Work Text:
Имс оказался до омерзения аккуратным водителем.
Он пропускал всех, кто пытался перестроиться перед нами, сбрасывал скорость на поворотах чуть ли не в два раза и всегда тормозил на желтый. Может быть, это не бесило бы меня так сильно, если бы он не молчал — но он молчал, начиная с того момента, как мы сели в машину, уставившись на дорогу так, словно в мире не было ничего интереснее. Я чувствовал себя абсолютно разбитым: где-то внутри все еще была надежда на то, что мы встретим Амира, — но, когда мы вернулись к бассейну, голова у меня закружилась так сильно, что я едва не упал. Имс поймал меня в последний момент, притянул к себе — видимо, испугался, что я не смогу удержаться на ногах, — сказал: поехали домой. Сказал, что сядет за руль, и я кивнул. Он завел двигатель, я ждал, что он заговорит, и тогда я предложил бы спланировать, что мы будем делать завтра. Потом я произнес бы что-нибудь вроде: извини, что поцеловал тебя, — и он бы ответил что-нибудь… Ладно, я не знал, что именно он мог бы ответить, но явно не то, что это был ужасный опыт и он просит меня больше так не поступать. Возможно, он даже хотел этого сильнее, чем я. Скорее всего, он хотел этого сильнее, чем я. Но мы молчали, и чем больше времени проходило, тем сложнее мне было заговорить, словно что-то запечатало мне рот, и я не мог даже разомкнуть губы.
Итак, чтобы я перестал переживать из-за всего происходящего, мне понадобилось начать переживать из-за этого идиотского поцелуя.
— Зачем вообще что-то репостить, если не собираешься туда идти, — не выдержал я, когда мы вошли в лифт.
— Может, он передумал, — ответил Имс. — Настроения не было, появились неотложные дела, мало ли что.
— Мог бы удалить. По крайней мере, нам не пришлось бы туда мотаться.
— Я думаю, если бы он знал, что мы следим за ним, он бы обязательно так и сделал. Не стоит его винить.
— Может быть, я хочу его винить, — сказал я, когда дверь квартиры закрылась за нами, — потому что иначе я начну винить себя, а я уже порядком заебался делать это. Из-за него нас видели слишком много людей, и теперь, если нас арестуют, у меня не выйдет соврать, что все это время я был в заложниках, что я, между прочим, планировал.
Имс никак это не прокомментировал, так что я зачем-то добавил:
— И, да, мне нравится, когда меня связывают. Тебя это, кажется, интересовало.
Наконец он сделал шаг ко мне, его ладонь легла на мое плечо. Я все же был гораздо хуже него в том, чтобы читать эмоции и мысли людей по их выражению лица: он собирается сказать, что я не вполне в своем уме? Он сейчас толкнет меня, прижмет к стене и поцелует? Ему очень нужно в туалет, а я со своими признаниями совсем не вовремя?
— Ты нервничаешь так из-за Амира? — спросил он. — Или из-за чего-то еще?
— Я не нервничаю. Просто… не знаю. Все пошло не так, как мы планировали, а потом ты молчал всю дорогу — и, честно говоря, это было довольно зловеще.
Он вздохнул, его губы тронула едва заметная улыбка.
— Леворульные машины и правостороннее движение. Я был обеспокоен тем, чтобы по привычке не выехать на встречную полосу.
— Ты не местный? — моя догадка подтвердилась, но отчего-то я не чувствовал никакой удовлетворенности.
— Я думал, это заметно. Но мы можем поговорить сейчас, когда наша жизнь чуть в меньшей опасности.
— Ты думаешь, я поцеловал тебя тоже из-за того, что нервничал?
Он сделал шаг ко мне, и я зачем-то почти что одновременно с ним отпрянул назад.
— Я думаю, что это был не самый эффективный способ остаться неузнанным.
— Что мне оставалось делать? Упасть на землю и притвориться мертвым?
Имс снова шагнул вперед, но на этот раз я заставил себя остаться на месте.
— Ты все еще утверждаешь, что не нервничаешь?
— Я не понимаю, зачем ты спрашиваешь меня об этом. — Я поморщился. — Допустим, я скажу, что не нервничаю — и это будет очевидной ложью. Или я скажу, что нервничаю, и что тогда? Ты предложишь мне подождать, пока все закончится? Постоять на балконе, чтобы успокоиться, умыться холодной водой, сделать дыхательные упражнения?
Я не собирался целовать его первым снова, но я закинул руки ему на плечи и подался вперед, ближе к нему: я сомневался, что смогу понять, действует ли это на него, если он всерьез захочет это скрыть, но я надеялся, что внутри он гораздо менее равнодушен, чем показывает.
