Chapter Text
Тяжелые двери солярия закрылись за спиной с глухим ударом опустившегося на эшафоте топора, отправляющего голову алым густым следом под ноги народу, а казненного — в блаженное забытье. Если везло, то момент боли для того был лишь мгновением — острой вспышкой рваного последнего вздоха, после чего не следовало уже ничего.
Однако, как всегда водится в неидеальном реальном мире, бывали в казнях и иные случаи. Палач от злобы или рассеянности не затачивал лезвие, и то, затупившееся от страшной работы, опускалось на сгиб шеи нерешительно и застревало в мягкой плоти, напарываясь на хрупкую кость. Либо же руки у палача были до того нерешительны и усталы, что из жалости вздрагивали в последний момент, продлевая тем самым несчастным мучения.
Был ли Визерис, Король андалов, ройнаров и Первых людей, Владыка Семи Королевств, Защитник державы, дрогнувшим палачом или же просто забывшим заточить лезвие, Эймонд не знал. Но топор разрезал шею мучительно медленно, заставляя страдать, и пока и ни туда, ни сюда его не доставали.
Эшафот Эймонду был дан на вечное пользование.
Омега, новоявленный супруг, казался маленьким в огромном пространстве жаркой от растопленного камина и выпитого вина спальни, хотя Эймонд и был трезв. Даже радостный напиться до беспамятства он не мог — сознание в беспощадной казни не спешило его покидать.
Плащ, который Эймонд в септе накинул на плечи черной волной расшитой крови, Люцерис повесил на спинку стула. Протяжный облегченный вздох, сорвавшийся после этого с губ, донесся легким шумом ветра и запахом, к которому Эймонду уже пора было начинать привыкать, только вот вдыхалось с трудом.
С усилием подняв взгляд, Эймонд впился им в теперь уже своего омегу.
Тяжелая ткань заставляла Люцериса горбиться и сникать, пока он сидел за свадебным столом и смотрел в тарелку, перекатывая по ней горошины, но сейчас стан вновь распрямился и вытянулся в возвращенной легкости. Эймонд узнал и мальчишескую резкость движений, и размашистое движение руки, когда-то сжимающей нож. Увидел насмешливое выражение на лице, когда Люцерис окинул взглядом подготовленные для их брачной ночи блюда и расстеленную кровать. Если бы не промелькнувшая в воздухе кислинка, Эймонд решил бы, что тому оно нравится.
Стол был заставлен фруктами и вином. Люцерис обхватил пальцами ножку кубка и обернулся.
— Все подготовили. Вино, — он поднял кубок в сторону Эймонда. — Даже масла какие-то.
Один из флаконов, большой и граненый, с тонким горлышком, Люцерис взял в свободную руку. Отставив кубок, он снял крышечку, и по спальне расплылся густой аромат мускатных орехов и горечь полыни.
Быстро прикрыв нос, Эймонд зарычал.
— Закрой немедленно, — голос вышел гнусавым. — Это афродизиак к вину, чтобы заставить нас желать друг друга.
В первый раз Люцерис послушался его без лишних разговоров, отставляя флакон в сторону. Эймонд быстрым шагом подошел к окну, впуская в спальню холодный свежий воздух и наконец свободно выдыхая.
— Прикрой, холодно же, — Люцерис тихонько усмехнулся себе под нос. — Мы не пили его, а от запаха действия почти никакого.
С поджатыми дрожащими губами он подошел к кровати и опустился на самый ее уголок. На его смешок Эймонд обернулся так резко, что заболела шея с опущенным на нее топором.
— Еще пара вдохов и твое тело бы ответило на это.
Люцерис отвел взгляд и пожал плечами.
— Это плохо? — при закрытом окне его запах вновь начал наполнять комнату своей кислотой, лучше любых слов выдающей отвращение к ситуации, в которой они оказались. — Я в тебе ничего не чувствую и сам не испытываю. Афродизиак как раз для таких случаев.
