Вчерашний день был не из лучших — хотя бы потому, что нас снова вызвали на допрос. “Пообщаться”, как передал Имс, но суть от этого не менялась. На этот раз меня встретил пожилой мужчина, который представился именем Генри, лет семидесяти, поджарый и сухощавый, с белоснежной бородой и кустистыми бровями. С момента, когда мы покинули Лос-Анджелес и приехали к загадочному бизнесмену (быстрый поиск сказал, что он занимается энергетикой — и с чего вдруг его интересовал оккультизм, идей у меня не было), нанявшему Имса и обещающему решить мои резко возникшие проблемы с законом, прошло почти три месяца, и в течение всех этих месяцев нам регулярно устраивали перекрестные допросы, на которых спрашивали примерно одно и то же. Мы изначально договорились говорить правду за исключением некоторых вещей, связанных с Тенью — во-первых, нас могли подловить на несоответствии в показаниях, во-вторых — все наши слова при большом желании и больших возможностях можно было проверить. С учетом того, что время шло, а я все еще был на свободе — ну, относительно, — возможности оказались действительно большими. Поэтому я сидел напротив Генри, который делал какие-то заметки в огромной, потрепанной тетради, и рассказывал то, что рассказывал уже много раз. Нет, я не знал о деятельности культа до того, как мы обнаружили его. Нет, никто из употреблявших то, что распространяли культисты, не знал, что это. Да, люди часто принимают то, о происхождении чего не особенно в курсе. Да, я тоже считаю это глупостью. Да, я не собирался этого делать. Нет, у меня не было проблем со здоровьем. Да, я стал хуже спать — но это могло быть и из-за работы. Да, с момента, когда мы с Имсом начали совместное расследование, у меня несколько раз были сильное головокружение и кратковременная потеря сознания. Вы можете спросить у него, почему это могло произойти. Да, наше знакомство началось не очень хорошо. Да, между нами возникла симпатия. Нет, я не планировал использовать это в своих целях. Да, я понимаю, что я здесь в первую очередь благодаря этому. Это все начало походить на какой-то сеанс психотерапии, так что я даже обрадовался, когда Генри кивнул, закрыл тетрадь и начал рыться в ящиках стола. Наконец он протянул мне какой-то камень размером с яйцо: круглый, плоский, на нем было изображено что-то вроде пентаграммы, но кривоватой — она будто махала зрителю левым боковым лучом и вообще выглядела довольно-таки залихватски. Если к пентаграмме вообще применимо это определение.
— Возьмите, — сказал Генри. Я взял камень и тут же почувствовал уже привычное, щекочущее тепло где-то на периферии сознания, нечто инородное, готовое вот-вот осторожно выскользнуть на поверхность. Я перевел взгляд на Генри, надеясь, что изменение моего выражения лица можно списать на удивление.
— Что это? — спросил я, а про себя произнес: “Пожалуйста, сейчас очень неподходящий момент. Если тебе нравятся камушки, я куплю тебе сколько угодно камушков и попрошу Имса нарисовать на них что-нибудь”. Я почти ощутил разочарованный вздох, по шее побежали неприятные мурашки, но присутствие исчезло.
— О, просто подержите, — махнул рукой Генри. — Это мнемоническая техника, для того, чтобы лучше работать с воспоминаниями. Давайте лучше поговорим о том, что вы и ваши друзья видели во сне, когда погружались туда вместе.
Честно говоря, у меня, как у человека, посмотревшего приличное количество фильмов ужасов, вызывали подозрения вообще любые техники, включавшие в себя использование пентаграммы, но выбора не было. В кабинете было душно, а сам Генри то и дело кутался плотнее в шерстяной кардиган, так что я не стал просить приоткрыть окно — и, возможно, именно из-за этого у меня вскоре заболела голова. Когда я наконец вышел на улицу, — Имс уже ждал меня, — все, чего я хотел, это поскорее лечь в кровать и заснуть. Сил разговаривать не было, как и спросить у Имса, чего на этот раз хотели от него, и все же я надеялся, что его день обошелся без подозрительного вида пентаграмм. И еще надеялся, что в какой-то момент он не устанет от этих бесконечных допросов настолько, чтобы решить: я для него слишком большая обуза. Стоило бы отвлечься от этих мыслей, но вместо этого я подумал о том, как в один из первых дней после побега мы лежали ночью в темноте, и я пытался вспомнить какие-то вещи о себе и из своего прошлого, что-то хорошее, что, конечно, не могло заставить его полюбить меня, но хотя бы вызвало в нем нечто теплое по отношению ко мне, — и не мог вспомнить ничего, не потому что я был совсем уж плохим человеком, а просто потому что сложно вспомнить такие вещи по запросу, но я все равно пытался и пытался, и чем дольше у меня не получалось, тем хуже я себя чувствовал.