— Моя жизнь и до того, как ты появился в ней, была не то чтобы безоблачной. Моя работа заставляет меня нервничать, мое окружение, мои… все вокруг меня. Но ты, конечно, можешь подождать, когда все успокоится. Кто я такой, чтобы заставлять тебя.
Мои губы почти касались его щеки, между нашими телами оставалось каких-то несколько дюймов пространства — он мог просто повернуть голову, чтобы поцеловать меня, и я отстранился бы за секунду до того, как это случилось бы, реши он сделать это на самом деле — но он не сделал, даже не попытался, хотя другая его рука легла мне на талию, медленно переместилась на поясницу, большой палец скользнул за край брюк.
Я подумал, что, если он скажет что-нибудь про стокгольмский синдром, я ударю его коленом в пах.
— Если тебе нравится, когда тебя связывают, — тихо произнес он, — все время возить тебя так в качестве заложника — плохая идея.
— Почему? — спросил я так же тихо. Его ладонь слегка надавила на мою спину, притягивая к себе еще ближе.
— Что если это будет отвлекать тебя? Мешать тебе рассуждать? А нам нужен твой чудесный мозг, чтобы решить все эти загадки. Как минимум, мы еще не исследовали жесткий диск.
— Это не жесткий диск, — сказал я.
— Видишь? Я даже не разбираюсь в технологиях.
Его правая рука исчезла с моего плеча, но тут же легла на грудь, указательный палец обвел верхнюю пуговицу на рубашке.
— Ты же не думаешь, что я всерьез не смогу здраво мыслить, если ты сделаешь это?
— Даже и не знаю. Ты выглядел таким испуганным, тогда, в машине, когда я закреплял на твоей одежде наушник. Испуганным, и в то же время как будто ты чего-то очень ждал от меня.
— Может быть, того, что ты отвлечешься, и я смогу сбежать?
Мой голос все же дрогнул, и он наверняка заметил это.
— Вот как? — спросил он почти шепотом, а в следующий момент его зубы сомкнулись на моем ухе — и я едва успел прикусить нижнюю губу, чтобы не издать ни звука.
— Мы были не одни, — сказал я, когда наконец смог выровнять дыхание. Он расстегнул сразу две моих пуговицы, одной рукой, медленно, но на удивление ловко. Мне стоило остановить его, но отчего-то я не сдвинулся с места.
— Тебя это смущает?
— Меня скорее смущают обстоятельства.
— Допустим. — Его губы коснулись моей шеи под ухом. — Если бы мы были в других обстоятельствах, как далеко ты позволил бы мне зайти?
Он положил обе руки мне на пояс, погладил живот, затем ладони заскользили вверх, пока его пальцы не нашли соски и не сжали их.
— Я был бы связан, если ты не забыл, — прошипел я сквозь зубы. — Я не могу позволить или не позволить тебе что-либо.
— Конечно, ты можешь. Я остановился бы, если бы ты сказал. Так это работает.
Я позволил бы ему все, что он захотел бы сделать со мной, я хотел преодолеть последние разделяющие нас дюймы, и я не знал, почему мне так страшно признаться ему в этом. Я не хотел, чтобы он видел мое лицо, и хотел, чтобы он приказал мне посмотреть на него, заставил меня посмотреть на него, он так и не убрал руки с моей груди, и с каждым прикосновением его пальцев происходящее становилось все более и более невыносимым.
— Хорошо, — произнес я, потому что не знал, что еще ответить, чтобы не выдать своего состояния еще сильнее.
— Пойдем, — сказал он, аккуратно подталкивая меня спиной вперед в сторону гостиной. Я хотел развернуться, но он не дал мне, то ли не желая отпускать, то ли потому что не хотел, чтобы я знал, куда меня ведут. Как будто имелось много вариантов.
— Я упаду. — Я все еще не мог заставить себя поднять голову и посмотреть ему в лицо. — И разобью себе что-нибудь, и вот тогда плакало все наше расследование.
— Не упадешь. Я держу тебя.
Я все-таки позволил ему вести и, чтобы он точно не мог увидеть меня, почти что спрятал лицо у него между плечом и шеей. Сейчас, когда он обнимал меня, я особенно явно замечал, насколько в нем больше мышц и насколько он шире меня. Если бы он хотел, он мог бы придавить меня к полу, и я не смог бы пошевелиться. Если бы он хотел, он мог бы удержать мои запястья одной рукой. Я старался не думать об этом и тем более не представлять это в красках, но последние несколько часов вообще все, что я делал, выходило отвратительно.
