Chapter Text
Эймонд о многом забыл, поддавшись желаниям.
Винить себя в этом было сложно, потому что с тех пор, как он и Люцерис добровольно разделили постель, половина мыслей голову Эймонда покинула. Образовавшаяся пустота заполнилась новыми заботами и волнениями.
Держать в руках Люцериса на утро оказалось до того сладко, что потребовало повторения и на следующий день, и на дни после, и только потом Эймонд с горечью сознался перед собой, что был бы не против провести так и все оставшиеся в жизни дни. С мужем под боком и очаровательной дочерью, похожей одновременно на них обоих, но своим характером сводящая их же с ума.
Не сразу, но они перестали друг на друга жаловаться. Хрупкая идиллия начала чего-то нового продолжалась до тех пор, пока в Вестерос не пришла весна и не приблизился сезон брачных охот.
Архаичные традиции, сохранившиеся и общие для всех народов и земель, были больше праздничным событием, чем реальным шансом заполучить себе пару, но всегда собирали неизменно много народу. Королевская семья, как правило, поддерживала своих людей, пусть большинство домов партии своим детям выбирали, руководствуясь очень далекими от охоты принципами.
Эймонд не предполагал, что событие, привычное для всех, обернется вдруг чем-то новым. Но у Люцериса всегда были свои планы на то, что он хотел от Эймонда получить.
— Повтори еще раз.
Он не мог поверить в слова, покинувшие рот Люцериса, которые тот произнес за завтраком. Висенья, увлеченно что-то лопочущая своей нянечке в стороне, радостно хлопнула в ладоши, когда Люцерис выполнил просьбу Эймонда.
— Я хочу принять участие в этой брачной охоте, — он улыбнулся дочери, будто она понимала, что он говорит, а не просто радовалась его голосу. — Мы примем в ней участие.
— Мы? В этом архаичном развлечении для бедных?
Эймонд со вздохом потер виски, пытаясь придумать, как объяснить это желание остальным членам семьи. Не было сомнений в том, что он не сможет пойти против Люцериса, хотя и предпринимал робкие попытки. Удивительно, как быстро Эймонд пал и смирился.
— Мы. Ты мой альфа, кому еще охотиться за мной, как не тебе? И отбрось свои предубеждения. В брачных охотах никогда не принимают участия бедняки. Но мне не стыдно быть там наравне с мелкими лордами, если будет весело.
— Я уже твой альфа, как ты мудро отметил, — Эймонд опустил руки вниз, когда заметил, что Висенья встала на ноги и пошла в его сторону маленькими неуверенными шажками. — Так что не вижу причин гоняться за тобой по лесу.
Их девочка, резвая и с недавнего времени пытающаяся сама ходить, наконец дотопала до него и попала в руки. Усадив Висенью себе на колено, Эймонд вернулся вниманием к Люцерису, который застыл и смотрел на него странным сияющим взглядом.
— Что?
Моргнув, Люцерис отмер и покачал головой. Он потянулся к Висенье и ласково поправил ей завитушки на лбу, но даже улыбка на лице не смягчила его настойчивости.
— А я вижу причины. Я хочу, чтобы мой супруг показал, как я ему нужен. У нас не было нормальной свадьбы и нормальной брачной ночи, так что уважь меня, выполнив эту маленькую просьбу. Поймай меня.
Тяжелый ком в горле у Эймонда поднялся, ухнул вниз и вновь поднялся. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть его обратно в живот, но ничего не изменилось. Свадьба, брак, о которых он думал изредка еще совсем ребенком, растворились в мечтах детства, а на их место пришло то, что было между ним и Люцерисом.
Эймонд не давал этому названия. Ему было стыдно говорить, что он счастлив, хотя Эймонд показывал это всем собой как мог.
Стыдно было признать, что жалеет о начале, когда ему так хорошо в конце.
— Ты нужен мне, — сказал он твердо. — Ты. Висенья. Наша семья.
Ответ Люцериса был уверенным, быстрым и четким.
— Я знаю, — он пристально посмотрел Эймонду в глаза, оба. — Но мне важно это.
Те, кто их соединил, не ошиблись. Они знали, как ранить друг друга. Они учились, как друг друга лечить. Эймонд был благодарен за помощь.
— Хорошо. Мы примем участие в охоте, — он не смотрел на Люцериса, делая вид, что увлечен Висеньей на коленях. Она уже стянула с него глазную повязку и с удовольствием жевала ее. — Надеюсь, ни один несчастный альфа не решится думать, что это шанс для него.
— А то что?
Отчаявшись предложить Висенье что-то получше, чем его глазная повязка, Эймонд поднял голову. Люцерис ждал, приподняв бровь.