Сейчас, конечно, у меня было гораздо меньше причин сомневаться в искренности его чувств — но все же очевидно, что до всей это истории у него были планы на жизнь, не подразумевающие существование под регулярным контролем. Последнее, чего мне хотелось — это быть причиной краха этих планов, однако сделать ничего с этим я не мог. Теперь, пусть мы и жили отдельно и за нами не следили каждую секунду, нам ясно дали понять: если попытаемся сбежать, у нас будут проблемы. Ну, в ближайшие несколько часов никуда бежать я не собирался — а собирался лечь спать, несмотря на то, что было еще только семь вечера. Я зашторил шторы и лежал в темноте, ожидая, пока боль наконец отступит; уснул по ощущениям не раньше чем через час и пришел в себя уже ближе к утру. На часах было полседьмого: Имс еще спал, и я собирался было последовать его примеру, когда почувствовал прикосновение к своему запястью. Сейчас, спустя довольно долгое время, это уже не казалось мне таким пугающим — но все еще выглядело и ощущалось слишком чужеродным. Словно тогда, когда Тень — та часть ее, которая могла взаимодействовать со мной — впервые сделала это, в моем теле обнаружился еще один, ранее неизвестный никому орган чувств, и мой разум до сих пор не мог корректно обработать поступающие от него сигналы. “Что случилось?” спросил я, будто бы она могла мне ответить. Прикосновение стало более настойчивым, сгусток тьмы обвился вокруг моего предплечья, а потом резко исчез. Я прислушался: в доме было тихо, не считая дыхания за моей спиной. Вздохнув, я взял пистолет из тайника под кроватью и пошел вниз.
На полу кухни лежал мужчина в черной куртке, джинсах, перчатках и балаклаве. Рядом с ним я обнаружил кухонный нож, который обернул полотенцем и положил на стол, после чего стянул с мужчины балаклаву и проверил пульс. Тень снова коснулась моей руки, на этот раз более уверенно, словно хотела, чтобы я поблагодарил ее за отличную работу, — я коротко кивнул и сказал про себя: не сейчас, пожалуйста, — потому что незнакомец мог в любой момент прийти в сознание. По крайней мере, я очень на это надеялся. Мужчина — точнее, молодой парень, не больше двадцати пяти, — оказался жив и дышал, голова его была цела, крови не было, так что я достал из кухонного ящика с инструментами кабельные стяжки, связал ему руки за спиной, посадив поудобнее, и, критически осмотрев результат своего труда, пошел наверх будить Имса, прикидывая размер неприятностей, с которыми мы столкнулись. Вряд ли незнакомец был просто кем-нибудь вроде курьера, потому что курьер позвонил бы в дверь и не стал бы заходить внутрь. И у курьера не было бы ножа. С другой стороны, вдруг это Имс заказал нож — в конце концов, он любит готовить, — а в магазине его решили не упаковывать. Это, конечно, звучало как полный бред, но все же было бы неплохо, если бы этот человек пришел не за мной. И не за Имсом — потому что мир все-таки не вращался вокруг меня. Хотя, если задуматься, в последнее время слишком многое вращалось вокруг меня, и я не отказался бы взять от этого небольшой перерыв.
— Эй, — сказал я и на всякий случай потряс Имса за плечо. — У нас на кухне какой-то парень с ножом. Уже без ножа, точнее.
Имс пошевелился, но глаз не открыл.
— Пусть возьмет в ящике, — пробормотал он. — Еще рано. Ложись обратно.
— Парень с ножом, — повторил я. — У нас на кухне. Проснись, пожалуйста.
Это подействовало, и он наконец посмотрел на меня — а потом спросил:
— Так с ножом или без ножа?
Видимо, он все еще не до конца проснулся, и, видимо, я сам тоже не до конца проснулся, потому что зачем-то всерьез начал обдумывать ответ на этот вопрос. Сказать, что он с ножом, было бы не совсем корректно, потому что нож я у него забрал. Но и то, что он без ножа, было ложью, и не будь у него этого ножа изначально, ситуация выглядела бы куда менее неприятной. В итоге я решил не разбираться с проблемой ножевой суперпозиции и вместо этого произнес:
— Похоже, что Тень заметила его и как-то обезвредила. По крайней мере, он жив и не ранен.
— За что ей большое спасибо, — заметил Имс, и я снова ощутил отголосок чужого сознания и что-то, что могло бы ощущаться как радость.
Я подумал, что такая автономность кажется скорее пугающей и вряд ли приведет к чему-то хорошему, но промолчал. Спустя несколько минут мы сидели внизу на кухне уже вдвоем, не считая Тени и самого незваного гостя, которого пересадили, прислонив спиной к опоре стола и привязав дополнительно к ней же. В карманах у последнего нашлись права на имя Кевина Хэнсона двадцати двух лет (на фотографии точно был он), несколько протеиновых батончиков и связка ключей, среди которых я заметил один, очень похожий на ключ от двери в наш дом. Во время осмотра он так и не пришел в себя, и я начал уже беспокоиться, что Тень все-таки сделала с ним что-то серьезное, но тут он резко и широко распахнул глаза, уставился на нас и выдавил:
— Татьяна?
— А ты как думаешь? — спросил Имс вместо ответа.
— Ну, — Кевин замялся, — а где она? Вы можете ее позвать?
— Не можем, — сказал я. — Зато можем позвать полицию. Вообще-то именно это мы и планируем сделать.
На самом деле звонить в полицию было плохой идеей, даже если Кевин был обычным грабителем, или же, если он ожидал найти здесь какую-то Татьяну, любителем идиотских розыгрышей — потому что нам следовало привлекать к себе как можно меньше внимания. Но Кевину об этом было знать неоткуда, и, кажется, перспектива быть арестованным ему не очень нравилась, потому что он торопливо замотал головой и сказал:
— Блин. Блин. Это просто недоразумение. Вы не так поняли.
— По-моему, — сказал я, — нож несет в себе довольно однозначный посыл.