— Ты мог бы сказать, что видел, как я двигался там, на складе, и что у меня нет проблем с координацией, — пробормотал я.
— Детка. — Он снова поцеловал меня в шею, на этот раз над воротником рубашки. — Может быть, ты соврал, и тебе нравится, когда тебя хвалят?
Все, что я делал каждую секунду своей жизни — это лгал.
Я хотел, чтобы он заставил меня забыть об этом.
— Поцелуй меня, — сказал я, отчего-то ожидая, что он спросит, почему бы мне не сделать это самому, но он ответил:
— Всегда, когда захочешь.
Когда мы целовались в первый раз, у бассейна, какое-то время я действительно верил, что делаю это ради того, чтобы меня не обнаружили — и я до сих пор не был до конца уверен, было ли это волнение из-за чувства опасности или из-за того, что последние сутки я слишком много думал о том, каковы губы Имса на вкус. Кружилась ли у меня голова из-за «лотоса» и травмы — или это было потому, что чем дольше мы прижимались друг к другу, тем сильнее я чувствовал, что мое сознание начинает уплывать. Сейчас, пусть я и пытался, я не сумел найти легальных причин для своего волнения, кроме тех, которые мне не хотелось признавать: он нравился мне гораздо больше, чем я мог себе позволить, и я сам хотел ему понравиться, хотел, чтобы он снова прикоснулся ко мне, и хотел, чтобы все обстоятельства и впрямь были совершенно другими.
Еще, возможно, у меня имелись какие-то проблемы с нервной системой — и мне стоило сходить ко врачу, раз уж мне повезло жить в Америке и иметь медицинскую страховку.
— Итак, — сказал Имс, когда мы оказались в спальне, он посадил меня на кровать и сел рядом, — давай вернемся к тем обстоятельствам, когда я возвращаюсь в свою машину и обнаруживаю там тебя.
Его ладонь легла мне на бедро и медленно поползла вверх, к паху.
— Потому что, допустим, мой заказчик решил, что это будет отличной оплатой за эту работу.
— По-моему, — сказал я, — он просто решил на тебе сэкономить.
— Совсем наоборот. И он японец, так что тебе стоит радоваться, что ты в машине, а не, например, в чемодане.
— Откуда у тебя эти расовые стереотипы? Я же не шучу про чай и овсянку.
Он снова поцеловал меня, возможно, просто чтобы я замолчал, ладонь продолжила свое движение, но в последний момент вместо того, чтобы наконец дотронуться до моего члена, опять легла мне на спину.
— Ты свяжешь меня? — спросил я.
— Сейчас — нет. Но я верю, что ты можешь быть хорошим мальчиком и держать руки на кровати.
Я кивнул, но он продолжал смотреть на меня, так что я сказал:
— Хорошо.
Он расстегнул еще две пуговицы на моей рубашке, продолжая гладить грудь и живот. Я откинул голову назад и прикрыл глаза, и Имс оставил несколько влажных поцелуев на шее, прежде чем укусить. Это оказалось скорее неожиданно, чем действительно больно, и гораздо приятнее, чем могло быть: я втянул воздух сквозь зубы и, насколько мог, заставил себя расслабиться.
— Я сказал тебе держать руки на кровати, а не быть тише, — произнес Имс и снова укусил меня, теперь уже сильнее. Он расстегнул оставшиеся пуговицы, приспустил рубашку с моих плеч, поцеловал куда-то между ключицами, прежде чем сжать зубы вокруг левого соска и тут же зализать место укуса. — Ты такой красивый. Когда сидишь и расшифровываешь данные, когда стреляешь в людей, сейчас, когда так реагируешь на мои прикосновения. Ты хотел этого, тогда, в машине?
— Да, — сказал я. — Только понял это уже позже.
— Понял или смог признаться себе?
Его пальцы сжали внутреннюю сторону моего бедра, ребро ладони надавило на пах, молния больно врезалась в член, но вместо того, чтобы постараться избежать этого дискомфорта, я подался вперед, стараясь потереться о его руку.
— Не знаю. — Я прижался губами к его скуле. — Имс, пожалуйста.
— Пожалуйста что?
Его ногти провели по внутреннему шву брюк, царапая, пальцы снова потянули за сосок, а потом потерли его.
— Пожалуйста, я очень тебя хочу.
Он поцеловал меня, и на этот раз у меня снова закружилась голова — но теперь это было приятное чувство, словно я мог позволить себе упасть, зная, что он не врал, когда говорил, что удержит меня. Возможно, я действительно начал терять равновесие, несмотря на то, что сидел, потому что его ладонь — та, что была на груди — легла мне между лопаток, успокаивая и фиксируя. Другая наконец сжала член через брюки, и я ощутил, что мое белье стало мокрым от смазки.