— Он лишает разума, превращая людей в животных, — слова вылетали с трудом, такими неприятными они были. — Хочешь течь и лежать под альфой, даже не понимая, кто он?
— Лучше лежать, понимая, что надо мной ты?
На справедливый ответ Эймонду сказать было нечего. Вместо этого он подошел к столу и сам посмотрел на принесенные для них богатства. Даже масла стояли неприлично открыто для взора, указывая на то, что должно было между ним и Люцерисом вскоре произойти.
— Может, ты хочешь видеть, как я чувствую боль? — спросил Люцерис, нарушая воцарившееся молчание. Дрожь в голосе прорвалась через напускную уверенность, заставляя его стыдливо опустить голову.
Опираясь рукой о стол, Эймонд горько рассмеялся.
— Конечно, хочу. Даже представить не можешь, как. Но я не насильник. И боли тебе не причиню, несмотря на огромное на то желание.
— Тогда что ты предлагаешь? Нам все равно придется…
Эймонд не знал.
То, что он мог сделать с Люцерисом, как с бастардом своей единокровной сестры, он не мог сделать с супругом. Напугать молодого омегу, может, даже ударить наотмашь, чтобы выплеснуть боль, и смотреть, побежит ли тот жаловаться мамочке, Эймонд всегда был готов. Мог понести за это наказание, перетерпеть, ради освобождения от злости, копящейся годами.
Но супруг был делом иным, и Эймонду стыдливо думалось, что безразличный к родным детям Визерис каким-то провидением знал о его слабости — на свою пару, омегу, Эймонд бы руку не поднял. Даже обидеть бы не посмел, ставя превыше всего брачные клятвы и память о том, как страдала его мать в навязанном браке, скованная узами и терпящая безразличие. Как мучалась сестра, отданная Эйгону, не всегда в трезвости держащего при себе руки.
Обещанный и привязанный к нему Люцерис теперь был в полнейшей безопасности от Эймонда у него же под носом. Худшая казнь из всех возможных.
— Я не знаю! — в раздражении от безысходности рявкнул он. — Подумай.
На его злость Люцерис вспыхнул сам, хлопая ладонями по одеялу под собой.
— Так выпьем оба и дело с концом!
— Сам-то хочешь? Утром помнить, что происходило, знать, чувствовать стыд за слова и действия и оправдывать это слабостью сознания?
Выражения их лиц наверняка были похожи — такого не хотелось никому.
— Дай тогда кинжал, — попросил Люцерис и заполз дальше на кровать, снимая тонкую перчатку с руки. — Я знаю — он есть у тебя. Явно не желание ко мне под одеждой топорщилось.
Бровь Эймонда приподнялась, и он не удержался от укола.
— Смотря, с какой стороны оценить. Мой кинжал при мне исключительно из желания к тебе. Вопрос, какого именно рода это желание.
— Если он просит моей крови, то лучше тебе его уже отдать.
Не собираясь на деле выполнять просьбу, Эймонд все же распахнул нижние полы камзола, вытаскивая из ножен короткий наточенный кинжал и демонстрируя его Люцерису.
— Зачем тебе? — спросил он. — Если только не лишить меня второго глаза, чтобы я тебя не видел больше никогда.
— Ты не даешь мне афродизиак, чтобы я не терял разума. Ты не желаешь меня насиловать, чему я рад. Но на мне к утру должна быть метка, а на простыне — кровь.
Слова ничего не сказали Эймонду, а только заставили еще больше нахмуриться. Кинжал оттягивал руку приятным холодом и как будто бы нашептывал метнуть его в сидящего посреди постели омегу, столь ненавистного и в разуме Эймонда теперь неприкосновенного.
От этого замешательства нетерпение в Люцерисе, должно быть, перелилось через край.
— Я порежу себе ладонь на сгибе и испачкаю простынь, — пояснил он, и голос теперь напряженно вибрировал. — Утром мы скажем, что все состоялось. Метка может нас выдать, если не приживется, но делать нечего.