Кевин пригорюнился еще сильнее.
— Ну да, получилось правда хреново. Вообще я им не собирался пользоваться, само собой. Это чтобы никто не догадался, что я ненастоящий грабитель.
— Ну да, — повторил Имс. — Или чтобы хозяева застрелили тебя сразу на пороге. Как раз потому что не догадаются, что ты ненастоящий грабитель.
— Просто позовите Татьяну, — повторил Кевин. — Она все объяснит. Она моя бывшая девушка.
Я вздохнул, потому что разговор становился все более и более бессмысленным.
— К сожалению для тебя, никакой Татьяны мы не знаем, и она тут точно уже не живет. Так что придется тебе объяснить все самому.
— В смысле не живет? Переехала? — Кевин впервые с момента, как пришел в себя, начал оглядываться по сторонам. — А, ну да. Вон, даже картину с котом своим забрала. Блин. Да все это звучит абсолютно по-идиотски. Я пойму, если вы мне не поверите. Короче, Татьяна моя бывшая.
— Ты уже это сказал, — напомнил Имс.
— И что? Это важно. Она моя бывшая, поэтому у меня остались ключи от ее дома.
— И она не потребовала их вернуть?
— У меня осталась еще одна копия, — насупился Кевин. — Я забыл об этом, а когда вспомнил, мы уже совсем рассорились.
— Рассорились настолько, что ты пришел к ней домой ночью с ножом? — спросил я.
— Можно хотя бы один из вас будет хорошим полицейским? Во-первых, уже почти утро. Во-вторых, я уже сказал, зачем мне нож. Ну, получилось правда не очень, но я не собирался никого ранить. Да блин, он даже не режет почти, можете проверить. И я думал, что никого нет дома, потому что Татьяна всегда оставляет велосипед на веранде, а еще по выходным она почти всегда в гостях у родителей и там же ночует. Так вот, мы закончили отношения очень плохо, но я надеялся все исправить, писал ей, пытался встретиться, один раз даже спел серенаду под окном и, кажется, сделал еще хуже. Какое-то время мы не общались, но пару дней назад она написала мне, что отправит мои фото всем нашим друзьям. Ну… вы понимаете, какого рода фото, да? Я сказал, что уже оставил ее в покое, что больше она обо мне не услышит, но она, кажется, твердо решила отомстить мне. Так что я решил действовать. У нее нет ноута, только обычный компьютер, который к тому же не запаролен, а у меня были ключи. Я просто собирался удалить фотки, вот и все.
— В любом случае, — сказал я, — Татьяна съехала отсюда больше месяца назад. И теперь здесь живем мы, и у нас точно нету никаких интимных фотографий. Даже наших собственных.
— А что пел, кстати? — неожиданно оживился Имс.
— “Бэкстрит Бойз”. “Я хочу, чтобы так было”.
— Она же вроде не про извинения.
— Ну, все говорят, она у меня особенно душевно выходит. — Кевин начинал заметно нервничать, его мимика стала более резкой, дерганой. — Это имеет какое-то значение?
Мне захотелось побиться головой об стену, и, кажется, Имс заметил это, потому что сказал:
— Нам нужно пообщаться. А ты сиди тихо, чтобы мы не решили, что ты все-таки настоящий грабитель.
Из двери кабинета на первом этаже неплохо просматривалась кухня, но самого Кевина было почти не видно.
— Ты уверен, что он не сбежит? — спросил я почти что шепотом — хотя Имс включил в кухне телевизор практически на полную громкость, и вряд ли Кевин мог расслышать что-то, кроме утренних новостей. Имс пожал плечами.
— Мы ненадолго, — ответил он едва различимо. — И вряд ли он уползет далеко со столом.
— А если он его перевернет?
— У него все равно связаны руки. Не перевернет, этот стол весом со слона.
— Ладно, — ответил я и добавил, изображая риэлтора, который сдавал нам этот дом: — Здесь никто не ставит сигнализацию, город маленький, район тихий, все друг друга знают, замки менять тоже нет смысла…
— Ты сам сказал, что, если мы все-таки сделаем это, будем выглядеть подозрительно.
— Теперь жалею. Придумал бы что-нибудь вроде того, что в детстве воры залезли ко мне домой, и теперь я вздрагиваю при каждом стуке. Это даже будет недалеко от правды, потому что когда мне было восемь, к нам вломился пьяный сосед, перепутавший наш трейлер со своим, и плюхнулся прямо в кресло перед телевизором, в котором уже сидел я.
— И что ты сделал? — поинтересовался Имс.
— Как будто я много чего мог сделать. Заорал. Он заорал в ответ от неожиданности, прибежал дядя, который выгнал его вон и наказал меня за то, что помешал ему спать. Почему мы вообще это обсуждаем? Ты проверил по камерам, он действительно открыл дверь ключом?
— Проверил, и да, он действительно просто открыл дверь. Тем не менее, вся история звучит достаточно бредово.
— Ага. — Я все же выглянул наружу: Кевин сидел неподвижно, уставившись в стену напротив. Я снова уселся в кресло, затем закрыл лицо руками, потер лоб, словно это могло помочь мне сосредоточиться, чувствуя, как мелко дрожат пальцы, — а затем меня обняли и притянули к себе.
