Work Text:
— Мне не с кем целоваться в канун Нового года.
Вилка с фриттатой со шпинатом и ветчиной останавливается на полпути ко рту Мейсона. Парень переводит взгляд на Лиама, который, как обычно, всем телом — все пять футов семь компактных дюймов — опирается о край любимого пуфика из шерпы Мейсона.
— Знаешь, как сильно мне плевать? — говорит Мейсон. — Астрономически.
— Ну Мееейс.
— Ну Мими, — передразнивает его Мейсон, причмокивая это детское прозвище, которое Лиам ненавидит до сих пор.
— Я серьезен! Я смертельно серьезен. Я… серьезен, как моя смерть.
— Не каждый день я слышу, как ты признаешь окончательность своей жизни, — язвит Мейсон. — Хорошо, что ты добавляешь разнообразия.
— Ты хотел сказать про окончательность жизни в целом?
— Нет, нет. Именно окончательность твоей жизни.
— Ты хуже всех.
— Оу, — отвечает Мейсон без всякой интонации, возвращаясь к захватывающей развязке тридцать второй главы последнего юридического триллера, который он взял в качестве чтения на завтрак в выходные.
— Что я такого сделал, чтобы получить твою апатичную задницу в качестве лучшего друга?
— Ну, не рассказывать же мне о самой крутой вещи, которая с тобой когда-либо случалась, а именно о том, что тебя укусил настоящий оборотень, — говорит Мейсон, не поднимая глаз. Детектив Рис как раз на пороге того, чтобы разгадать третий и последний поворот сюжета. Мейсон предсказывал его с седьмой главы.
Лиам комично размахивает в воздухе вялой рукой: — Риторический вопрос. Ты еще худший лучший друг, если ответишь на него.
— Мм. Действительно.
— Давай, Мейс. Я в настоящем затруднении.
От этого Мейсон с грохотом роняет книгу на стол. Он притворно задыхается: — Значит, ты открывал учебник по подготовке к SAT от McGraw-Hill, который я подарил тебе в прошлом месяце.
— Заткнись. Нет, не открывал.
Мейсон поворачивается на своем стуле лицом к Лиаму и, проехав по ковру, по-братски заботливо кладет руку на плечо своего лучшего друга: — Дружище, нет ничего постыдного в том, чтобы жаждать знаний. Ты можешь открыться мне.
— Правда отвали.
Эта единственная фраза вызывает у Мейсона пронзительный смех. Он хрипит и падает вперед, всем своим весом наваливаясь на Лиама, который безропотно принимает на себя основную тяжесть удара и удерживает его двумя руками с совершенно недоуменным выражением лица.
— Перестань смеяться надо мной, — хнычет Лиам.
— И почему… — Мейсон должен довести эту фразу до конца, поэтому он вытирает фальшивые слезы смеха, — почему я должен прекратить?
— Потому что. Как я уже сказал. Мне не с кем целоваться в канун Нового года, а все остальные будут целоваться, и это просто неловко.
— Ладно, — Мейсон поднимает палец. — Если отбросить всю эту гетеронормативную, одержимую романтикой кашу, которой является твоя фраза, ты когда-нибудь думал о том, чтобы поцеловать меня?
— Я бы рассмотрел этот вариант, но теперь у тебя есть глупый парень, которого ты можешь поцеловать вместо меня на Новый год.
— Я не могу решить, стоит ли мне удивляться или обижаться из-за твоего неверия в мою способность поцеловать и Кори, и тебя на Новый год.
— Я не сомневаюсь в твоей способности, — чеканит Лиам, глядя ему прямо в глаза. — Я сомневаюсь в твоем гормональном самоконтроле, чтобы оторваться от своего парня.
— Эй.
— Не эйкай мне. Ты знаешь, сколько дополнительных сеансов терапии мне придется оплатить после того, как мне приходится ассоциировать больничные туалеты с тем, как язык моего лучшего друга исследует горло Кори Брайанта?
Ранее обиженный взгляд Мейсона превращается в заманчивую ухмылку: — Мы должны соблюдать гигиену. Это было очень тщательное исследование.