Они были парой. Самой настоящей, со следами зубов на шее у Люцериса, с запахами, смешавшимися друг на друге, и маленькой дочерью. Ни у кого не было возможности заполучить то, что имел Эймонд.
— То, что случается на всех брачных охотах.
К их заявлению в семье отнеслись как к причуде.
Эймонд не обвинил свою мать в том, что она назвала его безумцем, павшим перед распутством бастарда и его варварскими желаниями. Но тот день все же стал первым, когда Эймонд несдержанно огрызнулся в ответ, стремясь защитить свою пару от острых слов.
Хоть он и был настроен скептически, Эймонд не мог не испытывать острого будоражащего волнения в груди при мысли поймать в борьбе своего омегу. Доказать, что он сможет это сделать — найти в лесу, в котором шарят другие альфы и омеги, путая своими запахами и звуками спаривания, повалить на землю и укусить.
Будь у Эймонда шанс выбирать, он, наверное, все равно был бы с Люцерисом. Не навяжи им брак, он бы преследовал — из чувства мести, из злобы, ненависти, страсти и тяги, которая червями копошилась внутри. Он хотел Люцериса поймать и не желал себе отказывать в этом удовольствии, даже кривясь на размышления мужа о том, каково это будет. Их связь была, и она крепла с каждым днем, их тянуло друг к другу, даже если они находились вдали.
— Ну, — руки Люцериса беспокойно огладили камзол. Тот сидел непривычно и странно, скроенный специально для удобства, и Люцерис вертелся, разглядывая себя, ходил, целуя в макушку Висенью, подходил к Эймонду и поправлял вещи на нем, словно они собирались в долгую дорогу. — Мне пора идти. Увидимся на охоте, если ты меня поймаешь.
Тонкое звенящее волнение заикнулось на последнем слове, и Эймонд спокойно выдохнул.
— Поймаю.
Ответ удовлетворил Люцериса настолько, что он даже тепло поцеловал Эймонда в уголок губ, следом передавая Висенью заботам нянечек. Мягкое прикосновение сохранилось надолго. Эймонд чувствовал его, когда подъезжал к кромке леса, уже ко всему готовый и напряженный чужеродным волнением.
По всему обширному полю были раскиданы палатки — самая заметная, королевская, красовалась в центре. Она манила Эймонда спокойствием и привычными занятиями. Где-то там должны были быть его брат, родители, дочь. В обычное время он бы предпочел держать Висенью на руках, позволяя ей с любопытством разглядывать незнакомцев. Сегодня Эймонд не был уверен, что успеет сделать это до наступления темноты, потому что за всеми просьбами своего омеги и собственной подготовкой к событию ни он, ни Люцерис не сказали друг другу одного и самого главного — за любой брачной охотой всегда следовал секс.
Ему не нравилась даже идея того, что кто-нибудь из альф наткнется на его омегу. Просто посмотрит, просто вдохнет запах, просто допустит мысль, что Люцериса можно укусить.
Ничего такого Эймонд допускать был не намерен.
Сигнал рога пронесся над их головами после мгновения тишины. Альфы, мужчины и женщины, сорвались со своих мест, едва не сталкиваясь друг с другом еще на подходе к лесу. Некоторые из них покатились по траве, сбивая собой остальных. Охота началась, и ее концом должны были стать лучи заходящего солнца.
Эймонд вошел в лес одним из последних, не торопясь и презрительно поглядывая на других задержавшихся и уже сцепившихся альф. На него самого в ответ смотрели настороженно, принюхивались и даже рычали, но нападать не спешили. Это Эймонд приписывал к их единственному разумному качеству.
Шаг ускорился. Остальные пропали с поля зрения и Эймонд услышал через деревья стон первой омеги, не особо расторопной. Нуждающийся тонкий звук пронесся через листву и ударил в грудь, напомнив о Люцерисе и вздохах, которые тот издавал, когда Эймонд прижимал его к кровати и восполнял проведенные в игнорировании месяцы.
Деревья, мимо которых он быстро шел, смазывались в глазу, а тонкие ветки хлестали по лицу, если Эймонд не успевал ловить их ладонью. Звуки, изредка доносящиеся и символизирующие стычки альф или поимку омег, поджигали кровь, и шаг становился еще шире. Эймонд не бежал, но его скорость была таковой, что вскоре он обнаружил себя стоящим где-то посреди леса, где до него не доносилось ни звука.
Сюда добирались только особо упорные.
Накидка была сброшена на землю, затруднявшая движение и дыхание, и Эймонд сел на поваленное дерево, чтобы дать передышку ногам. Вся спина и шея были мокрыми, волосы липли к коже, из-за чего Эймонд запоздало пожалел, что не заплел их в косу, а время продолжало бежать вперед быстрее него.