Я сильнее прижался губами к его губам, надеясь, что это заглушит мой стон хотя бы немного.
— Ты так сильно нуждаешься в этом, — прошептал Имс, его пальцы гладили меня издевательски медленно. — Нет, нам точно не стоит держать тебя связанным все время. Или же наоборот, мне нужно было приласкать тебя как следует гораздо раньше. Заставить тебя кончить прямо в эти симпатичные узкие брюки, в которых, оказывается, так удобно проносить различные предметы. Ты ведь позволил бы мне это, так ведь?
— Да, — сказал я. — Да.
— Раздвинь ноги шире, — приказал он.
Я подчинился, мое бедро прижалось к его. Возможно, он действительно хотел, чтобы я кончил, прежде чем он раздел бы меня. Возможно, ему хотелось сделать меня испачканным и разбитым, окончательно испортить мой внешний вид, возможно, он хотел, чтобы я разрешил ему совершить с собой то, что не позволил бы кому-то еще. Я не хотел сопротивляться, и у меня не было на это сил. Помнить о том, что мне нельзя использовать руки, оказалось неожиданно трудно: я сжал в кулаках одеяло, но то и дело одергивал себя, чтобы не коснуться Имса: не притянуть его к себе, не давая отстраниться, не положить ладонь поверх его, чтобы он наконец начал двигать ею не в таком мучительном темпе, не расстегнуть его джинсы и не снять с него рубашку. Наверное, если бы он действительно меня связал, мне было бы проще — по крайней мере, я не чувствовал бы себя так странно из-за своей вынужденной невовлеченности. Но Имсу, похоже, все нравилось: я видел, как сильно натягивается ткань у него в паху, и я надеялся, что до конца вечера смогу хотя бы посмотреть на него без одежды.
В конце концов, я всегда умел довольствоваться малым.
— Тебе нравится? — спросил Имс, ладонь которого легла мне на шею и едва ощутимо сжалась, обозначая присутствие, — и от этого я почувствовал, что мир вокруг меня становится ирреальным, и нет больше ни того, кто убил Нэша, ни тех, кто стрелял в нас, ни тех, кто производил «лотос» — никого, кроме нас.
— Да. Пожалуйста, мне нужно еще.
— Ты очень требовательный, ты знаешь это?
По моему собственному мнению, я вовсе не был таковым, но вместо того, чтобы отрицать и спорить, я повторил:
— Пожалуйста. Пожалуйста, ты так мне нужен.
Он наконец сжал ладонь сильнее, и молния, к давлению которой, как мне казалось, я привык, врезалась в меня так сильно, что я почти что всхлипнул от боли. Кажется, это было громче, чем все звуки, которые я издавал до этого, потому что Имс оторвался от вылизывания моего уха и посмотрел на меня — и, самое ужасное, что, кажется, он понял, что мне все еще нравилось, потому что в его глазах мелькнуло что-то, чему я не смог дать названия.
— Давай, детка. — Его движения становились быстрее и резче. — Кончи для меня.
Мое тело выполнило его приказ, вне зависимости, хотел ли я продержаться дольше. Он наклонился, чтобы в очередной раз поцеловать меня: я все еще держал руки на кровати, и я никогда не чувствовал себя более беспомощным и уязвимым, чем сейчас, когда я не мог двигаться, хотя ничего на самом деле мне не мешало. Имс продолжал медленно поглаживать меня, другой рукой поддерживая за талию, и не отпустил даже тогда, когда меня перестала бить дрожь и я смог выровнять дыхание.
— По-моему, на мне точно не сэкономили. Наоборот, теперь я должен отрабатывать то, что получил тебя, всю оставшуюся жизнь.
Ладно: если ему так нравилось делать мне идиотские комплименты, кто я такой, чтобы мешать.
— Хорошо, что я здесь по собственной воле, — сказал я. — И ты никому ничего не должен.
— Просто чудесно. — Он снова поцеловал меня, на это раз коротко и быстро. — Давай снимем с тебя все это и отведем в душ.
— Что насчет тебя? По-моему, я тоже заслужил если не оплату, то хотя бы моральную компенсацию.
Имс тихо рассмеялся, но ничего не ответил, поэтому я продолжил:
— Пожалуйста, не заставляй меня снова просить. Я хочу твой член сильнее, чем переодеть штаны. Снять штаны, точнее, потому что это мои единственные штаны. Единственные штаны, которые мне доступны, не считая тех, что ты мне одолжил. Боже. Просто заткни меня.
