в этой стране сопровождался мыслью “и что дальше?”, и вот, прошло четыре месяца, и никто так и не потрудился ответить ему на этот вопрос.
Всё его дальше сосредоточено на Кэле и ежемесячных отчетах миссис Миллз, от него самого его будущее теперь мало как зависит. Отсутствие хоть какого-то понимания, что с ним будет — что с ним еще собираются сделать — не выбивает почву из-под его ног только потому, что он не чувствует её под собой еще с прошлого октября.
Прошлый октябрь. Запечатление было почти год назад.
Он не знает, что ему делать — с Кэлом, с УНР, с их связью, с собой, и раздражением, которое он питает к осознанию, что всё это не должно было быть таким сложным. Но всё это — всё это невыносимо трудно. Потому что Кэл из другой страны, потому что он жестоко прямолинейный человек, потому что ему проще, чем Киарану, потому что он не понимает — и еще потому, что он охотник за нечистью, а Киаран нечисть.
Киаран вздыхает, когда они заворачивают на парковку перед жилым комплексом, и отворачивается от окна, находя взглядом чужой профиль. Выражение лица Кэла расслабленное, он насвистывает незнакомую мелодию, пока с легкостью, которая приходит с опытом, паркует машину. Киаран не может отделить друг от друга чувства, что он испытывает, когда видит это лицо — у него так много хороших чувств к нему, и так, так много плохих, что иногда само существование Кэла начинает его душить.
Давно, за годы до того, как они встретились, Киаран постоянно ловил себя на злости и отчаянии при мыслях о гипотетическом Кэле. У него было много вопросов.
Что, если Киарану не понравится его человек? Что, если его человек не будет хорошим? Импринтинг заставит его любить? Как именно это произойдет? Будет ли это — как обещала мама — любовью с первого взгляда, и ему останется только благодарить судьбу за то, что это именно он? Это произойдет постепенно? Может, принятие приходит со временем, и спустя время, он проснется однажды утром, и поймет: о, я люблю этого человека? Они будут любовниками? Лучшими друзьями? Зависит ли от самого Киарана, хотя бы в мельчайшей степени, то, какой вид примут их отношения?
Правда ему не нравится, но, как и всегда, и как он и боялся: Киаран ничего не может с этим сделать.
— Спасибо что выбрали наш трэвэл сервис, — Кэл забирает ключи, и поворачивается к нему. Улыбка на его лице кажется Киарану персональной пыткой. Это несправедливо: то, как он чувствует себя таким несчастным, пока Кэл ему улыбается.
Киаран не может найти себе место в этих отношениях.
— Давай, я донесу, — Кэл забирает у него его сумку с ноутбуком. — Ты голоден? Фунчоза? Роллы? Я?
Киаран цыкает, прикрывая глаза ладонью, и Кэл продолжает смеяться над ним, пока они поднимаются в квартиру.
***
Кэл смотрит на робко выглядывающий из-под журнального столика рукав бордового свитера, в очередной раз удивляясь привычке Киарана распихивать повсюду свои шмотки. Он понимает, что это скорее неосознанно — Киаран, в конце концов, очень аккуратный мальчик, и с его приездом в этой квартире стало заметно чище — но его талант затолкать куда-нибудь свои джинсы и забыть о них к черту с этой его аккуратностью не слишком вяжутся.
Кэл зажимает ложку между губ, вытаскивая свитер из-под столика — веселенький и поношенный с принтом логотипа кока-колы. Кэл заинтересованно выгибает бровь, бросая взгляд на дверь ванной комнаты, в которую тут же, как они пришли, спрятался Киаран. Он запихивает тряпку подмышку, отбрасывает ложку в раковину, а пустой стаканчик в мусорку, по мере возможностей избавляясь от улик того, что он сожрал все йогурты Киарана.
Дверь в чужую спальню приоткрыта, экран выложенного на кровать ноутбука потух за время, что Киаран торчит в душе. Кэл не знает, как именно он распихивает по шкафу свою одежду, поэтому оставляет свитер на спинке стула.
Первые несколько недель Киаран ютился в гостинной на диване. У Кэла была одна спальня — у жильцов до него их было две, но он быстро переоборудовал комнату чьего-то ребенка в склад для полуфункционального хлама и патронов — так что по приезду выбор у Киарана был не богат: либо на диван, либо к Кэлу в постель. И что-то Кэлу подсказывало, что его постель, как место для сна, вообще не рассматривалась.
