Work Text:
1.
Главное правило, которое стоит соблюдать в таких уродливых ситуациях: отключить телефон, не брать трубку, не читать сообщения, не заходить в социальные сети, вот это вот все. Общаться с людьми, прислушиваться к ним и все такое прочее.
Придумал это правило, наверное, очень умный человек. Назло уму этого человека Илья листает ленту ТикТока пока не натыкается на нейрослопных котов. Коты перекрашивают друг друга в разные цвета.
Илья подавляет желание нарепостить всех этих котов. Тогда бы с утра все на свете решили, что он окончательно сошел с ума. И это было бы недалеко от правды. Он, например, внимательно изучил все парасоциальные взаимодействия с самом собой, чуть не уснул, пока мыл голову, поговорил (довольно мило, он старался) с кучей людей, дошел до конца интернета в виде котов — и, как он мог забыть — распрощался с олимпийской медалью.
Командное золото сверкнуло осуждающее. Илья показал медали средний палец, будто медаль была в чем-то виновата. Хотя почему будто? Была, еще как была. Илья резко вскочил и прошелся по комнате, чувствуя, что тело отвечает неприятной усталостью и болью. Заложил руки за спину и гордо вскинул голову.
Может быть, если бы не командник? Может быть, если бы был перед Миланом — Пекин? Илья зло скидывает коробку с тяжелой медалью. Оглядывает олимпийскую комнату, свободное пространство — и, рискуя свернуть шею, скручивает нечто, отдаленно напоминающее аксель. Проклято и отзывается еще более неприятной болью (в основном, по правда говоря, в голове).
Соседи снизу, бедные… Надо будет как-то извиниться, может. Написать записку и повесить на дверь. Им, может, завтра кататься. Какой завтра вид? Черт, да там могут жить не фигуристы вообще. Что за ерунда, почему он решил, что там тоже коллеги?
Идиотизм какой-то. И, тем более, тогда надо будет за шум извиняться и перед соседом сбоку. Справа вот, например, Миша Шайдоров. Вот это будет ужас. Илья представил, как будет ему в глаза смотреть. Стало заранее стыдно. Можно будет сказать ему, что он — сомнамбула. Миша, конечно, не поверит. Тоже, наверняка, решит (или уже решил), что он не окей. Илья, наверное, и правда не окей. Но вот Мише, например, про это лучше не знать.
Илья чувствует: это необходимость. Настоящая, которая касается другого, важного и хорошего человека. Миша — друг. Олимпийский чемпион, настоящий. Заслуживший, заработавший эту победу. Он ее увезет к себе, в далекий и непонятный, но по картинкам очень красивый Казахстан. Илья обойдется. Илья сам виноват, виноват, конечно. Илья, как ни крути, заслуживает не олимпийской медали.
Читали им в начальной школе такую книжку. Главный герой, злой и эгоистичный мальчик, как говорила училка, представлял, как он умрет и всем будет его жалко. Илья не уверен, что он хочет так. Но подобные мысли его преследуют. Не столько про то, чтобы умереть ради жалости, но чтобы его, в конце концов…
Илья не доводит мысль до конца. Садится на кровать, долго листает ленту, где его и жалеют, и припоминают все грехи. Ощущается странно: будто пишут про какого-то другого человека. Чужого, с незнакомым лицом.
Из зеркала на него смотрят привычные, собственные, светлые глаза. Немного опухшие. Противно это все. Противно и стыдно. Хочется забыть, что это все вообще было. Ощущение, будто твое тело, тело, где ты каждый нерв знаешь, вдруг перестает тебя слушаться. Связь между движениями и мозгом отсутствует. Илья даже специально машет руками, чтобы проверить: действительно руки двигаться сейчас будут?
Плечи отдают болью в пустую голову. Это стыдно. Как будто признаешься в чем-то, что скрывал, или как будто все узнают, что ты, на самом деле — вовсе и не ты. Обманщик какой-то, только прикидывающийся квадгадом. Есть же такая женщина, как ее? Делви? Вот, она прикидывалась богатой, а он как будто только делал вид, что все может. Он сам, конечно, виноват.
Илья пытается самому себе доказать: он — это все еще он. Его все еще зовут Илья, это, в конце концов, совершенно точно не последние соревнования. Он помнит, конечно, на уровне мышечной памяти, как вкручиваться в прыжки. Но теперь вернулось осознание, что эта автоматическая память может подвести. Что тело может перестать слушаться.
А что еще делает Илью Малинина — Ильей Малининым? Ощущение, что преград нет вообще. Что он может что угодно. Что он может, если захочет, взлететь достаточно высоко и сильно, что он может войти в пятерной и выехать ему. Илье мало что подвластно, но вот собственное тело, чувство абсолютного контроля и абсолютное знание, что он может, что ему просто дано такое тело, дана такая голова. Так просто сложилось: кто-то художник, кто-то поэт. Ну, люди искусства, типа. А Илья ощущает лед и себя на льду продолжением стихии. Чем-то таким. Ну, типа пафосным.
И если не будет того, что делает Илью — Ильей, то что с ним будет? Страшно быть обманщиком, а еще страшно, что оно — это удивительное чувство своей силы и свободы — что вот оно раз — и все. Пропало. И что он тогда будет делать? Ну, не станет же он экономистом! Это даже звучит не круто.
Илья проходится по комнате. Представляет, что он всю свою жизнь считает цифры, изучает банковские выписки и вот это все, но не считает обороты и не прикидывает в голове возможную оценку.
Илье, ко всему прочему, становится еще и очень страшно.
В конце концов, если он перестанет быть самим собой, то как же будет жить без самого себя? И, еще хуже, если сейчас станет ясно, что он самим собой (кем?) никогда и не был. Илье страшно, что это поймут и все вокруг. Что все люди догадаются, что он… а кто он? Догадаются, что Илья Малинин — не Илья Малинин? Что он не непобедим?