Я поднял руку, чтобы прикоснуться к нему, но он перехватил мое запястье и снова прижал к кровати.
— Разве я сказал, что ты можешь использовать руки? — вкрадчиво спросил он.
Я покачал головой.
— Тебе нравится делать минет?
— Да, — ответил я.
Имс поднялся на ноги и встал передо мной: я смотрел снизу вверх, как он снимает ремень, и чувствовал, как где-то внутри нарастает новая волна возбуждения. Он расстегнул пуговицу на джинсах, но затем погладил меня по скуле — я прижался к его ладони и потерся о нее щекой — и положил руку на затылок, запутывая пальцы в волосах. Ему даже не понадобилось ничего говорить, чтобы я подался вперед и прижался губами к его ширинке, а после попытался сжать язычок молнии зубами и потянуть. Это оказалось сложнее, чем я думал: я потратил на это достаточно времени, прежде чем Имс расстегнул джинсы сам и достал член. Я на несколько секунд закрыл глаза, позволяя теплу, зарождающемуся где-то внизу живота, растекаться по всему телу, и только после этого потянулся к нему и провел языком вдоль ствола, чувствуя, как рот наполняется слюной. Он был большим и толстым, а у меня слишком давно не было практики — но я старался изо всех сил, и, судя по звукам, которые он издавал, и как сжималась рука на моей голове, получалось. Может быть, дело было еще и в том, что мне самому действительно нравилось: нравилось обслуживать и удовлетворять, нравилась тяжесть члена на языке, его текстура и то, как он растягивал губы, когда я старался брать глубже.
— Твой рот, твоя грудь или твое лицо? — спросил он.
Я медленно отстранился и посмотрел на него.
— Разве я здесь решаю, что будет?
Имс схватил меня за волосы и резко дернул, почти насаживая ртом на свой член. Теперь он едва давал мне отстраниться, чтобы сделать вдох, и я изо всех сил старался расслабить челюсть. Он входил не слишком глубоко, должно быть, едва ли наполовину, но этого все равно было много — я не мог сглотнуть, по подбородку текла слюна, на глазах почти что выступили слезы. Я не знал, смогу ли я выдержать все это, и мне было так хорошо, что я больше всего на свете хотел, чтобы он использовал меня как можно дольше. Все-таки он выбрал кончить мне в рот: я зажмурился, сглатывая, в какой-то момент — я не понял, в какой именно — рука в моих волосах из требовательной стала ласковой. Имс попытался отстраниться, но я потянулся за ним, продолжая вылизывать его, пока не собрал все до последней капли. Когда я наконец закончил, он опустился передо мной на корточки, его язык скользнул по моим губам, нежно и осторожно, ладони легли поверх моих — и я вспомнил, что все еще сжимаю одеяло.
— Отпусти, — прошептал он, целуя меня. — Все, расслабься. Иди ко мне.
Я обнял его, и он сел на кровать рядом, потянулся к молнии на моих брюках, теперь безвозвратно испорченных.
— Ты такой потрясающий, — сказал я, положив голову ему на плечо. — Только теперь мне снова надо стирать. Я как будто какой-то енот-полоскун.
— Можешь надеть мои, если хочешь.
— Они пижамные. Я что, поеду искать наркоторговцев в пижамных штанах?
— Могу дать не пижамные.
— И они будут мне велики. Не знаю, как я произведу впечатление хуже — в пижамных штанах или в штанах не по размеру. Вообще, зачем тебе столько штанов? В смысле, зачем ты взял их все с собой.
Он улыбнулся и коснулся губами кончика моего носа — и, хотя у меня не было сил даже пошевелиться, я все же улыбнулся в ответ.
— Мало ли, куда придется идти.
— И что у тебя там, скинни в стразах? Чапсы? Кожаные шорты? Хотя нет, не отвечай, я не хочу знать.
— Ну вот. — Имс к тому времени стянул с меня штаны вместе с бельем и принялся за мою рубашку. — Я-то уже настроился устроить тебе показ мод.
Я зевнул.
— Может быть, потом. Если мы разберемся со всем, что происходит вокруг.
— Когда.
— Что — когда?
— Когда разберемся.
Я хотел сказать ему, что его оптимизм кажется мне не очень уместным, и что, чем больше рассчитываешь на хороший исход, тем менее он вероятен — но еще сильнее я хотел пойти с ним в душ и обнимать его, пока на нас будет литься вода, и даже, может, быть, выпить почечный чай.
Хотя, нет.
На чай я все же был не согласен.