Решение было смелым и оскорбительным. Эймонд был бы и рад позволить Люцерису пустить самому себе кровь, но как у теперь уже его альфы — все внутри этому противилось. От того самому себе стало еще более отвратно и как никогда прежде захотелось быть на Эйгона более похожим.
— Я могу сделать это и сам, — раздраженно отрезал Эймонд, приближаясь к кровати. — Меня уж тем более осматривать никто не подумает, а на твоей ладони все сразу понятным станет.
— Как пожелаешь, valzȳrys, — последнее слово Люцерис выплюнул вместе с ядом и скрестил на груди руки.
Он выглядел слишком напряженным для человека, уже нашедшего выход, и Эймонд понимал причины, потому что думал о них сам. Опасение, что метка может не прижиться, не было беспочвенным. Столько раз прежде случалось, что политический брак не скреплялся на шее омеги без полноценной брачной ночи, на которую молодые супруги не шли. За этим всегда следовали унижения и повторная церемония, где за насильным совокуплением молодоженов смотрели рассаженные по стульям лорды.
Их случай был одним из таких, и шансы, что именно Эймонд и Люцерис после всех бед вдруг станут исключением, были ничтожно малы. А мысль, что кто-то посторонний будет смотреть, как ему приходится делать своим человека, которого он желал бы никогда не видеть рядом, была еще страшнее пережитой часами ранее свадьбы.
Только по этой причине кинжал лег на гладкую поверхность стола, пока Эймонд задумчивым взглядом скользил по вину и флакону афродизиака. Рядом с последним стоял еще один бутылек, маленький, с вязким блестящим маслом внутри на случай, если ими все же будет выбран последний из возможных вариантов.
— Раздевайся.
Пояснения Люцерис ждать не стал, послушно потянувшись к заклепкам своего длинного камзола, отстегивая на груди одну за другой, пока ткань не стекла на кровать и не была отброшена следом на пол. Когда он избавился уже от нижних одежд, Эймонд тем же самым занимался у стола, аккуратно развешивая вещи на спинке стула и стараясь не смотреть в сторону обнажившегося тела.
Даже подойдя кровати и сжимая пальцами бутылек с маслом, Эймонд смотрел лишь урывками — то выхватывая ступню с розовой пяткой и тонкой щиколоткой, то острый угол плеча, то копну темных волос на подушке. В ожидании неизбежного Люцерис сам лег на живот, оставляя для взгляда Эймонда лишь свою спину и, возможно, сам не желая на него смотреть.
Рядом лежала вторая подушка. Ее Эймонд подсунул Люцерису под бедра, уже не имея шанса избегать мягких округлых ягодиц и от того задерживаясь на них взглядом. Тело даже не отзывалось на представленную омегу, а только больше отвращалось от слабой кислинки в воздухе и отвечая ей собственной.
Прежде чем начать, Эймонд уселся поудобней у приподнятых бедер и не сдержал протяжного обреченного вздоха.
— Ты собираешься всю ночь надо мной вздыхать? — голос Люцериса из-за ворчания в подушку был слабо понятен, но Эймонд разобрал каждое слово.
В груди всколыхнулось желание воспользоваться положением и в отместку унизительно шлепнуть Люцериса по открытым ягодицам, оставляя на них алеющий след. От такого даже ладонь зачесалась, и Эймонд сжал ее в кулак в попытке сдержаться.
— Не терпится, чтобы я в тебя что-нибудь засунул?
— Не терпится уже закончить и забыть.
Опираясь на локти, Люцерис обернулся и злобно посмотрел на Эймонда через плечо. По блеску в глазах и отражающихся в них огнях камина, было ясно, что забыть такое он будет не в силах, как и сам Эймонд.
Выполняя их общее, но несбыточное желание, Эймонд открыл бутылек с маслом. Когда мокрые пальцы скользнули по сухим складкам, Люцерис вновь отвернулся, пряча стремительно краснеющее лицо, но Эймонд все равно упрямо смотрел ему в макушку, лишь на ощупь поглаживая между ног абсолютно не реагирующего на то омегу.