— С ним все в порядке, — сказал Имс. — Его аккуратно обезвредили, вот и все. И он, похоже, ничего не видел. Даже если он не тот, за кого выдает себя, пока что ничего страшного не произошло.
— Я даже не видел его, — произнес я. — Я спал, когда это произошло. Значит, она может действовать автономно. Значит… ничего хорошего это не значит.
Что-то чужое снова мелькнуло на краю моего сознания: что-то, похожее на недоумение? Сожаление? Одно из щупалец снова возникло из ниоткуда и коснулось моего плеча, а затем перетекло на плечо Имса, и осталось там, обвившись вокруг его руки.
— Тем не менее, она не причинила ему вреда. И, как ты сам сказал, нож несет в себе достаточно однозначный посыл. Как своего рода специалист, я могу добавить, что кража — это всегда рискованное мероприятие. Никогда не знаешь, встретишь ли ты золотистого ретривера, который принесет тебе хозяйские тапочки, сумасшедшего старика с ружьем, или…
— Или недружелюбное существо из параллельной вселенной, — сказал я.
— Замечательное, очень ответственное и помогающее существо из параллельной вселенной, которое мы все любим, — возразил Имс, потому что щупальце грустно приподнялось, словно ему действительно было обидно. — В случае с собакой ты хотя бы можешь повесить предупреждающую табличку.
— Так-то я могу повесить любую табличку, какую пожелаю, — пробормотал я. — Другое дело, что соседи либо сочтут меня сумасшедшим, либо решат, что у меня плохое чувство юмора. Ладно. Нам нужно решить, что делать с Кевином.
— Нужно, — подтвердил Имс, тем не менее, не отпуская меня. — Хотя, возможно, стоило бы заставить его сильнее нервничать. И, кстати, ты нравишься соседям — вряд ли они подумали бы про тебя что-то плохое, даже повесь ты дурацкую табличку.
— Это потому что я знаю, как починить роутер. Как ты хочешь заставить его сильнее нервничать? Сделать вид, что мы все-таки звоним в полицию? Завести бензопилу?
— У нас есть бензопила? — заинтересованно спросил Имс.
— Есть, — ответил я. — В гараже. Но существует риск, что он начнет звать на помощь, и проснутся те самые соседи, которые все друг друга знают и вообще как одна большая семья.
— Так может, они и Кевина узнают, если он действительно встречался с кем-то, кто здесь жил? Предъявим им его, и если они скажут — да это ж самый безобидный и дружелюбный парнишка на планете, — то, по крайней мере, мы сможем выдохнуть и списать все это на его склонность к нетривиальному решению проблем, а не на то, что культ как-то нас нашел. Или что это Сайто и его люди проверяют, не скрываем ли мы чего.
— Могли бы проверять это не в семь утра. Но я бы предпочел не привлекать к себе лишнего внимания, а если мы действительно пойдем к соседям, это будет выглядеть странно. — Я потер переносицу и задумчиво уставился на свои руки. — У тебя же остался телефон риэлтора? Можем позвонить ему и спросить, жила ли здесь до нас какая-нибудь Татьяна, и нет ли у него ее номера.
Телефон риэлтора у Имса был, и идею он одобрил — так что я оставил его в кабинете и пошел проверять Кевина, надеясь, что в это время риэлтор уже не спит. И что комиссии, которую он получил за сдачу дома, достаточно, чтобы он был рад Имсу вообще в любое время суток. Что касается Кевина, то, когда я зашел обратно в кухню, он посмотрел на меня бесконечно печальными глазами и произнес:
— У дверцы полочки в ванной не работает доводчик.
— Чего? — спросил я.
— На втором этаже. Полочка над стиральной машиной. У нее плохо работает доводчик. Это я к тому, что я много раз тут был. В спальне висит напротив кровати большая картина с мопсом, а на стене — часы с “Ирисами” Ван Гога.
Картина, справедливости ради, напротив кровати больше не висела: буквально через несколько ночей после того, как мы въехали, Имс пожаловался, что не может заснуть, потому что мопс смотрит ему прямо в душу. Мопс, изображенный лежащим на персидском ковре, имел вид меланхоличный и задумчивый, и, на мой взгляд, его не интересовали не только Имс и его душа, но и вообще ничего, кроме его, мопса, печального бытия. Но я всегда считал, что в отношениях должно быть место компромиссу, так что мопс отправился в ссылку на чердак. Что касается часов — они, видимо, нравились предыдущим хозяевам больше картины, потому что те забрали их с собой. Кевина, впрочем, все это совершенно не касалось.
Я включил кофемашину и, пока она оживала, налил в стакан воды.
— Пить будешь? — спросил я Кевина.
— А можно? — он поднял на меня печальный взгляд, чем-то неуловимо напоминающий взгляд того мопса с картины. Я опустил в стакан трубочку и присел перед Кевином — тот сделал несколько жадных глотков. Тень снова потянулась ко мне, я ощутил отголосок ее любопытства, но себя не проявила, как и всегда, когда рядом были посторонние. Судя по тому, что Кевин не задавал никаких вопросов, ему она тоже не показалась, и все же я не мог до конца представить, что именно она сделала. Пережала сонную артерию? Не то чтобы даже мимолетное ее прикосновение можно было не заметить. На мгновение я почувствовал смутную тоску по тем временам, когда она не проявляла признаков самосознания — хотя, конечно, на самом деле времена эти были не самыми приятными: постоянное присутствие рядом, давящее, следящее за любыми отголосками моих эмоций, не вполне способное распознать их природу, но неизменно готовое реагировать. В свое время это спасло нас обоих, но вне опасности могло привести к катастрофическим последствиям, и я совершенно не знал, что с этим делать, — потому что Тень воспринимала все, что заставляло меня хоть немного переживать, как опасность. Курьера “Амазон”, по ошибке позвонившего в дверь дома, в котором мы остановились в Аризоне. Проезжающую мимо полицейскую машину с включенной сиреной.
