Work Text:
— Нет, нет, понимаешь, — Илья (они случайно столкнулись в коридоре, к сожалению, и диалог пошел не туда — ожидаемо) слишком много раз нажимает на кнопку вызова лифта и будто не вполне сам понимает значение слов, которые говорит, — это должно быть правильно. Поддержать друг друга, радость иметь. Все… да. Все это... just normal. Окей.
Лифт стоит на двенадцатом этаже и не едет вниз, но Илья -- Миша не уверен, что его состояние можно назвать нормальным -- свое хаотическое движение не останавливает. Будто это на что-то повлияет. Не повлияет, конечно.
— Если тебе нужна поддержка, то... — Миша правда хочет сказать ему что-то хорошее, но не договаривает.
Пожимает плечами, потому что говорить про это странно. Между ними новый, до этого неизвестный языковой барьер. Не то, чтобы у них и так была достаточно налаженная коммуникация. Налаженная, конечно, но — сплошь и рядом "но".
Илья, тем более... Миша хочет привычно закончить мысль: Илья — гений, это неоспоримо. Илья тыкает указательным пальцем в кнопку лифта, и кожа вокруг ногтя у него искусана. Нет, не гений, не надо про это думать. Его этим и добили, наверное. Не надо так.
Миша отводит взгляд. Они оба могли бы пойти пешком, но они стоят и туповато переминаются с ноги на ногу.
Это некомфортно. Свое удивительное, нежданное счастье, слезы и улыбки, все несметные сокровища радости момента, когда на плечи накидываешь голубой, отражающий высокое небо флаг, все это хочется унести подальше от растерянного Ильи. А Илья пытается радоваться вместе с ним. Потому что Илья — очень хороший, добрый парень. Он всегда поддержит, никогда не бросит и всегда радостно схватит за руку теплой рукой, расплываясь в немного дурацкой улыбке городского сумасшедшего.
Да, городской сумасшедший -- Илья все еще тыкает в кнопку -- это определенно лучше, чем гений. Миша качает головой в ответ на собственные мысли. Илья косится на него странно. Наверное, Миша тоже скорее городской сумасшедший, чем кто либо еще.
Лифт, наконец, приезжает.
Они заходят молча: непонятно, что говорить-то? Даже с языком не разберешься. В смысле, разберешься — но он про это уже думал, и выходила ерунда. Лифт тащится наверх медленно. Они стоят, не соприкасаясь плечами. Вообще ничем не соприкасаясь.
Миша закрывает на секунду глаза, а когда лифт дергает и он глаза открывает — уже темно.
— Оба-на, — выдает Миша нехарактерное для себя междометие.
Илья реагирует емким "fuck!" — вполне справедливо.
— Надо, наверное, что-то сделать, — предполагает Миша. В ответ на это сверху загорается красная лампочка.
— Хоррор, — бормочет Илья, тоже задрав голову и глядя на лампочку. Возможно, это слово будет записываться латиницей. Произносит он его, по крайней мере, именно так.
Нужно что-то сделать, позвонить, найти кнопку аварийного вызова...
— Этот, — Илья говорит, не отрывая взгляда от лампочки, — emergency, кнопка. Там такой...
Миша смотрит на него, а Илья несколько потерянно поводит рукой, видимо, изображая колокольчик. В красном свете волосы у него тоже красные.
— А что будет, если мы не будем нажимать этот emergency? -- не то, чтобы Мише хочется это проверять. Просто любопытно.
О, господи. Безумие какое-то.
Илья отрывается от лампочки и смотрит на него все так же потерянно. Повторяет, будто машинально:
— А что будет?
— Не знаю, — Миша пожимает плечами. — Наверное, кто-то заметит. Или оно само как-то оповестит. Типа система. Не знаю.
— И я... не знаю, — Илья смешно произносит букву "е", очень неправильно, и улыбается, хотя улыбаться-то тут нечему, ситуация ведь не просто хоррор, а хоррор психологический, — давай не будем нажимать. Если никто не заметит, мы умрем. Очень драматик.
Это глупо, конечно, ужасно, а еще, кроме всего того рационального, что приходит на ум, Миша думает, что это не только глупо, но и дико неловко и грустно. И так все не слава богу, а тут они еще стоят вдвоем, в застрявшем лифте. Оба, кстати, получается, олимпийские чемпионы. У Ильи грустные глаза, и Илья тоже подслеповат. У них много общего.
Ну да, они фигуристы, Илья симпатичный, Илья уникальный, Илью очень хочется обнять и погладить по голове, а еще они застряли в лифте с красной лапочкой.
Реально хоррор.
А Илья еще и, блин, вдруг выдает:
— Давай не будем.