Без гордости Эймонд понял, что со старта брачной охоты прошло уже несколько часов, а он за все это время не почувствовал даже мимолетного отголоска знакомого аромата. Люцерис воспринял идею брачной охоты серьезно, найдя себе хорошее укрытие и умело избегая других, потому что, если бы какому-то самоубийце хватило безумия подступиться к уже отмеченному омеге, Эймонд знал бы об этом.
Достаточно отдохнув, он поднялся на ноги и вытянул из рукава тонкий шнурок, чтобы перехватить им волосы, как вдруг услышал какой-то шум, похожий на хруст ветки. Это не был Люцерис, но Эймонд напрягся, недовольный вторжением на свою территорию, и всмотрелся в просвет между деревьями. Мужчина, а это был именно альфа — взрослый и сильный, тоже остановился и Эймонд почувствовал на себе его взгляд.
Собственное рычание удивило. Тихий и гулкий первобытный звук вырвался из Эймонда внезапно, служа предупреждением для незнакомца, наблюдавшего за его реакцией, и был хорошо слышен в тишине леса. А потом голова незнакомого альфы резко повернулась на другой шум, и Эймонд больше понял, чем почувствовал его недоумение, потому что носа, наконец, коснулся аромат омеги. Его омеги — замужнего и несущего на себе его же аромат.
Эймонд сорвался с места, забыв про мужчину, так и оставшегося в нерешительности стоять за деревьями, широкими быстрыми шагами устремляясь за знакомым запахом и замечая впереди спину Люцериса. Тот убегал, перепрыгивая через корни и теряясь за стволами деревьев, не позволяя легко нагнать себя, и потому Эймонд несся за ним со всех ног, забыв о том, что и так преследовал супруга.
Удаляющаяся спина пробуждала в груди спящие инстинкты. Почти перелетев через какое-то заросшее травой дерево, Эймонд свернул в другую сторону, где корни не торчали из земли, чтобы о них спотыкаться, и начал набирать скорость такую, что в лицо били не только листья, но и ветер. На короткое время он даже потерял Люцериса из виду и следовал только за запахом, надеясь в итоге не ошибиться, хотя сам не верил в такую возможность.
Чем дольше длилась погоня, тем сильнее злился Эймонд, но оставалось совсем немного, о чем ему дали знать чужие шаги и знакомый отсвет камзола.
Эймонд прыгнул, перехватывая Люцериса и летя с ним с ним на траву, не в силах затормозить или хоть как-то замедлиться. Поняв неизбежность падения, единственное, что он успел сделать — поменять положение и собственной спиной разломать мелкие ветки и смять траву, прежде чем погоня прекратилась, придя к неизбежному финалу.
Тяжело дышащий омега лежал у него на руках, мокрый от пота, растрепанный и обессилевший. Его глаза лихорадочно блестели, когда Люцерис оторвал щеку от груди Эймонда и хрипло спросил:
— Тебе больно?
— Не больнее, чем было когда-то.
В ответ его раздраженно хлопнули по груди. Руки Эймонда были крепко сцеплены у Люцериса за спиной, и он усмехнулся, откинув голову на траву и переводя дыхание. Спина гудела и горела от падения, но это не было той болью, которую Эймонд не смог бы перетерпеть. Это было неизбежностью охоты, попыткой альфы удержать омегу и не позволить больше убегать. То, что было оправданно и необходимо.
— Куда ты собрался? — спросил Эймонд, почувствовав, как Люцерис пытается встать на ноги, и притянув его обратно.
— Ты собираешься лежать тут до вечера?
Поняв тщетность попыток, Люцерис успокоился и иронично выгнул бровь. Резкое движение заставило его подавиться воздухом, когда Эймонд перевернулся, подгребая Люцериса под себя и запирая между своим телом и смятой травой.
— Нет, — ответил он, уже занятый легкими поцелуями в шею. — Я предпочитаю удобство кровати. Но ты желал брачной охоты, а она еще не окончена. Ее завершает спаривание.
— Ты собираешься заниматься любовью в лесу? Там, где любой может нас увидеть? — не поверил Люцерис. Руками, тем временем, путаясь в завязках одежд Эймонда.
— Собираюсь.
Он уже любил Люцериса при открытых дверях, он любил его ночи после, он невольно любил его, пытаясь оставить в муже дитя. Возможно, Эймонд всегда любил его, по своей воле и нет, и на фоне этого архаичное соитие в лесу не казалось из ряда вон выходящим. В нем Эймонд был животным, погнавшимся среди других таких же животных, чтобы поймать своего омегу и дать своей натуре волю.
Люцерис этого хотел. Они оба.
Смазанный поцелуй быстро перерос в мокрый, глубокий, насыщенный стоном и пальцами в волосах. Густой аромат Люцериса, подтверждающий желание, вырывал из Эймонда утробный рык удовольствия, когда собственные штаны стали тесными. Юркие пальцы быстро с ними расправились, и Эймонд горячо выдохнул Люцерису в рот, ощутив на себе знакомое уверенное поглаживание.