— Мейсон Эрл Хьюитт.
Улыбка Мейсона превращается в оскал, самодовольную усмешку: — Так в чем проблема? Просто поцелуй Тео.
Лиам давится слюной так быстро, как будто режиссеры этого комедийного дерьмового шоу, которым является их дружба в эти дни, ждут, чтобы выскочить с микрофонами, чтобы поймать идеально отработанную реакцию.
— Что ты имеешь в виду, когда говоришь мне поцеловать Тео?
Мейсон пожимает плечами: — Он горяч. Ты свободен. Он свободен. Ты ему доверяешь — вроде как. Он стал криптидом стаи, мы все притворяемся, что он хитер и хорош в шпионстве, но, честно говоря, даже Арджент давно перестал притворяться, что их маленькие мужские бранчи в отстойном Denny's — это не просто оправдание, чтобы отчитать парня. А помнишь, как Тео обыграл Малию в мини-гольф в прошлом месяце? Все думали, что она переломит клюшку для гольфа и вмажет ему острым концом, но она просто ударила его сзади по колену и ушла.
Именно этот последний аргумент заставил Лиама с косым взглядом изучать свои собственные сведенные колени: — Я ему доверяю.
— И он горяч.
— И Стайлз сказал ему на прошлой неделе, что его кофе «сносный». Что, в переводе с языка Стилински, практически присваивает ему рыцарское звание.
— И он горяч.
— О Боже, может, хватит? Он не горяч.
Мейсон с минуту изучает Лиама, изогнув одну бровь, а затем все его тело вздрагивает от вздоха: — Святое дерьмо.
— Что? Что. Что?
— Тебя беспокоит, когда я называю его горячим.
— Очевидно, — насмехается Лиам. — Его лицо похоже на странную жвачку Juicy Fruit на подошве ботинка.
— Он тебе не просто нравится. Он тебе нравится-нравится.
— Фу, мерзость.
— Кажется, для краснеющего парня ты слишком много протестуешь.
— Отвали.
— Признай это. Он горяч. Он тот, кого ты хочешь поцеловать в новогоднюю ночь.
— Ты сумасшедший.
— И это даже не самое привлекательное мое качество, — Мейсон хлопает ресницами в сторону Лиама, прямо в такт. — Да ладно, ты должен спросить его.
— Скорее я сначала избью его до полусмерти.
— Дорогой, я, может, никогда не пойму твоих странных прелюдий с ним, но я тебя полностью поддерживаю, — и с этим заявлением Мейсон достает вилку свежей фриттаты и запихивает ее в открытый рот Лиама, чтобы пресечь все дальнейшие протесты.
***
— Скотт, мне не с кем целоваться в канун Нового года.
Вопреки распространенному мнению, у Лиама есть хоть какая-то доля гордости. Но чем его не одарила Вселенная, так это работающим фильтром между мозгом и ртом.
Левая бровь Скотта взлетает вверх к линии роста волос, а за ней следует и ее товарищ. Когда откровенное признание Лиама обрушивается на Скотта, он облокачивается на проем открытой входной двери и почти не пытается скрыть понимающую ухмылку, промелькнувшую на его губах.
Глаза Лиама расширяются до размера блюдец: — То есть… ты не слышал этого! Я этого не говорил. Я молчал. Я вообще-то тихий, как мышь. Немой, так сказать. Я просто пришел сюда, чтобы отдать твою толстовку, и не сказал тебе ни слова.
Он протягивает плохо сложенный сверток из бордового хлопка и флиса, чтобы подкрепить свою тираду.
Скотт берет толстовку и, кстати, очень гордится тем, что его нос не морщится от зловония, ведь Лиам около двух недель ездил по Бикон-Хиллз с толстовкой Скотта на заднем сиденье (если можно так щедро назвать пространство для ног под водительским сиденьем) и вернул ее, не постирав.
— Твои губы были запечатаны, — соглашается Скотт, подыгрывая ему, потому что он — ничто иное, как маленький засранец, когда дело доходит до поддразнивания Лиама. — Если подумать, мои губы тоже были запечатаны.