Так это уже стало всем ясно. Тогда что? Что его не будут…
Илья любит людей вокруг. Всех, на самом деле. Эмбер он не дал сегодня договорить. Схватил ее за руки, крепко обнял потом. Ему очень хочется, чтобы его проклятье ей не передалось. Эмбер — она, ну, как старшая сестра. Она крутая. От нее ждут, наверное, даже больше чем от него. Эмбер ненавидят слишком мерзкие и слишком гадкие люди. Не хочется, чтобы ее это марало. Он говорит ей, что ничего не читает, и пусть она ничего не читает, она очень крутая и смелая.
Потом, в смысле, вечером, становится стыдно. Как будто он сказал что-то не то. Сказал что-то лишнее. Илья вспоминает про это, и снова начинает метаться по комнате. Ему хочется верить, что Миша — с ним тоже вышло несколько странно, очень странно, хочется совсем не так — что Миша не слышит, как он бегает туда-сюда.
Но от себя не убежишь. Илья чувствует, что его разрывает от смеси чувств, от любви и от желания пропасть насовсем. Кажется: так будет лучше всем и сразу. И ему не будет страшно, и он не будет мешать своей глупостью другим людям. Он вообще не будет… В общем, это должно стать высшим проявлением любви.
Но никуда просто взять и исчезнуть не получается. Неизвестно, как это сделать. Илья даже не знает, как просто вернуться к самому себе.
К самому себе. Илья снова машет руками. Хочется снова попрыгать, проверить, доказать самому себе, что тело все еще ему принадлежит. Но это шумно. Не хочется перебудить всю деревню. И будет тупо вмазаться головой в шкаф. Илья находит среди кавардака носки — из разных пар и, кажется, не очень чистые — и какую-то одежду. Ту, которая не от американской сборной. Стыдно. Позорно очень. Хотя ясно, что они все — тоже уебки.
Илья замирает и некоторое время соображает, откуда взялось русское матерное уебки. Ну и ладно, решает. Взялось и взялось. Смотрит на шкаф и думает: а ведь влететь в него головой тоже было бы прикольно. Возможно, поставило бы на место связь между мыслями и телом. Тупо.
Куртка, правда, была олимпийская. Как и деревня, в целом.
Илье хочется надеяться, что никто не смотрит сейчас в окно. Он и так достаточно напозорился.
Илья сбежал вниз по лестнице, вышел во двор. Подумал немного и скинул куртку на скамейку, хотя и было холодно. Простая логика подсказывает, что это глупо, что покрытие такое, что можно убиться. Колени этим можно изломать.
Но Илья делает привычный заход и выкручивает в воздухе два с половиной оборота. Дергает головой. Снова отступает назад (зачем?), снова вкручивается в аксель. Аксель сегодня не давался и Эмбер. Проклятье.
Илья снова отступает, снова подлетает над землей, снова опускается. Выкручивает легкие, почти неудобные три с половиной.
Тело помнит, знает и чувствует. Оно, особенно на полу (на земле?), может больше. По олимпийскому принципу: быстрее, выше, сильнее. Напряженному, болящему телу нужно больше. Необходимо.
Необходимо прыгать, прыгать, прыгать (четыре буквы, слово очень глупое и тоже очень прыгучее, отскакивающее мячиком). Очень хочется на лед, хочется выехать удобный, знакомый аксель. Но льда тут нет, и он, как последний псих, напрыгивает аксели во дворе олимпийской деревни. Потом делает совсем уж странное: пешком проходится по макету произвольной программы, бубня себе под нос свои же цитаты. Илья чувствует, как сходи с ума. Замахивается руками, разгоняя кровь, и представляя, что он взлетает, мир четыре раза оборачивается вокруг себя, он выезжает. Он ведь может это сделать.
Странно было бы, если бы не мог. Илья отходит на пару шагов назад, готовится снова сделать замах…
— Чтотыделаешь?
Илья замирает. Несколько раз моргает. Снова скручивает корпус, глотая отзвуки боли, делает замах руками. Не оглядывается.
— Нетправдаскажичтотыделаешь? — вероятно, это вопрос, но Илье слышится только случайный набор шипящих. Он не в состоянии расчленить их в слова. Голова отсчитывает не случившиеся обороты.
Илья снова отправляется в путешествие между точками прыжков. Миша стоит, сунув руки в карманы куртки, и наблюдает за ним.
— What are you doing? — теперь вопрос звучит иначе и скорее набором гласных. Смысла его Илья все еще не понимает.
— Илья?
Илья останавливается. Ну да. Илья — это его имя. Что-то, что тоже должно его определять. Илья трясет головой так, будто стряхивает воду. Илья, Илья Малинин. В тиктоках сборной он говорит, что друзья зовут его…
Миша, Миша Шайдоров, оказавшийся благодаря разоблачению Ильи, на своем месте, смотрит на него из темноты. Поэтому понять, как именно он на него смотрит, невозможно.
С ужасом, наверное.
Илья сам от себя, например, в ужасе. Такой выходит он, не человек, а заведенный и запущенный механизм. Возможно, еще и неисправный.
Миша что-то спрашивает очередным набором шипящих. Илья разводит руками. Словами сказать, что он ничего не понимает и не воспринимает человеческую речь, не может. Эволюция, получается, обратная. Как это называется? Революция — это другое. Кажется.
Лучше было бы уж утратить способность к прямохождению, если честно. Все равно все не то. Тело просит сильного ощущения воздуха и четырех оборотов. Но что-то не то. Он весь — что-то не то.
Миша пробует ему что-то еще сказать, но Илья снова отправляется в путешествие по макету. Не может себя остановить. Движется, пока не натыкается на протянутую куртку. Машинально забирает ее, надевает. Смотрит немного сверху вниз на Мишу.
— Так что? — спрашивает Миша.
— Не знаю, — Илья снова разводит руками, — не знаю, как объяснить.
— In English?
У Миши доброе и грустное лицо. Он смотрит на Илью немного по-собачьи. С непониманием. Он очень изменился с того момента, когда они в первый раз стояли вместе на пьедестале.