Ладонь Имса, лежащую на моей спине между лопаток.
Имс был настроен гораздо более оптимистично: он считал, что двое, не говорящих на одном языке, рано или поздно все же поймут друг друга. На мой же взгляд, это сработало бы в случае людей — мы имели бы приблизительное одинаковое представление о том, как устроен мир, нуждались в схожего вида пище, знали, что, если поднести руку слишком близко к огню, почувствуешь боль, а если порезаться — пойдет кровь. Я даже не знал, понимает ли Тень, что именно я чувствую, или измеряет только интенсивность переживаний. Как она воспринимает эту информацию и категоризирует ее. Следит ли она за мной все время. Когда спустя время она стала спокойней, я понадеялся, что она просто привыкла к моему уровню тревожности и не начала анализировать не мои реакции, а происходящее. То, что она остановила грабителя — или ненастоящего грабителя, если Кевин не врал — было, конечно, очень кстати, но кто знает — вдруг в следующий раз она решит, что для моей безопасности стоит затянуть меня в свой мир или хотя бы в Переход навсегда.
Кевин выпил всю воду до дна: на всякий случай проверив, что я не перетянул его руки слишком сильно, я уже собирался спросить, налить ли еще воды, но тут в кухню зашел Имс, прижимая телефон к уху, и, наклонившись к Кевину, оттянул воротник его водолазки и что-то проверил. Затем сказал:
— Да, ящерица. — Немного помолчал и добавил: — Да, хорошо.
— Только не говорите, что вы позвонили Татьяне, — простонал Кевин. Я едва удержался, чтобы не закатить глаза.
— Было бы лучше, если бы мы все-таки позвонили в полицию?
— Полиция хотя бы не отправит мои фото родителям, друзьям и на работу.
— Ну, зато в тюрьме для тебя обязательно найдется новая работа, — ответил я. — Так что в любом случае ты больше не будешь пить кофе с коллегами. И ты сам просил позвать Татьяну, еще и расстроился, что мы — не она.
— Ага, — Кевин печально кивнул. — Но я подумал, вы мне и так поверили.
Имс наконец попрощался и, повернувшись к нам, сказал:
— Татьяна будет у нас где-то минут через сорок. Она довольно точно описала его, и у него на шее действительно татуировка ящерицы.
— Это комодский варан, — уныло заметил Кевин.
— Технически варан — это ящерица, — ответил Имс. — В любом случае, лучше действительно точно убедиться, что Кевин — это Кевин. И что действительно есть какие-то фотографии, а не ты собрался ограбить или убить свою бывшую подружку.
Я положил ладонь на его плечо, привлекая внимание.
— На минуту.
На этот раз вместо новостей мы оставили Кевину утреннюю аэробику, что вызвало у него не сильно больше энтузиазма — зато музыка на фоне создавала больше шума.
— Что вообще мы собираемся с ним делать? — спросил я. — Вот, допустим, в самом удачном случае приедет Татьяна, скажет, что это Кевин, а не какой-то притворившийся им парень, и она действительно угрожала ему фотографиями, и что? Мы просто отпустим его?
— А ты успел так сильно к нему привязаться?
— Не смешно. Он вообще-то влез в чужой дом, еще и с оружием. Тебе не кажется, что у этого должны быть какие-то последствия? В следующий раз он, не знаю, придет к кому-нибудь, кто оскорбил его на форуме. Или к коллеге, который не оценил его работу.
— Его вырубили и привязали к столу, — сказал Имс. — По-моему, это вполне себе последствия. И он напуган, несмотря на то, что пытается демонстрировать обратное.
— Он просто идиот. Вполне вероятно, что он наткнулся бы не на Тень, которая действовала аккуратно, а на тебя или меня. — Тень, поняв, что говорят о ней, снова поползла вдоль моей руки, и я все же сказал: — Спасибо, мы очень это ценим. Так вот, завязалась бы драка, и его могли ранить или даже убить. Или кого-то из нас могли бы ранить, но это куда менее вероятно.
С каждым словом, которое я произносил, я чувствовал себя хуже и хуже, будто то, что я говорил это вслух, делало все описываемое действительно возможным, настолько вероятным, будто от этой параллельной вселенной меня отделяла тонкая паутина. К концу монолога я начал ходить из угла в угол небольшого кабинета и понял это, только когда Имс остановил меня и развернул лицом к себе.
— Но этого не случилось, — сказал он. — И не случилось бы. Ни ты, ни я не стали бы убивать даже грабителя, не выяснив, кто он и что ему нужно. Кевин в порядке, он сидит, жив-здоровехонек, и смотрит физкультуру для домохозяек. — Он мягко погладил большим пальцем мою скулу, и я отчего-то особенно сильно захотел закрыть глаза и открыть их, лежа в кровати, обнаружив, что все сегодняшнее утро было сном. — Эй. Посмотри на меня.