— Не слишком ли ты смелый для пойманного омеги? — усмешка вышла дрожащей из-за ласкающих его рук.
Отказываться от предложенного было нелегко, но тем не менее Эймонд пересилил себя, хватая Люцериса и переворачивая на живот. Он вздернул его на колени, поднимая выше стройные бедра, и одним резким движением спустил штаны. Обнажившаяся кожа еще хранила несколько любовных следов, оставленных за ночи до. Те, в которые лицо Эймонда зарывалось между этих ног в попытке выпить все из своего омеги.
— Вынужден признать, — прохрипел Эймонд, ослабляя камзол Люцериса и задирая повыше. — Что твоя идея была хорошей. Этот вид стоит того.
Он прижался ртом к открытой родинке у лопатки и широко мазнул по ней языком. Пока Люцерис что-то сдавленно стонал, выделяя среди всего прочего имя Эймонда, сам он уже высвобождал пальцы из мокрого входа и выстраивал напротив свое возбуждение, не имея терпения на ожидание. Сам Люцерис помогал ему в этом, истекая и выгибая спину.
Эймонд с легкостью скользнул внутрь, не сдерживаясь от глубокого стона и тут же отводя бедра назад и толкаясь снова.
— Эймонд!
Щека Люцериса была прижата к траве, а глаза влажно и туманно блестели. Он упирался ладонями в землю и двигался навстречу толчкам до тех пор, пока Эймонд с коротким рыком не заставил его замереть. Он наклонился и, едва соображая, что говорит, выдохнул:
— Принимай это как послушный омега.
Со стороны Люцериса в ответ раздался мучительный от удовольствия стон. Он покорно сжался вокруг Эймонда, лишь дрожью тела давая понять о том, что долго не протянет.
— Все мое семя, — Эймонд толкнулся, загоняя себя еще глубже. — Все, что я тебе дам.
Теснота сдавила его сильнее, а узел набух, цепляясь за обод входа и вырывая из Люцериса отчаянный вскрик.
— Нашей девочке нужен братик, хм?
Эймонд не знал, что им двигало, когда рот выплюнул эти слова. Никто из них не жил в лесу, а дома лунного чая не пришлось бы ждать долго, но Эймонд все равно бездумно сказал глупость, за которую сам ощутил огонь стыда.
Бедра двинулись сами собой, и Люцерис под ним, когда сказанное уже прозвучало, напрягся — последовало долгое мгновение, и он, издав громкий нуждающийся стон, расслабился, смачивая все, что между ними было.
Эймонд задрожал, пользуясь этим моментом, чтобы сделать два последних толчка и в самый последний, уже собираясь вытащить раздувающийся узел, услышал:
— Оставь.
Они оказались заперты друг с другом посреди леса, грязные, мокрые и тяжело дышащие. Лоб Эймонда лежал у Люцериса на плече, пока они отдыхали на боку, пережидая сцепку, и молчали.
— А если опять будет девочка? — нарушил тишину Люцерис.
Его пальцы медленно поглаживали руку Эймонда на талии.
— Значит, у Висеньи будет сестра. Но это было…
Эймонд не знал, что сказать. Это не было ложью, пусть и пылом момента, он думал — украдкой, в моменты, которые сам не замечал.
— Говори.
— Я сказал это от страсти, — со вздохом признался Эймонд, так и не оторвав лба от плеча Люцериса. — Но если бы ты пожелал еще ребенка, я бы с радостью дал его тебе.
Пальцы Люцериса не прекращали своего движения. Мерно скользили у Эймонда по руке, вычерчивая плавные линии, успокаивали ускорившийся пульс. Вокруг них не было ни звука, хотя лес продолжал жить своей жизнью и, открыв глаз, Эймонд увидел рядом с ними опустившуюся на цветок бабочку.
— Еще хоть пару лун.
— Что? — Эймонд приподнялся на локте и заглянул Люцерису в лицо, с удивлением замечая румянец смущения.
Внимание Люцериса тоже было устремлено к бабочке, но он смело выдохнул.
— Я желаю. Но хочу, чтобы Висенье исполнись еще хоть несколько лун. Она такая жадная до внимания, а я с ребенком буду жаден до тебя, — скосив глаза, он встретил взгляд Эймонда. — Через два месяца я перестану пить лунный чай.
Узел ослаб, освобождая их, но и Эймонд, и Люцерис так и лежали — не двигаясь.
Любуясь темными ресницами и не спеша вставать, даже штаны натягивать, Эймонд впервые, наверное, за долгое время улыбнулся.
— Так я тебя поймал.