— I don't know, — признается Илья в своей несловоспособности. Думает, что это логично, что он изменился. Они выросли, повзрослели, прошло много лет. Тем более, в этот раз не было никакого общего пьедестала.
Миша был там, где должен был быть. А Илья, может быть, и не повзрослел. От этого за Мишу тем более радостно. Миша смотрит на него. Странная ситуация, но он спокойно и негромко говорит:
— Понятно. Я слышал, как ты ушел. Решил, что… не важно. Пойдем?
— Спасибо, — отвечает Илья. Это единственное слово, которое у него получается вспомнить. Других не приходит на ум.
— За что? — Миша поднимает брови, — I just… wanted to say thank you. I’ve been thinking about you. A lot. I wanted to come over and tell you that… well. It’s not important anymore what I going to say… в смысле, I was going to say.
Миша улыбается неловко. Илья путается совсем, окончательно. Вспоминает, что единственное, что казалось правильным тогда, после проката — подойти к нему. Это было нужно, и Илье стыдно думать, Илья не признается себе в том, что ему казалось: это может быть не так нужно Мише, но это было почему-то очень нужно ему самому.
Илье все время было страшно думать: он эгоистичный, как тот мальчик. В целом, это ведь правда. А Мише это могло быть и не нужно.
Но Миша неловко улыбается ему. И Илья, к своему стыду, не совсем понимает, о чем он говорит. Хотя он говорит по-английски, и, наверное, так пытается облегчить Илье задачу. Илье неловко и он не знает, как объяснить, что дело не в языке. Поэтому он говорит:
— Ты очень крутой. Это правильно, что все… — Илья напрягается, вспоминая. — что все вот так.
Миша отводит взгляд. Ветер треплет его темные волосы, и он едва заметно, очень растерянно улыбается. Как будто задумывается о чем-то.
— Да. Наверное. Неправильно мне от этого отказываться, это правда, правда… Мне это важно, не получится сказать, что неважно. Хотя я не верю, если честно. Но ведь не тебе мне это говорить… Извини.
Илью до костей пробирает ночным холодом. Они стоят близко, и Илья, взмахивая руками, боится случайно его задеть.
— Ничего! For what? I said it already. It’s right. It matters to me. Okay? — Илья не знает, как это сказать.
Миша смотрит теперь на него. Лицо у него ясное. Илья ему улыбается, и хочет схватить за руку, но это, наверное, лишнее. Просто Илье хочется очень высказать мысль: ему важно, что Миша счастлив, что Миша говорит ему именно про это. Это очень, очень для него важно.
Илье бесконечно важно, что он счастлив, что он своем месте и что он знает, кто он такой. Это намного важнее того, что Илья не знает ничего из этого про себя.
И Миша, кажется, счастлив. Только зачем-то спустился сейчас, следом за ним, во двор. Стоит, ведет с ним странный, не очень вменяемый разговор. Тупо. Это ужасно тупо! Илья улыбается ему.
— Ты удивительный человек. Вот что я хотел сказать.
Произносит Миша. Опускает голову и улыбается снова. Илья не уверен, что понимает, о чем он говорит. Миша, наверное, чувствует его замешательство, потому что качает головой и будто повторяет за ним:
— Ничего.
И потом добавляет:
— Пошли? Холодно же.
Да. Холодно.
Илья последний раз оглядывает испрыганный двор. Ничего как будто не изменилось. Не решилось никаких вопросов. Только Миша зачем-то вышел за ним, Илья зачем-то попрыгал, они о чем-то поговорили (о чем? какой вообще был смысл у этого разговора? чушь какая-то!). И теперь они возвращаются туда, наверх. Илья чувствует свое тело, но тело это тяжелое и неуклюжее.
Они поднимаются наверх на лифте. В районе третьего этажа Миша, теперь не смотрящий на Илью, говорит:
— Завтра девочки.
Миша возвращает, отрезвляет. Миша возвращает мысль о спорте. Да, завтра девочки. Слово с неудобным, шипящим сочетанием гласных. Завтра катаются подруги, хорошие знакомые. Илье очень хочется, чтобы обошлось. Чтобы не было драмы.
— Yeah, I mean… это волнительно. especially Amber. It’s just… everything’s such a mess right now. People keep sending her crap. Like, actual vile stuff, 'nd I… люблю ее. Like…
Илья не договаривает, сбивается. Двери лифта открываются. Миша вздыхает. Выходит первым, но отвечает:
— Yeah, she’s amazing. Really. And brave. I hope all bad omens and stuff like that stayed in past.
Интересно, он имеет в виду прошлую олимпиаду? Или то, что случилось у них? Илья не понимает, но соглашается. Ему сейчас особенно важно, чтобы все получилось у Эмбер. Странно, что про нее они оба говорят по-английски.
— Тогда до завтра? — спрашивает Миша. Дает ему руку.
Илья улыбается.
— Yeah, I guess it’s more like… see you later today. Thanks. Really… Hope you’re convinced now that I’m at least insane. — и пожимает руку Миши в ответ. Ладонь у него теплая, хотя они долго простояли на улице.
Удивительно.
— That’s not news, — говорит он спокойно, все еще не отпуская его руку, и длится это, кажется, чуть дольше, чем нужно.
Илье кажется, что вот-вот все же что-то случится, вот сейчас, наконец, что-то изменится — ведь весь этот вечер кажется таким, и вся ночь тоже. Будто вот-вот случится что-то. Что-то, что объяснит ему все.
Но Миша отпускает его руку, машет на прощанье, и скрывается за своей дверью.
Рука помнит его тепло, и это непонятно и удивительно.
Ты удивительный человек. Вот что я хотел сказать.
Илья ничего не понимает. Он понимает теперь, что может прыгать, что помнит программу, что если он выйдет на лед… Но Илья Малинин, кажется, совсем перестает понимать, кто он такой.
Илья проходит в темную комнату, сбрасывает куртку на пол, падает на спину. Тело отзывается недовольной болью.
