Work Text:
*** 1877 год.
Бьёрг наблюдает Петербург уже битый час, а разговор не сдвигается с мёртвой точки. Наверное, как раз потому что оба прикладывают все усилия, лишь бы с друг другом не разговаривать — но сидеть в молчании Романову не позволяет излишняя вежливость. Стокгольм в столице Российской империи сопровождает шведское посольство: дружеский жест, ничего большего. Штатный визит, ничего значимого.
Только Бьёрг зубы сжимает и прожигает Петербург взглядом. Черти бы побрали… И его, и всю его страну, да и посольство Швеции в том числе, почему эти дипломаты решили, что неплохо бы двум городам встретиться?! Бьёрг бы Романова в глаза не видел, потому что ответить ему сейчас не чем. Не имеет права. Стокгольм ведь столица — он не имеет права на подобные выходки, да ещё и на территории такого сильного теперь соседа.
Но Бьёргу ничего больше не хочется, кроме как Романову хорошенько вмазать. Кулаком так, вульгарно и абсолютно по-варварски: Петербургу хочется вмазать — но сделать ничего подобного Бьёрг не имеет права. Это злит. Очень. Долг перед страной важнее собственных чувств, но как тяжело Стокгольму выдержка даётся.
Нельзя.
Не имеет права.
Даже если этот кусок дерьма отнял у него Вэйно, всё равно нельзя, не имеет права. Бьёргу остаётся зубы сжимать и в поручни кресла до боли вцепляться, да надеяться, что его министры поскорее закончат и они смогут уехать. Или хотя бы закончат, и Бьёрг из этой комнаты уйдёт, запрётся там, где бы не расположили его в ненавистной российской столице. Не думать. Бьёрг взглядом по Романову лишь мажет, никогда не всматривается в черты, он, кажется, сильно изменился с их прошлой встречи, да и запах какой-то… Но Бьёрг не принюхивается, мало ли, что там у Петербурга в жизни творится, его одно обнадёжило — что запаха его-уже-не-его Вэйно рядом он не чувствует. Тогда бы не сдержался.
Но не имеет права. Как бы вмазать Петербургу ни хотелось.
В чём-то он сам виноват. Проиграл войну — здесь ничего лично поделать не мог. Что Швеция уступила России всю Финляндию — тут тоже Бьёрг лично поделать ничего не мог, они ведь всего лишь города, в политике роли почти не играют, какая ирония, когда ты живешь с этими людьми столетиями и участвуешь во всех интригах.
Не отпустить Вэйно он тоже не мог.
Но, что Бьёрг мог изменить в текущей ситуации — и не сделал — это как он любимого отпустил. Для начала: не сказал, что любит. Какая насмешка судьбы, они с Хельсинки вместе были столько столетий, столько веков, а вот самого главного Бьёрг никогда не говорил. Оба не говорили, потому что оно и так очевидным было, так Стокгольм думал и не заботился. Оказывается, было иначе. Он дурак ничего не знал, не понимал… Dåre (шв. *Глупец). Самый настоящий глупец, дошло слишком поздно, когда Вэйно собрал свои вещи и уехал не попрощавшись, только письмо оставил.
«… а я все эти годы надеялся, что ты меня любишь,» — гласила последняя приписка самым смазанным почерком. Остальную часть письма Бьёрг забыл, там пустяковины про вещи, переезд, политику, погоду… А одна строчка навсегда въелась в память.
Только Вэйно уже уехал и кричать, следом бежать — куда? Бьёрг до границы с ним встретиться всё равно не успел, хотя гнал так, что у лошади сил на обратный путь не осталось. Стокгольм у границы стоял и вслед давно уехавшей любови смотрел, но поделать ничего не мог.
Не смел.
Не имел права.
Упустил.
Бьёрг столько раз писал потом, да что в своё оправдание мог сказать? Что они веками были вместе, поэтому он думал, что признаваться в любви — излишнее? Мол, и так понятно. Но. Но…
У Вэйно даже метки не было. Бьёрг в том необходимости не видел: они ведь и так вместе, они ведь и так навсегда вместе.
И вот что вышло, когда навсегда рушится и всё разваливается на части. А Вэйно ждал ведь. А Бьёрг и не догадывался, теперь ему остаётся зубы сжимать да в лицо ненавистного Петербурга не смотреть. Потому да он даже на дуэль его вызвать не имеет права, такой международный скандал будет, они ведь в нарочито хороших отношениях с соседями сейчас. Хотя бы потому, что новую войну Швеция сейчас не вынесет, а Бьёрг слишком предан своей стране, чтобы предать… даже ради любви? Кажется, так.
Сердце вторит совершенно иначе, сердце шепчет, что за такую любовь, как у них была, умереть совсем не страшно, даже если Стокгольм сравняют с землёй в такой войне.
А Бьёрг права не имеет. Потому что если бы на кону только его жизнь стояла, как обычного человека — он бы ей не задумываясь рискнул. Но на кону жизни тысяч людей, его людей, самых обычных людей, которые в этой истории вообще не при чём, но отдадут свои жизни за страну.
Лишь бы Петербургу сейчас не вмазать. Бьёрг запрещает себе думать, как поживает Вэйно, причём забыл его и счастлив — тут самый лучший вариант. Петербург тоже альфа. Стокгольм с ним не ладит хотя бы уже поэтому, а может назвать ещё сотни причин. И вот если его-не-его-больше омега Вэйно нашёл себе другого сам — это лучший исход. Как бы Бьёрг не хотел ему в глотку вцепиться, но Вэйно никогда его и навсегда его не был, поэтому… мог. Думать о других вариантах не хочется. Среди городов всё же больше всего бет. Со всеми вытекающими… что омег очень мало.
Нет.
Не думать.
Бьёрг головой качает и зубы сжимает уже так, что они скрипят абсолютно буквально, а не красоты выражения ради.
Как вдруг-
Что?!
В комнату без стука влетает Москва в очень, ахем, компрометирующем состоянии. Первым в нос Бьёргу ударяет запах омеги. В течке. А ещё при паре — потому что запах хоть и сильный, что сбивает с ног, но настолько неприятный. Угх. Что Бьёрг нос зажимает.
Московский тем временем впивается в плечи Романова и резко поднимает его с места. Тот таращится и явно совершенно не понимает, что происходит, разве что шепчет что-то вроде, занят, попозже подойду-
— Сейчас! — рявкает в ответ Москва и перехватывает его под руки. Так из комнаты буквально и выносит.
Дверь с грохотом закрывается.
У них… связь полная. Другого объяснения Бьёрг просто не находит, потому что какая мерзость стал запах Москвы… Который… который вообще с каких пор? Но. Главное Бьёрг кое-как из сбивчивого потока мыслей выдёргивает: Петербург хоть и альфа, но у него есть пара, а значит, для Вэйно он-
— Hej (шв. *Привет), — слышит Бьёрг знакомое за своим плечом.
Уже и любимый запах обволакивает, как он его не заметил, нет, у залы было два входа, но как не заметил, что Вэйно подошёл, да и почему, откуда-
А Вэйно как ни в чём не бывало ему руки на плечи опускает, наклоняется и носом в макушку утыкается.
И.
Сколько у них времени осталось? Сколько утекло, сколько ещё будет — Стокгольм теряется и ответить ни на один не может.
А вот на своё просто человеческое имеет полное право.
— Minä rakastan teitä, (фин.* Я люблю тебя), — шепчет Бьёрг и закрывает глаза, потому что в них застывают слёзы.