Им не повезло в самом начале — Киаран зашел в комнату, когда Кэл, стоя посреди своего маленького оружейного безумия, только-только начал убирать набор охотничьих ножей, которые привез еще аж с островов. Ему, возможно, следовало выгнать Киарана на время в нежные ручки Нормана, заранее предусмотрев, какое выражение лица он скорежит, если увидит в квартире пистолет. Ему также, возможно, следовало подумать, каково это — жить в одном пространстве с человеком, который когда-то обещался тебя убить, и когда у этого человека свой гансшоп в полуминутной доступности от твоей головы.
Нужно вытащить коробку с патронами из-под дивана, Киаран же найдет. Свой кокакольный свитер не нашел бы, но повод еще разок затравленно взглянуть на Кэла он найдет всегда.
Кэл устал от этого взгляда.
Когда они приехали и кинули сумки Киарана в прихожей, Кэл посмотрел на него, уронил пятерню ему на макушку и с улыбкой подумал — никогда больше не хочу видеть это выражение на его лице. По иронии судьбы теперь Кэл видел его почти ежедневно.
Кэл разворачивается, делает несколько шагов и сталкивается с Киараном прямо в дверном проеме. Он обводит его взглядом, останавливаясь на ногах. Ему, конечно, не стоило этого делать, но за последнее время он сделал много такого, чего не следовало. Еще одна промашка его не похоронит.
Киаран только из душа. Волосы мокрые, но уже немного завиваются; розовое от горячей воды лицо; острые части тела — плечи, локти, ключицы — врезаются в мягкую ткань футболки и выглядывают из-под растянутого ворота. Красиво, но Кэл смотрит ниже. Голые ноги: бледные — у него почти белая кожа — бедра, тонкие щиколотки, узкие ступни с просвечивающими через кожу лабиринтами вен. Киаран не имеет привычки расхаживать по квартире полуголым — из них двоих это фишка Кэла — и он еще не видел такого количества его неприкрытой кожи.
Красивые ноги.
Колени, по которым Кэл мажет внимательным, но мимолетным взглядом, перед тем как сконцентрировать его на лице напротив, сдвигаются навстречу друг другу. Эта картинка застывает у него в голове по-особенному удручающе соблазнительным моментом. Кэлу не совсем есть дело до этих голых ног — красиво и красиво, это не первые хорошенькие ножки в его жизни. Будь они в других условиях, он бы не отказался эти ноги облапать, но Кэл в этих условиях, поэтому отводит взгляд.
И всё равно красиво.
Они уже давно в застойной обстановке, и Кэл всё чаще ловит себя на мыслях, куда и каким образом он бы хотел положить свои руки. Если Киаран и знает об этих мыслях, то ничего не говорит.
Кэл хотел бы положить руки на эти узкие плечи, огладить бока, сжать его ладони в своих. Он хотел бы оказаться в расстоянии между этими бедрами.
Кэл прочищает горло, но голос все равно его подводит, и говорит хрипло и низко:
— Ты закончил, — больше утверждает, чем спрашивает Кэл. Киаран ему кивает, сжимая в пальцах влажное полотенце. — Хорошо.
Он видит, как плечи Киарана покрываются мурашками, что посылает взбудораженную волну по его собственному телу. Кэл натягивает на лицо что-то умиротворенное, в надежде, что они спустят этот день также, как спускают любой другой.
— Ну, тогда…
Кэл делает шаг вперед, приваливаясь к косяку двери. Он громко вбирает в себя воздух, замечая, как простого нахождения рядом, ближе, чем обычно, хватает, чтобы его собственное тело нависло над Киараном необходным препятствием. Киаран делает маленький шаг назад — едва заметное движение — но мгновенно берет себя в руки. Его тело становится жестким, и на мгновение он кажется Кэлу мраморной статуей, воздвигнутой в его коридоре. Симпатичное лицо приобретает легкий налет наглого вызова.
— Теперь моя очередь?
Киаран кивает, отказываясь проходить в комнату, пока Кэл остается подпирать дверной проем — потому что, видимо, тогда ему придется мазнуть по нему своим вызывающе полуголым плечом, а это просто неприемлемо, и ему не хочется. Они замирают в таком положении на несколько секунд дольше, чем кажется необходимым, и Кэл позволяет атмосфере затянуть себя и провести по чужому телу своим вниманием еще раз.
Киаран может быть очаровательно упрямым, а может быть отвратительно упрямым, и сегодня он очарователен.
***
Киаран откидывает голову на подушку — ему хочется подорваться, открыть дверь спальни и крикнуть в коридор, чтобы Кэл сейчас же прекратил, но он скорее задушится, чем позволит ему узнать, как именно это влияет на него.