Потолок над Ильей вращается. Тяжелые мысли, продолжившие висеть в воздухе этой комнаты, никуда не делись, наоборот, сгустились над ним. Попытались придавить его.
Илья закрыл глаза теплой от прикосновения рукой. Что-то должно было встать на свои места, что-то уже почти изменилось. Илье даже показалось, что он что-то почти понял. Что-то про самого себя и мир вокруг. Оставался еще последний рывок...
Но на последний рывок опять не хватило сил. Мутное сознание отключилось, ослабло тяжелое, но уже точно свое собственное тело. Илья пытался удержаться, отогнать сон. Не смог. И полетел вниз, в кроличью нору.
2.
Илья просыпается с ощущением, что он пропустил что-то очень важное. Что он опаздывает, что он опаздывает смертельно и опаздывает туда, куда опаздывать никак, никак, никак нельзя. Он подскакивает, резко садится, хватается за голову. Ему кажется, что он проспал часов двадцать, не меньше.
Во сне он несколько раз переживал произвольную программу, несколько раз падал с акселя, несколько раз крепко сжимал в объятиях Мишу и несколько раз выходил на улицу. Сон повторялся, повторялся и повторялся.
Илью от этого замкнутого круга колошматит.
Он умывается, долго трет лицо, смотрит на себя в зеркало. Отшатывается. Лицо у него бледное, глаза воспаленные. Под глазами — черные тени. Выглядит он так, будто не спал вообще никогда.
Только после этого он выходит, тыкает на экран телефона пальцем.
Он проспал минут сорок. Не больше. Илья даже несколько раз перепроверяет, но на экране продолжает гореть время. Пять тридцать шесть. 05:36.
Ну, уже 05:37.
Адреналин при этом в нем кипит такой, будто ему прямо сейчас уже вновь выходить на лед. С чем это связано? Илья понять не может. Но и уснуть снова не получается. Его колотит, трясет и что-то мучает.
Но что именно, Илья не понимает. Некоторое время он пытается уснуть снова, но сон не идет. Что-то странное тянет, толкает его вперед. Наверное, с головой у него в этот момент совсем все плохо. Хуже даже, чем до попытки поспать. Ощущение такое, будто он переболтал кофе с энергетиком, долил туда водки, и выпил залпом.
Илья выходит в коридор, проходится туда-сюда — не знает, куда приткнуться и что делать. Доходит до окна, какое-то время смотрит на улицу. Надо как-то успокоиться, что ли. Днем же было нормально. И когда с Мишей расходились — было нормально.
Глаза у Миши темные, блестящие. Ну, типа, красивые. Да. Такие глаза ведь считаются красивыми? Илья нервно закусывает губу. Это странная мысль и она совсем не в тему. Ему хочется поговорить с кем-нибудь, поделиться своими чувствами, но поговорить ему в такое время и в день короткой девочек не с кем.
Илье, конечно, нужно — ну, не нужно, а хочется — поговорить с Эмбер, но это вот уже точно и совершенно невозможно. И за это ему стыдно. Илья злится, злится сам на себя, на олимпиаду злится: все на ней идет как-то нет, все какое-то странное, дикое и неправильное. Теперь он не владеет не только своим телом, но и своими мыслями тоже. Противно это все, ужасно противно. И даже прыгать больше не хочется.
Оглянувшись назад, Илья долго смотрит в темноту, на дверь комнаты Миши. Смотрит так долго, что ему кажется, что ручка двери дергается, и дверь на секунду приоткрывается. Но это, наверное, только кажется.
Все уже. Конец. Галлюцинации.
Илья трет лицо руками, жмурится — и возвращается в свою комнату, уже ставшую привычной за эти дни. Ложится, подтягивает к груди одну коленку, закрывает глаза. Обидно это все. Глупо и обидно. А он ужасно несчастный человек, и его надо пожалеть и все такое.
Снова зажмурившись, Илья неожиданно для себя снова засыпает, просыпаясь уже снова человеком (хотя, возможно, все еще не Ильей, а кем-то другим).
Днем он то с одними, то с другими людьми, днем Илья много разговаривает и много смеется, туда-сюда перескакивая между русским и английским, и из-за этого путаясь в самых простых словах. Илье весь день кажется, что он говорит чьим-то чужим голосом, но Илья все равно смеется и разговаривает, как будто не может замолчать вообще.
Он выходит на лед, прыгает, пытается убедить себя в том, что он все еще может применять свои силы туда, куда нужно. Илья сильно отталкивается, выезжает, приземляется. Легче на душе не становится, и тело реагирует на прыжки странной, незнакомой болью.
Илье кажется, что продолжается его путанный, бредовый сон.
Весь день Илья ищет глазами Мишу. Иногда находит, Миша улыбается ему как-то очень робко, почти виновато, будто старается притушить собственную радость. Илья хочет ему сказать: не надо, не надо, пожалуйста, твое золото — вообще, кажется, самое правильное во всем этом безумном, лихорадочном бреду.
Илье кажется, что он никогда не чувствовал себя так странно.
Ну, типа.
Жизнь Ильи — она довольно простая, понятная, легкая и увлекательная. Илья чемпион, Илья гений, Илья был чемпионом и гением, пока не почувствовал, что что-то там, внутри него заклинило. Заела какая-то штуковина и все. Илья вроде всегда был веселым и простым человеком, а теперь — нет, все-таки, с Ильей что-то не так.
Поэтому, может быть, Илья так хочет снова как-то нечаянно столкнуться с Мишей. В Мише-то все верно, и он, выйдя к нему ночью (зачем? почему он вообще это сделал?) смог наладить что-то в Илье, пусть и только на время.
Илья не находит себе места и не находит Мишу, а может быть, это Миша теперь его избегает. Потому что старая дружба — старой дружбой, а у Ильи в башке такая хрень собачья, что с ним ни один нормальный человек общаться не сможет. А Миша ведь нормальный.
Это очень эгоистичное желание, на самом деле. Заполучить себе внимание Эмбер, которой сегодня кататься, или внимание Миши, которому он может испортить всю малину. В голове всплывает это странное выражение на русском языке: испортить всю малину.