— Я просто не хочу, чтобы из-за меня кто-то пострадал, — наконец выговорил я.
Я вспомнил, как чуть меньше месяца назад, незадолго до того, как переехать в этот дом, мы лежали в кровати поздно ночью: я прокручивал в голове различные мысли — то тревожные, то наоборот, слишком волнительные, и отмечал, как меняется настроение Тени и как быстро она готова появиться, чтобы избавить меня от чего угодно.
— Тебе не кажется, — сказал тогда Имс, — что у тебя получается замкнутый круг? Ты нервничаешь, потому что не доверяешь ей — и она может сделать что-то плохое, потому что ты нервничаешь.
— Конечно, кажется, — ответил я и повернулся на бок, так, чтобы видеть его лицо. — Но я, очевидно, не могу доверять ей. Ты как будто забыл, с какой легкостью она убила всех тех людей.
— Всех тех людей, которые чуть не убили тебя.
Теперь Имс тоже повернулся ко мне, в темноте его черты лица казались неуловимо иными — и я закрыл глаза, чтобы это ощущение исчезло. Но он, должно быть, воспринял это как знак того, что я нуждаюсь в поддержке, потому что я почувствовал ладонь на своем плече, а затем — осторожное прикосновение губ ко лбу.
— Я просто не представляю, как доверять ей. Я даже не до конца понимаю, что она такое.
— Посмотри на это с другой стороны? Она, возможно, тоже не понимает, что ты такое, но все же хочет тебя защищать.
— Я не хочу быть тем, кто нуждается в защите.
Ладонь переместилась с плеча мне на грудь, чуть выше сердца.
— Ты знаешь, что я хочу защищать тебя, — сказал Имс тихо, и мне пришлось все же открыть глаза, чтобы придвинуться ближе и поцеловать его.
— Я знаю. И ты знаешь, что я хочу делать для тебя то же самое. Я не об этом. Если вдруг я скажу, что чего-то делать не стоит даже ради меня, думаю, ты прислушаешься. И я тоже прислушаюсь, если ты скажешь, что я перегибаю. А здесь…
Я замолчал, думая, как лучше сформулировать. Мне не хотелось лишний раз напоминать о том, что в момент, когда я впервые увидел ее такой, какой она была на самом деле, это оказалось настолько ужасно, что мой разум стер воспоминание об этом на многие месяцы. Но не думать об этом я тоже не мог. Наконец, я закончил:
— Здесь, честно говоря, я предпочел бы, чтобы меня ранили, чем узнали о ее существовании. И о том, что мы с ней как-то связаны. Вряд ли после этого меня отпустят просто жить хотя бы так, как я живу сейчас.
— Но есть вероятность, что кто-то другой знает о ней больше, — заметил Имс. — Я не очень в курсе, что именно исследует Сайто, но он точно много в это вкладывает.
— Вероятность есть. И тогда я стану таким же объектом исследования. — Я поднял руку, чтобы коснуться его ключицы, и вокруг моего запястья пробежала рябь. — Я даже не могу сформулировать, как это ощущается.
— Было бы странно, если бы мог. В языке просто неоткуда взяться словам, описывающим то, что ни с кем не происходило.
— Не придумывать же мне их. Хотя, может быть, если бы у нее было хотя бы имя — настоящее имя, я имею в виду, — мне было бы проще.
Он перехватил мое запястье и поднес к губам, поцеловал костяшки. Я почувствовал, как удар сердца особенно сильно отразился под ребрами, но продолжил:
— Так работает человеческая психика. Когда ты дашь чему-то название, оно кажется более безопасным.
— Скажи об этом древним славянам, которые придумали множество прозвищ для медведя.
— Ну, может, они просто были не очень отважными ребятами.
— На твоем месте я был бы с ними поосторожней.
Сейчас мы лежали вплотную друг к другу, его бедро прижималось к моему, и последнее, о чем я на самом деле хотел говорить — это древние славяне.
— Когда ты даешь чему-то название, — сказал он, — это лишает его магии.
— Как будто меня когда-то интересовала магия. Все, чего я хочу, — это чтобы никто не пострадал. Ты в первую очередь.
— Ты доверяешь мне?
Его губы почти касались моих, и, когда он говорил, я чувствовал тепло и еле уловимый мятный запах его дыхания. Я на мгновение закрыл глаза, стараясь избавиться от наваждения, от чувства, что я падаю в бездонную пропасть, потому что вряд ли Имс задал бы этот вопрос просто так. Я хотел, чтобы он сделал со мной то, что он собирался — что угодно, потому что, конечно же, я доверял ему, как никому в этом мире, и я хотел, чтобы он знал, что все, о чем я мечтаю, это чтобы она хотя бы на минуту, на двадцать, пятнадцать секунд ушла, и чтобы только я мог решать, что для меня безопасно.
— Доверие, — произнес я еле слышным шепотом, — опасная вещь для человека в моем положении.
— И потому она так ценна.
— Почему ты всегда…
Я не успел договорить “заставляешь меня говорить об этом вслух”, потому что Имс резко перевернул меня на спину, прижав к кровати всем своим весом и все-таки застав врасплох. Запястье больно ударилось об изголовье, но я не успел издать ни звука: он поцеловал меня, жадно и голодно; чужое присутствие резко накрыло меня, в глазах потемнело — но через секунду оно схлынуло, и, когда прошло пять, десять, пятнадцать — в какой-то момент мне стало тяжело считать — секунд, и оно так и не вернулось, я почувствовал себя абсолютно счастливым.