Лиам судорожно кивает: — Мы никогда не разговаривали.
— Мы просто смотрели друг на друга и понимали все телепатически. Ну, как Локи общался в тот раз, когда ему зашили губы.
— Вообще-то, это случалось с ним не раз, потому что Локи не мог держать свой рот на замке. Это целая большая тропея в норвежской мифологии, знаешь, когда куча декоративных сосудов показала, что в норвежском искусстве его вилообразный язык…
Лиам прерывается, наконец-то осознавая, что альфа мягко и беззвучно смеется над ним. Лиам опускает плечи и проделывает оставшийся путь в жилище Макколов. Если Скотт не намерен смириться с этим, то он вполне может потратить немного своего альфа-времени и предложить немного ценного альфа-совета по поводу этой дилеммы.
— Я как раз готовил очередную порцию чая, когда ты появился, — говорит Скотт через плечо, закрывая входную дверь и возвращаясь к Лиаму за кухонную стойку. — В кладовке есть брусничное печенье.
— Ты как бабушка, — ворчит Лиам, как будто его желудок не проявил себя смущенным урчанием три секунды назад.
Щенячий оскал возвращается: — Что? Вдобавок к тому, что я студент-ветеринар и истинный альфа? Дико. Неслыханно, чтобы у кого-то было столько суперспособностей.
— Не могу поверить, что говорю это, но ты на самом деле почти хуже Мейсона, — Лиам держит руки сложенными еще две мужественные секунды сопротивления, прежде чем разжать их и потянуться вперед, чтобы подтащить к себе упаковку брусничного печенья.
— Он был таким же невыносимым, когда ты поделился с ним, что тебе не с кем поцеловаться в эту новогоднюю ночь?
Лиам вскидывает руки вверх, рычит в праведной, слабой ярости, дожевывая печенье во рту: — Неужели никто в этой стае не может хранить секреты?
— Я не знаю, Лиам. Если ты ломишься ко мне в дверь и просишь совета по поцелуям, как ты спрашивал Мейсона, Лидию и Киру до меня, то я уверен, что это уже не считается секретом, — Скотт берет задумчивую паузу, процеживая лимонную дольку через ситечко в чайник на плите, а затем добавляет: — Вообще-то, если подумать, я уверен, что Алек упоминал что-то о создании группового чата «Лиаму Данбару нужен новогодний поцелуй» в WhatsApp'е.
— Вы, ребята, в прямом смысле слова худшие. Преданность стае, не слышали? — Лиам начинает запихивать в рот еще печенье. Так что, возможно, он напряжен. — Не мог бы ты добавить в мою порцию побольше меда? От имбиря у меня щекочет в горле. А еще я собираюсь задушить Алека, когда буду забирать его сегодня с занятий.
— Ооо. Будешь использовать ортопедическую подушку или просто старое доброе удушение голыми руками?
— Думаешь, и то, и другое будет чересчур?
Скотт притворяется, что задумывается: — Наверное, нет, — он переставляет первую кружку через стойку к своему бете. — Приятного аппетита.
Лиам делает первый глоток кипящего имбирно-медового чая и, к всеобщему удивлению, вскрикивает, когда обжигает язык.
— Думаю, я знаю, почему ты пришел ко мне за советом, — говорит Скотт, легонько похлопывая Лиама по спине, а Лиам на заднем плане продолжает судорожно обмахивать свой обожженный язык.
— Да ну? — хрипит Лиам.
— Да. Хейден была твоей первой любовью, и чувство было сильное. Это будет твой первый Новый год после того, как она ушла, а потом вернулась, и теперь вы не только больше не вместе, но она еще и вернулась в город с Гвен. Так что… — Скотт пожимает плечами и, бегло осмотрев рябую поверхность своего чая, делает глоток с непробиваемым лицом. Самодовольный ублюдок с дурацкими способностями альфы к исцелению. — Учитывая, что почти все в стае разделились на пары и будут присутствовать на завтрашней вечеринке, вполне логично, что ты можешь переживать.
— Я не переживаю, — лжет Лиам, и ему не удается скрыть, как сильно бьется его сердце во время этой фразы.