Илью пробивает на смех, и на него как на психа косится даже милый, чудесный Джун. Илья думает, что можно, в целом, на следующий соревнованиях зайти на пятерной и уебаться головой об лед. Нет, а что? Отличная же идея. Все равно все думают, что он псих.
Тем более, что тогда точно всем станет легче. Возможно, это тоже эгоистично — Илья задумывается об этом, потому что он, изучая феномен парасоциальных отношений с ним самим, в очередной раз задумался о том, что он… зазнайка?
Сознание подкидывает ему неизвестно откуда взявшуюся цитату:
Знайка шел гулять на речку, перепрыгнул через овечку.
У Ильи голова пухнет от всего того бреда, который в нее лезет. Хоть плачь. Илья сбегает в туалет, умывается, возвращается. Вроде бы приходит в себя и походит на человека.
Ничего. На самом деле, ему все больше кажется, что его никто пока не разоблачил, что все еще людям вокруг кажется, что Илья — это тот самый Илья. Они как будто даже не догадываются, что какая-то штуковина в нем сломана и болит. Может быть, эта штуковина была сломана и раньше, поэтому для других ничего не поменялось?
Илья просто осознал — и вот. Теперь мучается. Илья даже уже не уверен: это ему сломали эту штуковину чертовы функционеры из федерации, это он сам в себе что-то сломал или оно сломано было давно и само по себе?
Голова ватная, голова мутная, но со стороны — Илья надеется — это не заметно. Они приходят смотреть девочек, и Илья отдает все остатки душевных сил туда, на лед. Искренне радуется — в целом, все идет хорошо и красиво. Легко пролетает свою программу Алиса, легко и кокетливо звенит по льду Изабо.
Эмбер, Эмбер, которая кажется Илье такой важной в этот момент, Эмбер красиво выезжает проклятый аксель, Эмбер приземляет каскад. Илья непроизвольно выдыхает, разжимает до этого сцепленные в замок руки. Эмбер срывает ритт.
Илья бы предпочел снова валиться с прыжков, снова разваливаться на этом олимпийском льду. Илья бы с радостью поменялся с ней местами. Эмбер, Эмбер — она все равно ведь такая одна. Потому что очень смелая, потому что очень сильная. Эмбер может то, на что Илья никогда не решится — и поэтому Илья так хочет, чтобы ей не было так больно.
Они разговаривают после. Это кажется логичным, и Эмбер наверняка чувствует, что он ее понимает. Но много ведь не скажешь, потому что а что тут говорить? И завтра у нее произвольная. Илья обнимает ее, очень крепко обнимает.
Возвращается к себе.
За бредом наступает какое-то отупение. Илья все ходит и ходит, наворачивая круги по комнате. Тело, сильное, знакомое тело, как будто живет отдельно от него. Голова — тем более.
Поэтому он не сразу понимает, что в дверь к нему стучат.
Он открывает, даже не задумавшись.
— Ты как? — спрашивает Миша, и смотрит на него своими красивыми, темными глазами.
Глаза у него определенно очень красивые.
— Наверное, — Илья пожимает плечами, — наверное, очень странно. Сильно странно.
Можно ли вообще сказать — сильно странно? Так говорят?
— Пусти, пожалуйста.
Миша смотрит на него, и Илья не понимает, что он читает в его темных глазах. Ничего не читает, наверное. Глаза у Миши красивые, вот что.
Поэтому Илья и отступает. Говорит:
— Прости. У меня этот… — слово на ум не приходит, поэтому Илья машет руками, а потом вздыхает. — Забыл. Слово. Не помню. Сегодня вспомнил: Знайка шел гулять на речку, перепрыгнул через овечку. А слово не помню.
— Бардак. У тебя бардак, — поясняет ему Миша, — ну и хрен с ним.
И садится на смятую кровать, как-то очень по-хозяйски скинув кофту на пол. Потом смотрит на Илью и спрашивает:
— Ты спал вообще?
Илья хочет объяснить, что у него весь день как в бредовом сне, даже не один, а множество последних. Но он не знает, как это сказать, поэтому садится на пол, подтягивает колени к груди и снова вздыхает. Илью мутит.
— Слушай, я хотел… поговорить с тобой, что ли, — Миша тоже как будто с трудом подбирает слова.
Илья, который весь день сам искал какого-то разговора, теперь снова (как с Эмбер?) не может ничего выговорить. Закрывает глаза. Илье, черт, ну, Илье ужасно плохо. Он, кажется, истощил все, что в нем было. Странная поломанная штуковина высосала все силы.
— Как ты себя сейчас чувствуешь?
Илья ложится на бок. Долго думает, как ответить на вопрос. Потом еще дольше думает, как это перевести на русский.
Миша его не торопит. В конце концов, Илья выдавливает:
— Штуковина, — он тыкает в самого себя пальцем, — сломана какая-то штуковина. И все узнают, что я — не я.
Шаги у Миши легкие. Рука, которая ложится Илье на голову, тоже легкая.
— А кто ты тогда?
Илья молчит, потому что не знает, что сказать.
— Илья, — называет он его по имени. — Слушай, правда. Я хочу помочь.
— Не надо, — Илья переворачивается, ложится на спину. Тыкает в Мишу пальцем. — У тебя штуковина. Она есть, эта штуковина. Не сломана. Не надо.
Миша молчит, молчит долго, кажется, что-то осознает. Уйдет, наверное, возьмет и уйдет, и все, и пока, и до свидания.
Наконец, Миша выдает вопрос, и вопрос этот заставляет Илью открыть глаза и сесть:
— Это это про медаль?
— Как медаль может болеть? Не медаль. Нет.
Глаза у Миши непонимающие, но он тянет руку и касается груди Ильи.
— И что эта штуковина тогда? Болит?