Миша даже не понимает его сначала:
— Что не будем?
-- Emergency, -- бормочет Илья. -- Вызывать emergency.
— Ага. -- а что еще скажешь-то?
Миша смотрит на Илью, на упавшую на лоб прядь и на искусанные губы. Сейчас не видно, что губы у него искусаны, но Миша уже это заметил раньше. Ужасно.
Илья странно, криво улыбается своими искусанными губами, медленно и неуклюже сползает по стеночке, и садится, поджав колени к груди.
Миша, немного поразмыслив, тоже садится напротив.
— Глупо как-то, — говорит.
Илья кивает, потом трясет светлой — красной — головой.
— Я глупый, — вдруг бормочет и стучит костяшками пальцев по волосам, — вот тут. We need to call someone and...
— Да решили, вроде, что не надо, — Миша неловко похлопывает его по коленке, и надеется, что коленка не окажется больной, — ну и наплевать. Это ж опыт неебический, такого, может, никогда не будет.
От невинного "такого, может, никогда не будет" Илью вдруг передергивает со страшной силой, он сжимает пальцами рукава олимпийки (олимпийка — от слова олимпиада? ого. почему-то до этого момента это было неочевидно) и лицо у него становится совсем детским. Головой он прижимается к стене лифта.
Мишу аж самого передергивает. Господи, ну, ну, пиздец же какой-то.
Ему неловко, ему страшно неловко, ему страшно, но он, поглаживая Илью по коленке, все равно спрашивает:
-- Эй, ты чего? Ну что ты?
— Не хочу.
-- Чего не хочешь?
Илья дергает плечом и не отвечает. Не объясняет. Мише страшно, тревожно, грустно и он совершенно потерян. Ему хочется, чтобы Илья был радостный и счастливый. У Ильи красивая улыбка, в конце концов.
Сидеть на полу лифта не очень удобно — они оба длинноногие жеребята-фигуристы, и ноги мешаются. Илью очень... жаль, это, наверное, плохое слово. И что ему скажешь? Все будет хорошо? Итс вилл би файн? Глупо, глупее чем сидеть на полу застрявшего лифта, и ровно так же бессмысленно.
Илья сжимается вдруг еще сильнее. Обхватывает себя за плечи руками. Так, будто он не весь -- сплошная сила и мощь, а так, что-то очень маленькое и что-то очень нежное. Миша не знает, куда деваться, и как ему помочь. Илья судорожно вздыхает. А потом начинает говорить -- больше стене лифта, чем Мише.
Говорит он быстро, сбивчиво, по-английски и говорит так, что не все понятно, потому что он глотает половину букв. Может быть, итальянский лифт понимает его больше, чем Миша? Но в Италии все довольно плохо говорят на английском. Мише хотелось бы его понимать, Миша даже понимает его -- чисто интуитивно -- но он не знает, как быть и как все поправить.
— I have this… thing. And it’s not good. It’s just... ugly, I mean. I hate that it’s there. I wish I could just delete it or something. But it’s me. I can’t exactly delete myself, yeah?
— Yeah, — Миша продолжает поглаживать его по коленке, Илья, наверное его не слышит, потому что продолжает свой монолог в стенку лифта, а Миша думает о том, что дело как будто не в медали. Илья не может с ним говорить, и Мише тоже ужасно от этого. Может быть, это еще и от того, что Миша счастлив, Миша, черт, Миша бесконечно, без чувства вины, безмерно счастлив, и монолог Ильи это счастье не может перетопить.
Но еще дело в том, что Илья говорит это не ему, а стенке лифта, что за него Илья рад — Миша знает это, Миша чувствует, Илья сказал ему много раз, что он гордится, что это круто, что они все одна семья, что у них, что это не он проиграл, что это Миша заслужил, Илья светился когда говорил это и глаза у него были светлые и нежные. Теперь он глаз не показывает. Илья разделил с ним счастье, вот в чем дело. Илье, кажется, не с кем разделить эту его ugly thing. Или есть, но что-то не то в том, как это делится.
Наверное, пару дней назад — вчера? позавчера? когда это было? — никто бы лучше Ильи не разделил то странное, непонятное, смешанное чувство. Правильно было ухватиться пальцами друг за друга и постоять вот так.
Теперь, наверное, правильно было сидеть на полу застрявшего лифта. Илья говорил, говорил — Миша честно несколько раз сказал ему, что не понимает его (глупый, глупый барьер, непонятно, на каком языке с ним сейчас говорить? может, на казахском? он певучий, он славный, но тогда Илья точно ничего не поймет), но Илья не остановился и, возможно, не услышал.