— Лиам, — о, Боже. Теперь настало время для братского двойного поглаживания по плечам от Скотта. — Да ладно, дружище. Все в порядке. Ты же знаешь, что тебе не нужно давить на себя, чтобы найти кого-нибудь для поцелуя, верно? Это просто маленькая бессмысленная традиция, которую люди придумали, чтобы встретить новый год. Что-то вроде талисмана на удачу.
Лиам бормочет: — Отлично. Значит, мне некого поцеловать, и удачи в этом году тоже не будет.
— Нет, нет, нет, Лиам, я не это имел в виду! Я просто хотел сказать, что это не обязательно должно что-то значить, верно? Черт возьми, многие люди просто хватают случайных людей, чтобы поцеловать, и это ничего для них не значит. Просто безобидная забава.
— Я знаю, — тихо стонет Лиам в крепких объятиях альфы, — и тот факт, что я не могу найти никого, с кем можно было бы просто бессмысленно целоваться, означает, что я жалок.
— Э-э… — Скотт выглядит так, будто он барахтается, как обычный подросток, в течение жаркой секунды, прежде чем на него снизойдет озарение. — Знаешь, ты, наверное, можешь убедить Тео устроить с тобой бессмысленный поцелуй. Если для тебя это действительно так важно.
Лиам разводит руками: — Что?
Скотт беспомощно пожимает плечами. Его большие пальцы бессознательно втирают круги в округлость плеча Лиама: — Эй, ты же не умрешь, если признаешь, что Тео привлекателен, а?
Лиам готов взорваться: — Когда это я хоть раз намекнул, что нахожу его привлекательным? Когда?!
— Ну… был один раз, когда он обыграл тебя в три раунда в Кукурузной норе, а ты бросил ему в лицо мешок с песком и кричал, что он не может просто так взять и выиграть все, потому что у него «бицепсы огромные» и «лицо сексуальное».
Лиам хмурится. Не самый лучший момент, но, черт возьми, неужели никто не слышал о «состоянии аффекта»?
— А еще ты врезался в него сзади с тележкой в Trader Joe's, потому что — цитирую, потому что Кори отправил видео в чат всей стаи — «подвинь свою тупую задницу, Тео, только потому, что ты думаешь, что у тебя есть привилегии, не значит, что все будут ждать тебя и твою огромную мужскую задницу».
Лиам еще больше хмурится и сглатывает. О, Боже. Он определенно помнит этот момент. Выбор между органическим и кето-вариантом салата в пакете в Trader Joe's — это стресс, ясно? Его поступок был совершен при смягчающих обстоятельствах.
— Уф, — бормочет он. — Ладно. Ладно. Ясно. Но ты не подумал о том, что он в буквальном смысле просто посмеется надо мной и вышвырнет мою задницу из своего грузовика, как только я это предложу?
На этот раз Скотт морщит нос и качает головой: — Если травма от дорожного гравия входит в твои странные представления о прелюдии между вами, ребята, то будь по-твоему, но… Уф. Это не тот образ, который я хотел бы представлять сегодня.
— Это не прелюдия, Господи, Скотт!
(Это просто очень, очень продуманная череда воображаемых сцен в голове Лиама, в которых он и Тео сцепились в клубок клыков, крови и когтей о любую другую твердую поверхность, и ему удалось прижаться губами к губам Тео, и химера заскулил и растаял в поцелуе, и они…)
— Поговори с ним, Лиам, — говорит Скотт. — Если судить по тому, как Тео за тобой увивается, разговор пройдет просто потрясающе.
— Извини, Скотт, он не увивается за мной.
***
— Парень увивается за тобой, — говорит Малия над очень сырым стейком, который она пытается приготовить на гарнир, пока мистер Тейт возится в гараже перед ужином.
Серьезно, что это за одержимость стаи — насильно кормить Лиама едой и давать плохие советы по поводу поцелуев с Тео?
Лиам надувает грудь и бросает ей вызов: — Назови мне хоть один случай, когда он увивался за мной. Вперед.