— Она, — Илья запинается, — This… эта штуковина, она was always there, but I didn't know it existed or that it hurt this much. And today I found out. I'm sorry, I'm rude, angry, and selfish, and now you know I've got a broken штуковина. You'll never…
— Какой ты? — неверяще переспрашивает Миша, и глаза у него расширяются. — Еще раз. Репит, пожалуйста. Повтори. Как ты себя назвал?
— I'm rude, — терпеливо повторяет Илья, — я знаю слово. Зазнайка.
У Миши раскрывается теперь не только глаза, он даже рот приоткрывает. А потом — у Ильи начинает шуметь в ушах — хватает Илью за щеки, оказывается очень близко и очень испуганно и взволнованно спрашивает:
— Илья, ты ебнутый? Тебе кто это сказал? Ты как вообще, в себе? Не в себе? Ну да, ты, наверное, не в себе…
Илья и правда не в себе. Странное выражение. Быть в себе. Быть самим собой.
— Я не я, я сказал, — выходит виновато, — всех обманул. Так получается.
Руки у Миши теплые, и они очень осторожно отводят с лица Ильи светлые волосы.
— Ну ты… — Миша продолжает поглаживать его волосы, и Илья теперь задумывается, точно ли это не продолжение сна-бреда, — и ты поэтому?… — Миша не договоаривает, глаза у него блестят, и он вдруг утверждает, — ну и херня же у тебя в голове, Илья. А Эмбер — тоже обманывает всех и не Эмбер?
Про это Илья как-то не задумывался до тех пор, пока его не коснулись руки Миши. А теперь задумался — и чуть не сошел с ума. Задрожал. Зажмурился.
— Эмбер — честная. Я нечестный.
— А это-то почему еще?
Ладони касаются его щек, и Илья убеждается в том, что это сон. Это продолжение повторяющегося кошмара, и теперь его заводит в самые пугающие дебри его подсознания. А раз это сон, то он всегда может… Ну, во сне, особенно в осознанном сне, можно ведь делать что угодно?
Илья улыбается этой мысли и честно признается:
— А еще ты мне нравишься.
Илья открывает глаза. Встречается со взглядом Миши, видит, ощущает самого Мишу — такого цельного и красивого — и понимает, что нет.
Это совершенно точно не сон.
3.
— А еще ты мне нравишься.
Илья открывает глаза. Встречается со взглядом Миши, видит, ощущает самого Мишу — такого цельного и красивого — и понимает, что нет.
Это совершенно точно не сон.
Миша не отстраняется. Его ладони все еще на щеках Ильи, и они теплые. Очень теплые. Сквозь шум в ушах Илья слышит собственное дыхание — слишком частое.
— Ты… — Миша моргает. Ресницы у него длинные, Илья почему-то замечает это только сейчас. — Илья, ну ты… вообще.
Илья, кажется, улавливает не все оттенки, которые есть в этом вообще. Илья вообще не уверен, что понимает, что это слово значит сейчас, в таком контексте. Вообще. Странное слово. То же самое, что совсем. Ну да, Илья, наверное, и правда совсем.
Резко отшатнувшись, он встает. Пожимает плечами, засоввывает руки в карманы, отходит в сторону, садится на кровать, снова встает.
Миша смотрит на него снизу вверх, остается на полу. Рот у него чуть приоткрыт. С брекетами, наверное, неудобно целоваться, да? Илья не знает, что еще ему думать. Исчезнуть бы навсегда. Вот сейчас взять да исчезнуть.
Олимпиада, бред последних дней, Миша. Миша, Миша, Миша.
Илья теряет смысл слова, продолжает ходить туда-сюда, чувствуя, как штуковина внутри него гремит, перекатывается и отдает болью. Илья не знает, сколько это продолжается, пока его не останавливает голос Миши.
Илья натыкается на него, как на стену:
— Нет, а ты думаешь, я почему тут сижу сейчас? Джаст фо фан?
Смысл этого ответа еще более туманен. Илья натыкается на него, как на стенку, и не может сквозь нее пробиться. Останавливается.
Среди прочего, среди того, что было вычитано из парасоциального, встречалась какая-то фраза о том, что Илья похож на рыбу. Вот в этот момент рыбой себя он и чувствует.
Хлопает глазами, хватает ртом воздух.
— Ну, — булькает Илья, — you are a good person, well…
— Илья, я уже говорил, что ты удивительный человек?
Миша все еще сидит на полу и смотрит на него широко распахнутыми глазами. Говорил. Ну да, говорил. Ты удивительный человек. Удивительный — тот, кто удивляет.
Очевидно.
Илья кивает несколько раз. Миша, подходит совсем близко — Илья все еще парализован — и снова отводит волосы с его лица. Заглядывает в глаза. Потом спрашивает:
— Так делают, потому что просто good person?
У Ильи каменеют руки, ноги и спина. Что-то внутри колотится и мечется, и от этого вдруг, резко, непонятно из-за чего начинает болеть голова. Голова тяжелеет и разрывается, и Илья особенно остро из-за этого чувствует тонкие пальцы, касающиеся его волос.
— Не знаю.
Миша смотрит на него своими удивительными глазами, и Илья не знает, что делать и как не быть перед ним настолько распахнутым, открытым и беззащитным. Илья бы хотел наростить на себя броню, но штуковина внутри сломана, и не просто сломана — Миша теперь про это знает, и…
— Перестань. У тебя херня в голове, -- Миша смотрит ему прямо в глаза, — ты все это выдумал, понимаешь? Это все ерунда. Это все глупости. Ты думаешь глупости. Знаешь ты слово глупости?
— Знаю, — отвечает Илья, потому что он очень глупый.
Илья совсем ничего не понимает.
Миша улыбается чему-то в его лице.
И целует его. Целует так, что Илья не сразу понимает, что происходит. Целует внезапно (внезапно? разве?), целует в губы, по-взрослому, настойчиво и Илья не может не начать отвечать. Илья не понимает, что происходит, Илья не понимает, Илья не…
А что тут понимать?
Илья отстраняется ровно на секунду, лихорадочно выдыхает, смотрит в блестящие темные глаза. Понимать тут нечего. У Миши растрепаны волосы и раскраснелись щеки.