Илья не хотел возвращаться из красноватого пространства застрявшего лифта в мир привычного белого света. От него, наверное, слишком много всего хотели, и лицо у него совершенно детское, совсем как у маленького-маленького Ильи с юниорских стартов.
Поэтому Миша кое-как пересаживается (в лифте это делать неудобно, особенно в жутковатом свете) и обнимает Илью. Илья снова вздрагивает всем сильным, жилистым телом, и, тяжело вздохнув, прижимается к нему. Молча плачет, больше ничего не рассказывая. Волосы у него мягкие и немного спутанные, и плачет он по-детски. Сильно всхлипывает, и раз даже слизывает языком слезу.
Долго плачет, пока не выдыхается.
— Кто-то не может уехать, — шмыгает наконец носом Илья, щекой прильнувший к его плечу и поддавшийся, как котенок, под ласку непривычной к этому руки Миши, — я так думаю. Стыд.
— Ну и что, тут же спортсмены все. По лестнице поднимутся.
— А мы?
— Это другое, у нас важные дела. — Миша, не сумев придумать, как будет лучше, стирает большим пальцем слезы с лица Ильи, а потом вдруг понимает. Нервно усмехается. — Представляешь, попробуем это объяснить? Типа застряли в лифте и не хотели уходить, потому что были важные дела. Кто-нибудь ведь точно подумает, что десять тысяч презервативов потратили мы. Жалко, кстати, что их потратили. Говорят, кто-то, кажется, в Токио, кидался ими из окна.
— Купить? — бубнит Илья.
— Что купить?
— Презервативы.
Миша не перестает гладить его по волосам, но истерически смеется. Вот это будет достойное завершение драмы.
— Вместе пойдем покупать?
— Yeah.
У Миши уже у самого наворачиваются слезы, только от смеха (Илья, кажется, не то снова плачет, не то тоже смеется в куртку Казахстана — в олимпийку, в смысле).
— Икстримли гуд айдиа. Представляешь, какие будут заголовки? Если бы я был журналистом, я бы удавился от счастья.
— Удавиться — это?... — Илья отсраняется и рукой рисует такой жест, будто накидывает себе петлю на шею и потом резко затягивает.
— Ага. Но лучше не проверяй.
Илья на эту реплику улыбается как-то пристыженно, и снова возвращается в позу, в которой они сидели до этого. Потом серьезно добавляет:
— I'm not joking. Let's actually go?
— За гандонами?
Когда Миша говорит -- гандоны -- у Ильи на лице выражается смесь неудовольствия и смятения, и Мише почему-то так радостно от этого нормального, не измученного выражения лица, что ему даже хочется сделать какую-то глупость. Например, поцеловать Илью или укусить его за нос.
Потом Илья, кажется, осознает. Смотрит на Мишу серьезно и говорит, явно с трудом переворачивая в голове тяжелые слова:
— Не думаю. Не пойдем к гандонам. У моей, это... ну. У моих важных людей из федерации нет презервативов. И они мне их не дадут. За ними не пойдем.
Мишу снова пробивает на хохот, хотя он и не может понять — Илья это сейчас серьезно и правда не знает второго значения слова "гандон", либо это такая игра слов — но и то, и другое страшно весело.
Вдруг глаза ослепляет светом, лифт дергается — и от этого смеяться, захлебываясь, начинает еще и Илья.
Какой-то мужик в олимпийке франции, в шортах-гавайках и в шлепках смотрит сверху вниз на двух корчащихся от смеха спортсменов в лифте, который подозрительно долго не ехал на его четвертый этаж. На лице мужика — выражение неподдельного ахуя.
— Э-э... — протягивает мужик и спрашивает на корявом-корявом английском, эврифинг ли у них окей.
У них, очевидно, не все окей, но они, давясь смехом и с трудом поднявшись, вываливаются на непривычный свет. Мужик пятится назад, явно жалея, что вообще решил воспользоваться лифтом.
— Sorry, sorry, — Илья машет на него рукой, сжимая ладонь Миши и не то давя смех, не то всхлипывая, — we're... we're fine. Just... celebrating.
— Celebrating, — эхом повторяет Миша (celebrating! безусловно, это именно так и стоило назвать, ну конечно, именно, что celebrating!) и зажимает рот рукой, потому что из него вырывается какой-то нечленораздельный звук — его разрывает от накативших эмоций.
Мужик почти в ужасе заскакивает в лифт. Они с Ильей переглядываются — и, снова давясь смехом, сцепляются в крепких объятиях. Все, все, все равно. И будет очень весело, если про это что-то напишут.
Ну и наплевать. А с Ильей можно даже поцеловаться — ну, в рамках языковых экспериментов, что ли.