Не Люцерис. Просто омега. Он должен был быть теперь для Эймонда просто омегой, так становилось проще.
Его средний палец плавным движением скользнул вверх и вниз, а потом чуть углубился, стараясь расслабить напряженные мышцы. Это было сложно, ведь Люцерис не помогал и из полезного делал только то, что чуть разводил бедра в стороны, пусть Эймонд на них и не смотрел. Он просто продолжал повторять ласку, каждый раз сильнее надавливая пальцем, пока не почувствовал, как вместо ароматного густого масла подушечку его пальца смочила первая капля естественной влаги омеги.
Ощущение этого и заставило Эймонда опустить взгляд вниз, туда, где его палец наполовину скрывался в узком отверстии, обхваченный блестящими покрасневшими складками. От этого вида с губ сорвался еще один вздох, уже более мягкий, и Эймонд глубже ввел палец, немного его сгибая и разводя в стороны уже мокрую плоть.
Убрав руку, Эймонд сглотнул и добавил еще масла, понимая, что сам начинает отвечать на проявившуюся в воздухе сладость. Плоть стремительно твердела, наливаясь кровью, как и сильнее пульсировали жарой бархатные стенки, с готовностью обхватившие его вернувшиеся пальцы.
— Ай! — Люцерис зашипел, а его бедра дернулись, в попытке сжаться и уйти от касания.
Рука Эймонда не позволила этого, но он быстро вынул два пальца, понимая, что поспешил. Чувство вины едва не накрыло, быстро сметенное усилием воли, но извинение все же последовало — в виде осторожной ласки, проходящейся вниз, прямо до припухшего чувствительного бутона. На то, как пальцы нежно обвели его, Люцерис отреагировал новым вздохом и дрожащими бедрами. На ладонь Эймонду, пачкая кожу, легли еще несколько капель вязкой смазки.
Он повторял ласку столько раз, сколько нужно было для острого сладкого запаха и маленькой капли пота у Люцериса на виске.
Свободной рукой Эймонд отвел ему бедро в сторону, лучше для себя раскрывая и возвращаясь к попытке растянуть Люцериса хотя бы двумя пальцами, прежде чем разрывать его собой. Он коротко протолкнулся внутрь. Наружу. И снова, и снова — под хлюпающий звук и нити смазки между пальцами, когда он окончательно вынул их, довольный результатом.
— Я сделаю это, — зачем-то пояснил Эймонд, уже со спокойствием смотря на изящную спину под собой и получая в ответ слабый кивок.
Последние остатки масла вперемешку со смазкой Люцериса были быстро растерты по члену. Не желая тянуть и отстраненно удивляясь тому, как твердо у него стояло на самого нежеланного в мире омегу, Эймонд устроился меж разведенных бедер и большими пальцами оттянул мокрые складки в стороны, упираясь в покрасневшее отверстие головкой члена.
От Люцериса послышался шумный вдох, перешедший с первым плавным толчком в высокий стон. Тело сжалось так сильно, что у Эймонда из единственного глаза чуть не полетели искры, вынуждая остановиться и не двигаться больше ни внутрь, ни наружу.
— Выдохни, — хрипло попросил Эймонд, молясь всем богам выйти из этого целым. — Люцерис, сейчас же выдохни!
Жар сжимал его почти до боли до тех пор, пока Люцерис со свистом не выдохнул, тут же снова набирая в легкие воздух. Это принесло немного облегчения им обоим, и Эймонд чуть выдвинулся, опуская взгляд на тонкую линию крови, пачкающую его член.
То, что они обязаны были сделать, было исполнено.
И от осознания этого совершенно внезапно стало легче, хотя всего-то был сделан один-единственный толчок, скрепляющий их брак кровью от потерянной невинности. Руки мягче легли на напряженные бедра и вздернули их вверх и шире, позволяя Эймонду скользнуть обратно в тугую жару тем же медленным движением. Спина Люцериса в ответ прогнулась, притягивая взгляд к двум запретным ямочкам на пояснице.