Миша сжимает его голову и путается пальцами в волосах, и они целуются снова, снова и снова. Привкус во рту немного металлический, непривычный — Илья целовался девочкой, несколько там месяцев, все такое — и он сначала пугается, что это кровь. Потом соображает, отстраняется снова.
— Ну? Чего ты? Ясно тебе теперь? — Миша улыбается, и улыбка у него светлая и красивая.
— Ясно, ясно, — Илья тоже тянется отвести от его лица волосы, докоснуться до кожи, — это ясно. Но у меня вопрос.
Кожа Миши под его пальцами теплая и мягкая.
— Вопрос?
— Ну да, да, — Илья другой рукой тянется к лицу и неловко показывает куда-то в область своего рта, — я не делаю тебя… тебе больно?
Миша — Миша почти смеется:
— Глупости какие! — и снова сам его целует.
И целуется он очень хорошо, выдыхает так, что в животе что-то сводит, прикусывает ему едва ощутимо нижнюю губу, тянет к себе — Илья поддается, поддается, расслабляется, проваливается в туман, любит, любит его безумно, целует сам, привыкая и изучая границы, целует, пока не… пока не понимает.
Не понимает, что они, блять, целуются. По-настоящему. Что это Миша его поцеловал. Поцеловал уже после того, как Миша оказался неоспоримо и независимо от Ильи счастливым, уже после того, как Илья перестал быть самим собой, когда открылось, что он никогда собой не был, после того, как Илья рассказал ему, что в нем сломано что-то важное, когда Илью не слушались ни разум, ни тело. Миша его поцеловал. По-настоящему.
Илья думал об этом уже год, думал с прошлого чемпионата мира, думал постоянно — а теперь. Вот. Когда целовать его было совсем не за что и когда в голове у него были одни глупости.
Илья замирает. Снова чувствует, как падает пелена. Губы Миши касаются его губ, но ощущение это замутняется, и обидно от этого до слез.
— Ты чего? — Мишин голос доносится будто издалека. — Илья? Ты здесь?
Илья моргает. Миша стоит совсем близко, Миша снова гладит его по волосам, успокаивает.
— Я — нет. Не знаю, — выдыхает Илья. Голос хриплый, чужой. — Ты зачем?
— Что — зачем?
— Это. — Илья дергает головой, и ничего не видит как будто. — Меня. Целовать. Зачем?
— Потому что ты мне тоже нравишься? — Миша пальцами гладит его по затылку. — Почему мне тебя не целовать, если мы друг другу нравимся? Ну, типа. Мне приятно тебя целовать, а тебе приятно, когда я тебя целую, и… Are you with me right now? Ilia? Do you understand?
Илья не уверен. Илья только решил, что понимать нечего — и снова сдался, снова потерялся.
Миша вздыхает, а потом крепко обнимает его, прижимает к себе. Голову его гладит. Так они стоят теперь. От Миши пахнет… Илья не особо много читает, на самом деле, но ему кажется, что типа в историях о любви пишут про это как-то иначе. Миша пахнет ну тем, чем должен пахнуть Миша. Немного шампунем, немного потом. Обыкновенно пахнет.
Вот так, значит. Мимо пьеда олимпийских игр, мимо золота, обнажиться, понять, что ни сил, ничего больше нет, признать, что внутри поломало. И вот ведь что теперь: стоит, обнимаемый Мишей. Целуется с ним. Ну, сейчас не целуется, но.
Илья нравится Мише. Миша нравится Илье. Они обнимаются в олимпийской комнате, стоят близко-близко. Илья чувствует, как рука Миши касается его головы. Вот так. Получается, так. Получается, Мише это тоже нравится, даже с поломанной штуковиной. Глупости. Какие-то глупости.
Удивительно.
— Эй, you hear? Слышишь? — тихо зовет Миша. — It's okay. Everything is okay. And I… I liked you for a long time, you know? Very long time. Ты удивительный, помнишь? You are not like anybody. Вот. Илья. Я… это, ну, восхищаюсь тобой, не знаю, как это сказать? And you kiss good, you know? Илья, really. This is глупости — that everything is like this, and all that. We don't think about глупости. I… I love you. Очень сильно. Илья?
Илья поднимает голову. Смотрит в глаза Миши — удивительные, удивительные глаза. Миша не отводит взгляд. Улыбается чуть смущенно, будто только сейчас осознал, что сказал это вслух.
— Да? Да? Правда? — вопрос глупый, но Илья больше не помнит никаких слов.
— Правда, — Миша кивает. Пальцами гладит его по щеке, проводит по скуле, останавливается на подбородке. — Я думал, ты знаешь. Думал, это понятно.
— Непонятно, — Илья мотает головой. — Maybe before it was clear. I think about it, yes. I think about you, about me, all that. But now — it's not clear. I don't… I don't understand nothing. Last days, my head is — I don't know. And you… you say this. This…
Глаза начинает предательски щипать.
Это глупо. Это совершенно глупо — плакать сейчас, когда Миша говорит такие слова. Но штуковина внутри вдруг перестает греметь. Болеть перестало. Совсем. Илья дышит загнанно, но легко. И ничего не понимает.
— Миша, — шепчет Илья. — Me and…
— Все хорошо. Эй, ну? Ну, все ведь хорошо? Да?
Миша снова целует его, целует теперь очень робко. Мокро, солено и, наверное, это тоже описывают ярче, сильнее и ощутимее, но все равно. Все равно. Наверное, это самый обыкновенный поцелуй, поцелуй такой, какой должен быть.
Поэтому и хорошо, и спокойно, и так, как надо. Илья ближе льнет к Мише, кладет руки ему на плечи, потом — ведет вверх, останавливает ладонь на теплой шее. Губы у Миши тоже теплые. Тепло, тепло, особенно где-то в районе сердца, там, где раньше болела поломанная штуковина.