Татьяна действительно приехала через сорок минут, оказавшись высокой, статной девушкой с копной черных вьющихся волос; в одной руке она держала права, которыми размахивала так сильно, что чуть не ударила саму себя по носу, во второй — коробку с пончиками.
— Не стоило беспокоиться, — сказал я, но пончики все-таки взял.
— Я привезла родителям три коробки, а оказалось, что они сели на безглютеновую диету. — Она стремительно покраснела. — И мне правда неловко. Теперь еще более неловко, правда, когда вы знаете, что это чужие пончики. Я купила бы вам ваши собственные, если бы не так торопилась. Что с Кевином? Он в порядке? А с вами? Он не сделал ничего плохого?
— Все в порядке, — поспешил заверить ее Имс. — Он на кухне.
При виде Кевина она резко вдохнула воздух через рот, словно собиралась нырнуть глубоко под воду. Затем зажмурилась — и только секунд через десять открыла глаза и сказала:
— Тебе лучше иметь под рукой хорошее объяснение происходящему.
Кевин взглянул на нее исподлобья, затем посмотрел на меня и спросил:
— Может быть, вы уже развяжете меня? Я не чувствую себя равноправным участником разговора.
— Зато я себя, наверное, чувствовал, когда ко мне забрались в дом, — сказал я, хотя на самом деле мной двигало больше недоверие, — вдруг Татьяна и Кевин все-таки в сговоре, — чем желание как-то Кевина унизить и заставить ощутить дискомфорт.
— Мне правда жаль, — сказал Кевин. — Хотя вы мне, наверное, не верите. Я бы на вашем месте не верил. Так вот, — он снова перевел взгляд на Татьяну, — помнишь, ты написала мне, что собираешься разослать все мои фотографии? Я устроился на новую работу, и мой начальник, ну, очень нравственный человек. И требует от других такой же нравственности. А если мои родители узнают об этом, они тоже расстроятся, а у мамы в последнее время плохо с сердцем. — Он сердито поджал губы. — Это не считая того, что я там херово получился, так что друзьями их видеть тоже не стоит.
Татьяна резко побледнела, потом покраснела — пошарила сзади себя рукой, видимо, ища табурет, но прежде чем Имс подвинул ей его, она села на пол напротив Кевина.
— Слушай, я вообще не знала, что ты это примешь всерьез.
— В смысле? А как мне еще это надо было принять? Ты сказала, что я самое ужасное, что с тобой случалось, заблокировала меня везде, прислала видео, как выкидываешь мои шмотки с балкона, а через месяц пишешь, что разошлешь всем вот это, и снова закидываешь в черный список?
— Я просто хотела, чтобы ты наконец прислушался ко мне, спросил, чего хочу я, а не закидывал сообщениями о том, как страдаешь сам. Песня эта еще… “Я хочу, чтобы так было”. Я, я, я… Ладно. Какая разница. — Она сердито потерла переносицу. — Это все неважно сейчас. Про угрозы… Глупо вышло. Мы сидели с Эмили, выпивали и как-то дошли до разговора о том, что обычно секс-видео и всем таким шантажируют именно девушек, а парням все это пофигу. Она не согласилась, а я… ну, в общем, во мне было четыре Линчбургских лимонада, а когда я выпью — ты знаешь, какая я азартная, когда выпью. Я сказала, что у нас есть отличный способ проверить. А забанила тебя, чтобы ты не решил, что я таким образом пытаюсь завязать разговор.
Кевин посмотрел на нее, как на призрака.
— Серьезно? То есть я чуть не попал в полицию и сижу здесь, связанный, из-за того, что ты, когда напьешься, становишься как Барни Стинсон? А потом тебе даже не пришло в голову извиниться, потому что тебе так неприятно, что я мог что-то ответить? Могла бы написать, что ничего такого не имеешь в виду, и заблокировать меня снова, раз уж я тебе настолько отвратителен.
— Да почему отвратителен! Я… — она резко осеклась, пожевала нижнюю губу, затем сказала: — Ладно, ты прав. Я просто боялась глупо выглядеть.
— Я думал, из нас двоих это я — тот, кто все портит и кто делает другого несчастным. Хочешь услышать это? Да, ты права. Я не уделял тебе достаточно внимания. Я слишком много думал о себе и о своих проблемах. Но я никогда не поступил бы так с тобой и не стал бы угрожать тем, что отправлю кому-то фотографии, которые ты не хотела бы показывать.
— У меня нету таких фотографий, — сказала Татьяна, на что Кевин прищурился и спросил:
— Да ну? А то фото из ”Хутерс”, где ты пытаешься удержаться на механическом быке? У тебя там глаза как у обдолбанной совы, которая увидела очень большую мышь и не может поверить своему счастью.
— В динамике кто угодно будет выглядеть глупо!
— А в сафари-парке, где мартышка отбирает у тебя шляпу? Тебе бы там не помешало проявить немного динамики, потому что, если ты не забыла, я час гонялся за этой гребаной обезьяной, потому что ты, видите ли, купила эту шляпу в винтажном магазине, и второй такой на целом свете нет.
— И как? — неожиданно вставил Имс. — Догнал?