Шум льющейся под сильным напором воды из ванной комнаты, фантомное чувство бьющегося в ушах пульса, ощущения мягко движущейся по чужой грудной клетке руки, тоже чужой — всё это позволяет ему сформировать мысль, что Кэл не узнает, не услышит, не распознает за своими эмоциями чужие, и Киаран выдыхает, пытаясь расслабиться.
Его ноги так напряжены, что суставы начинают гудеть, и уже только это заставляет его напрячься обратно. Киаран пробует ещё раз, и ещё, всё дальше и дальше оттягивая момент — он не знает, как скоро Кэл выйдет из душа, что заставляет его нервничать — почти бояться — и этот страх заставляет его перестать медлить. Киаран разжимает кулаки, опуская левую ладонь себе на глаза, а правой залезает под одеяло. Предвкушение обостряет чувства, и свои и чужие. Киаран знает, что Кэл не слишком хорошо его чувствует: не когда они в безопасности. Это облегчает ему задачу, но обжигает чувством обиды.
Ему так обидно за себя.
Он сгибает колени, запускает пальцы под резинку трусов, закусывает губу и останавливается, тихо мыча. Перекатываясь на бок, лицом к закрытой двери, его рука движется ниже, пока пальцы второй прикрывают рот. Его возбуждение не сильное, он готов признаться себе, что мог бы перетерпеть — дождаться, когда Кэл закончит, и лечь спать, но ему так хотелось хоть чего-то. Хотя бы так почувствовать себя хорошо. Пусть он не рядом, но ему даже фантазию напрягать не нужно, чтобы представить их вместе — Кэл представляет это вместо него.
Киаран обхватывает себя, больно кусая пальцы. На мгновение ему кажется, что этого почти достаточно, и он ослабляет хватку, подтягивая колени ближе к груди, неотрывно следя за дверью и прислушиваясь к шуму воды и чужим эмоциям. Чувство удовлетворения мешается с горечью, Киаран с усилием гладит себя, не давая разобраться, какие из этих чувств его собственные. Он отводит ладонь ото рта, перемещая её на свою шею, чуть сжимая — из него вырывается шумный выдох. Руки Кэла больше. Шире, грубее и увереннее. Киаран обводит большим пальцем головку, и заглушает стон, утыкаясь лицом в подушку. Кэл с ним закончил, и Киарану становится тяжелее.
Он возбужден куда сильнее, чем когда только решал прикоснуться к себе, но без Кэла, занимающегося тем же, чем он, ему тут же становится неловко.
Неловко, неуютно, неудобно, неправильно, не-не-нененене.
Его пальцы сильнее сжимают член, становится почти больно, и Киаран всхлипывает. Он начинает торопиться, коротко двигая бедрами навстречу движениям руки, и шум из ванной затихает. Он останавливает движения, почти не дышит, пока ждет, когда Кэл пройдет мимо его комнаты к себе. Ему страшно сделать вдох даже после того, как дверь в чужую спальню едва слышно закрывается: дверь в спальню Кэла — единственная скрипучая дверь в квартире. Киаран снова прикрывает пальцами рот, и давит так сильно, что, не будь при нем его удивительной регенерации, оставил бы на себе несколько синяков.
Киаран напрягает ноги, сжимает бедра, его колени жмутся теснее друг к другу. Он зажмуривает глаза, когда звук нятянувшейся под ступнями простыни тихо прокатывается по комнате. Скрипит дверь, и его глаза в страхе распахиваются — Кэл снова проходит мимо его спальни. Ладони Киарана все также крепко причиняют ему боль, но не двигаются. Первая слеза впитывается в белую наволочку его нового постельного белья, когда звуки по ту сторону двери стихают; когда Киаран чуть расслабляет ладонь, которой сжимает член; когда он ласкает себя, представляя, что его рука больше, а кожа на ней грубее; когда он представляет, какой нежной с ним могла бы быть эта рука.
Он влажно, громко всхлипывает, и шаги затихают прямо перед его дверью. Он всхлипывает снова, заглушая звук своего отчаяния, уткнувшись лицом в подушку, закусывая уголок, больше не следя взглядом за дверью. Так ему становится тяжело дышать. Кэл к нему не заходит — уходит к себе в комнату, и Киаран чувствует его раздражение и усталость. Его ладонь движется быстрее, чувство стыда одновременно и обжигает, и будто обдает ледяной водой. Киаран просто хочет, чтобы это закончилось.
Освобождение не приносит ему никакого облегчения.