Тепло, до жара в щеках тепло, особенно от ощущения железного привкуса на влажных от поцелуев губах. Мир вокруг ясный и четкий, и они целуются, целуются, отрываются друг от друга — смотрят в глаза друг другу, смеются — снова целуются, и снова целуются, пока не заканчивается дыхание. Дышать нужно, в любой программе есть время, чтобы подышать — и снова целуются, и пока они целуются, рука Миши поднимается вверх по его талии, задевая футболку. Они целуются, и Илья сам рукой ведет по футболке, по груди, доходя пальцами до колотящегося о крепкий скелет сердца. Там, под рукой Ильи, под футболкой, под броней тела, там стучит Мишино сердце, и Илья чувствует его пальцами.
Они снова целуются, целуются долго, так, что губы становятся ощутимыми, так, что губы теперь на вкус — не как собственные губы, а как солоноватые губы Миши. Илья задыхается от этого чувства, и Миша отстраняется, давая ему время вдохнуть.
— Мне… мне так давно, — начинает Миша, не договаривает. Илью прошибает сильно, потому что Миша вдруг — целует его в линию челюсти, и ниже, ниже, в шею.
Так, что все сводит. Сводит — адреналин, почти страх, счастье, восторг — вот так ощущается тело, когда взлетаешь, сильно оттолкнувшись, вверх на полметра. Когда замираешь на считанные доли секунды. Ни с чем не сравнимо?
Нет. Нет. Вот это — и Мишины поцелуи в шею.
Илья откидывает голову, позволяя себя целовать — Илья не хочет, чтобы это заканчивалось — но Миша отрывается, тянет к себе, целует в губы — отпускает. Лицо у него раскраснелось, разрозовелось.
— Тебе так окей? — спрашивает хрипло. — Продолжать?
— Продо… продолжать, — эхом вторит Илья.
Только бы это не кончалось. Только бы не было сном. И они снова целуются, и как-то незаметно рука Миши оказывается уже под футболкой. Мышцы напряжены, напряжены как от тяжелой нагрузки, мышцы знают эту тяжесть — но такой приятной она никогда до этого не была. Влажная и шея от поцелуев, и спине уже жарко до выступающего пота — Миша тянет его за собой, пока они не падают на кровать.
Все, все, все, Миша — теперь его, Миша лучше золота, Миша лучше кого угодно на свете, Миша счастлив, и они целуются. Целуются, целуются — и вот уже они целуются без футболок, и это неловко, но горячая ладонь Миши до мурашек доводит — Миша пальцами ведет вверх, верх, спускается вниз и доходит до линии брюк, опускается и целует его тело.
Тело послушно и радостно отзывается, и голова тоже от этого послушная и радостная. Илья держится, держится как может, но вдох, вдох, Илья захлебывается вдохами, не выдыхает, выдыхает стон — Миша исцеловывает ему ключицы.
Илья тяжело дышит, и Миша замирает на секунду, поднимает голову, смотрит — глаза темные, расширенные, зрачки заполнили почти все.
— Нормально? Ничего, что я?.. — шепотом спрашивает Миша.
— Да, — выдыхает Илья. Голос не слушается. — Так. Только я никогда…
Он не договаривает. Миша понимает без слов. Улыбается — мягко, тепло, чуть смущенно — и снова целует, теперь уже не ключицу, а ямочку между ними. Пиздец.
Илья выгибается, откликается на клокочущие чувства, на нежность, черт, черт. Черт! Илья чувствует свое тело и чувсвует руки и губы Миши.
Миша…
Ох. Миша касается пальцами пояса его джинсов.
— Можно? — Спрашивает.
— Можно, but… please. Да.
— Только, — Миша расстегивает пуговицу, и жарко становится невыносимо, — я так… не умею. И страшно. И нет, — тут Миша запинается, и останавливаются его руки, — Илья. Презервативов нет.
И целует Илью, а Илья смеется ему в рот, и сам тянется к его штанам, не понимая уже, чье сердце так сильно и быстро колотится. Мишино? Его собственное? И надо бы все обсу…
— More. Please, пожалуйста… так.
— Так? — Миша отстраняется ровно на секунду, смотрит в глаза — темные, блестящие, почти черные от расширенных зрачков. — Вот так?
Он проводит рукой — медленно, неуверенно, но так, так — по внутренней стороне бедра Ильи, и Илья вздрагивает, содрагается.
— Да, — выдыхает.
Илья и не знал. Не знал. Что так его любит. Что даже не стыдно так, что не стыдно, не стыдно, а они целуются и касаются друг друга руками, и Миша красный от жара и — нет, все же так стыдно! — но рука у него уверенная.
И горячо, и быстро, и смазано, и неловко — вот так все происходит.
Миша рядом — мокрый, разгоряченный, шальной. Илья лежит, прижавшись мокрым сильным телом к мокрому сильному телу. Сердце все еще стучит сильно, неровно, но Илья прижимается к Мише — и ему, кажется…
Илье спокойно и хорошо. Теперь — точно спокойно и точно хорошо. Ни одной мысли в светлой голове. Чистота сплошная. И тело легкое и уставшее. Ощутимое, приятное тело, и Мишина рука, касающаяся его талии, она тяжелая и шершавая, привычная, хорошая, любимая, и чувство это — хорошее и любимое.
Они успокаиваются. Лежат молча, и это немного неловко и неудобно, но они все равно не отпускают друг друга. Миша снова тянется к его голове, снова гладит волосы Ильи, но голова теперь не болит. Ничего не болит. Нет никаких лишних штук. Может, временно. Может до завтра.
Может быть. А сейчас — хорошо.
— Я тебя люблю, — очень просто говорит Миша.
— I do too. Сильно.
Илья закрывает глаза.
Губы у него медные на вкус, на талии лежит рука Миши и локтем Илья ощущает его мокрый торс. Впереди — будущее, нужно будет разъезжаться, нужно будет теперь много обсудить и решить, нужно будет до встречи в Праге…
Это будет потом.
А пока — пока Илья слышит только дыхание Миши, свое дыхание, слышит жизнь вокруг — и очень, очень счастлив.