— Если бы! — сердито ответил Кевин. — Я купил втридорога две связки бананов у сотрудников, но другие обезьяны быстренько организовались в банду и отобрали их у меня. Так что я нашел потом такую же шляпу и даже пришил к ней сам гребаный цветок, чтобы уж точно ничем не отличалось. Но нет, у той, которую похитила сраная мартышка, было какое-то там фирменное плетение.
Татьяна несколько раз открыла и закрыла рот, но ничего не сказала, так что Кевин продолжил:
— И на фотографии, где мы в гостях у дяди Майка, ты тоже везде зачем-то специально корчишь рожи. Хотя я двести раз говорил тебе, что у тебя красивая улыбка — но нет, зачем слушать мое мнение, если в школе тебе какой-то дебил говорил гадости, просто чтобы самоутвердиться. Знаешь что? Самое обидное, что я действительно был счастлив тогда, и что мы, даже расставшись, могли хотя бы помнить друг о друге хорошее. Но теперь ты навсегда в моей памяти как бывшая, из-за которой я вломился в чужой дом, где меня вырубили и связали. Хорошо хоть не избили. — Он поднял голову на нас с Имсом. — Спасибо. Честно. Что не вызвали полицию. И за воду тоже. Не знаю, как сказать, но вы лучшие люди, к которым я вообще мог залезть.
— Льстец, — фыркнул Имс.
— Я правда погорячились тогда с твоей одеждой, — наконец произнесла Татьяна. — Если честно, я потом всю ее подобрала и отнесла в химчистку. И шляпа… ну да, это правда была совсем другая шляпа, но я так сильно ценю то, что ты сделал для меня это. — Она зажмурилась на секунду, затем добавила: — Я не знаю, почему мы так и не поговорили обо всем спокойно. Почему мне так тяжело говорить спокойно. Почему понадобилось, чтобы мы оказались, ну, в этой точке, чтобы мы вообще поговорили.
Я почувствовал, как Имс аккуратно, но твердо взял меня под руку.
— По-моему, мы здесь немного лишние.
Не то чтобы я понимал, как я могу быть лишним на своей собственной кухне, но я все-таки позволил увести себя все в тот же кабинет, прихватив с собой пончики. Где-то через полчаса, когда Татьяна и Кевин, у которого мы чуть не забыли забрать ключи, уехали, держась за руки и смотря друг на друга подозрительно нежно, мы проверили дом на наличие жучков или чего-то еще подобного — но ничего не нашли. Видимо, все это действительно было стечением обстоятельств, что не могло не радовать. Наконец, я сел на диван, Имс рухнул рядом, и только когда он обнял меня за талию и притянул к себе, я ощутил, как тревога, накрывшая меня в тот самый момент, когда я проснулся от прикосновения Тени, начинает постепенно отступать.
— Дурдом, — произнес я. Имс согласно кивнул.
— Не жалеешь, что мы его отпустили?
— Наверное, нет. — Я покачал головой. — Наверняка об этом узнает Сайто, и тогда проблемы будут и у Кевина, и у Татьяны. Кажется, что это чересчур.
Имс пробормотал что-то утвердительное, уткнувшись носом мне в затылок.
— Ты ведь знаешь, что я хотел бы быть с тобой, даже если бы от этого не зависела моя безопасность и все остальное? — спросил я. — Я знаю, что я редко говорю о таких вещах, и знаю, что тебе важно это слышать, но мне все время кажется, что когда я произношу это вслух, звучит ужасно неискренне. Словно я пытаюсь тебя таким образом купить.
— Конечно, знаю. И если тебя смущает только это, это не звучит неискренне. Но ты не обязан говорить это, если тебе тяжело.
Он все еще не мог увидеть моего лица, и это делало все как-то проще, так что я продолжил:
— Да, но я хочу, наверное. С другой стороны — я точно так же хочу, чтобы это и так было понятно. Хотя ты, конечно, не обязан читать мои мысли. — Я пожал плечами. — Я всегда старался быть человеком, отношение которого выражается в поступках, а не словах. А в итоге получается, что я довольно ограничен в этих поступках, и все, что я могу — это не подставить нас. И надеяться, что Тень не тронет тебя, потому что я люблю тебя.
— Или что она не тронет меня, потому что я тоже тебя люблю.
Я все-таки повернулся, чтобы поцеловать его, — и попытался придвинуться ближе, хотя это было сложно из-за того, что мы и так сидели вплотную друг к другу.
— В конце концов, — сказал Имс, — все может измениться в любой момент. Возможно, уже на следующей неделе мы будем скучать по тому, чтобы в десятый раз рассказывать о произошедшем. И по Кевину, который просто не хотел позориться, тоже будем.
— Я скучаю по Клэр и остальным, честно говоря. И по работе. Вообще по тому, чтобы иметь какую-то цель. Но я точно не скучаю по жизни без тебя. Так что, наверное, все происходящее сейчас — вполне соразмерная плата.
— Я тоже так думаю. Но я понимаю, что иногда хочется бы, чтобы самой большой проблемой была укравшая твою шляпу обезьяна.
— Ненавижу шляпы, — сказал я и зевнул. — Пусть забирает. Как думаешь, получится опять заснуть, или уже нет?
— Предлагаю лечь в кровать и посмотреть, что из этого выйдет.
— Как будто есть много вариантов, — хмыкнул я, но встал с дивана — и, пока мы поднимались наверх, все-таки представил Имса, ведущего переговоры с семейством особенно наглых мартышек.