Эймонд не мог позволить себе надавить на них пальцами, хотя это и было первым его побуждением — надавить, дернуть тело навстречу себе и низко застонать. Выплеснуть куда-то сдерживаемое внутри напряжение.
Момента, когда при несдержанно резком соприкосновении их тел внезапно раздался громкий шлепок мокрой кожи о кожу, он устыдился, а Люцерис так и вовсе — сжал пальцами подушку под своим лицом и тихо протяжно заскулил. Невозможно было скрыть, что его тело остро реагировало дрожью на то, как возрастал темп их движений и как глубоко в нем оказывался Эймонд с каждым последующим толчком. Член внутри спазмически сжимало, узел внизу живота закручивался ноющей спиралью, и Эймонд поддавался инстинктам, накрывая собой тонкое тело.
Под носом замаячила склоненная шея, позволяющая впиться в себя укусом брачной метки, и Эймонд принюхался. Он с довольством втянул в себя соленый запах пота, прикрытый тонким свежим ароматом морских волн и каких-то цветов, какие Эймонд когда-то вдыхал на берегах с пенистыми между скал волнами.
Поясница прогнулась под новым толчком, а бедра приподнялись во встречном движении, и Люцерис мотнул головой по подушке, давая Эймонду шанс мельком увидеть закушенную губу и закрытые глаза со слипшимися мокрыми ресницами. Именно этот момент им и был выбран для того, чтобы раскрыть рот и опуститься зубами на нежную кожу у сгиба шеи, сильно ее прикусывая и смакуя металлический привкус крови на языке.
Эймонд почувствовал, как Люцерис содрогнулся, выстанывая что-то сквозь зубы, и сжал его в себе, пока по телу волнами проходила дрожь от растущего узла. Последние невысказанные клятвы их брака свершались, а буря в груди утихала, оставляя за собой горечь смирения. Пока зубы все еще впивались в шею, а член пульсировал в освобождении, Эймонд низко и бездумно рычал. Его мышцы разом ослабли, вынуждая опуститься всем весом на обмякшее тело Люцериса.
Он не мог отстраниться и потому просто отвернул голову, слизывая с губ капли крови и надеясь, что узел не будет скреплять их тела слишком долго.
Из сна Эймонд вырвался резко — нервно подтягивая себя выше по подушке и судорожно дыша. Оглядываясь и удивляясь тому, что позволил себе забыться рядом с Люцерисом и заснуть так спокойно, как будто у него вместо одного глаза были еще несколько в запасе.
Хотя он, конечно, не думал, что Люцерис после всего вдруг полный сил возьмет со стола кинжал Эймонда и ослепит его.
В спальне царила тишина, нарушаемая только чужим мерным дыханием и треском огня в камине. Сделав еще несколько рваных вдохов, Эймонд облизнул пересохшие губы и повернул голову вбок, туда, где спал его молодой супруг. Одеяло с Люцериса частично сползло из-за возни Эймонда, и взору была открыта беззащитная спина с одной единственной родинкой между лопаток. В голове сама собой промелькнула мысль, что будь они возлюбленными, а не невольно привязанными друг к другу людьми, то он бы провел кончиком носа по этой спине и по пути обязательно бы родинку поцеловал.
Но спина эта принадлежала Люцерису и именно он грел в постели место рядом с Эймондом, именно его запах отпечатывался на коже. Никакая из молитв на ум не приходила, оставляя после себя звенящее молчание, пока Эймонд слушал чужое дыхание, вдыхал чужой запах и примирялся с чужим теплом.
Если бы после этой ночи его семя прижилось внутри Люцериса, им больше не пришлось бы делить постель — Эймонд надеялся на это всей душой. Но гнетущее предчувствие дурного не отпускало.
В конце концов, он ведь только сегодня взошел на эшафот, а руки палача никогда для него милосердными не были.