Малия поднимает взгляд сначала из-под насупленных бровей, а затем поднимает голову и верхнюю часть тела, приседая над стойкой с явно дикой клыкастой грацией, и Лиам вдруг вспоминает, что эта девушка убивала кроликов, чтобы прокормить себя. Много лет. И, наверное, ему больше никогда не стоит давить на Малию Тейт.
— Когда мы пытались выбрать фильм на День благодарения, и он сказал, что если мы не прекратим спорить, то он примет «ответственное решение» за нас. И что если кто-то попытается оспорить его, он разорвет их на части.
— Я помню это, — Лиам правда помнит это. Он помнит, как думал, что вещи, вылетающие изо рта Тео, были такими преступными. И такими горячими. — Он никого не разрывал на части, — замечает Лиам. Вообще-то, это было довольно разочаровывающе. — К чему ты клонишь?
— Как только он сказал, что мы смотрим «Короля Льва», ты предложил «Крепкого орешка», и я никогда в жизни не видела, чтобы парень прогибался быстрее.
Лиам с сомнением выпятил нижнюю губу.
— Лиам. Я угрожала парням-туристам в горах в своей форме койота. Я узнаю слабость, когда вижу ее.
— Откуда ты знаешь, что он не просто согласился ради… ну, знаешь… гармонии?
Малия останавливается с горстью кинзы на полпути к блюду. Или на полпути ко рту. С сырой едой и Малией никогда нельзя быть слишком уверенным.
— Тео Рэйкен, — повторяет она. — И гармония.
— Да, это прозвучало глупо, — Лиам шаркает подошвой носка о кухонный линолеум. — Ладно, но это всего лишь единичный случай. Должны быть более весомые доказательства того, что он, видимо, «увивается» за мной.
Малия тут же переходит к перечислению инцидентов, считая на пальцах: — Тот случай, когда ты пролил кофе и он сказал, что тебе придется купить ему новый, но все равно заплатил за тебя еще раз. Когда он купил билет в музей в тот же день, когда ты начал работать там волонтером. Когда он угрожал порезать шины Нолана ради тебя. Когда он точно порезал шины мистера Вевилла ради тебя. О, и когда он приклеил омелу к твоему лбу, когда ты спал.
— Во-первых, я сказал ему, что в музей нет бесплатного входа, просто чтобы посмеяться, когда… подожди, что?
— А, что «что»?
— Он приклеил омелу к моему лбу?
Малия вздыхает: — На Рождество. Когда ты спал.
— Я этого не помню.
— Ага. Потому что ты спал, — огрызается Малия. — Думаю, если бы его воспитывали как всех вас, идиотов, это было бы равносильно тому, чтобы нарисовать член на лице.
Выражение лица Лиама становится задумчивым, и он кивает: — Ты действительно думаешь, что он порезал шины мистера Вевилла ради меня?
Малия смотрит на него тяжелым взглядом: — И это все, что ты из этого вынес?
— Эй! В свою защиту скажу, что если я собираюсь поцеловать его в канун Нового года, то должен знать, тот ли это человек, который отомстил за мою честь! Иначе я мог бы найти настоящего человека, который порезал шины мистера Вевилла, и поцеловать его вместо этого.
Малия уже собирается что-то ответить, как вдруг ее мобильный телефон сердито вибрирует на стойке. Она щурится на экран, а затем с лаем берет трубку: — Что, Стайлз?
— Я учуял запах подростковой преступности, — говорит тоненький голосок Стайлза. — Или запах надвигающихся плохих решений. Или и то, и другое. Хотел тебя проведать.
— Ни хрена ты не унюхал, — кричит Лиам в сторону приемника.
***
Конечно, они решили устроить этот новогодний праздник в доме Кори, потому что, конечно, Брайанты — грязные богатые ублюдки с террасой на третьем этаже и чертовыми мраморными ванными.
— Я скажу это прямо сейчас, — говорит Мейсон, — одна из ваших волчьих задниц окажется пьяной в бассейне еще до того, как мы доберемся до полуночи.
— Я рада, что ты так веришь в мои навыки приготовления волчьих коктейлей, — подтрунивает над ним Лидия, проходя мимо с напитками и поджатыми губами, — и ни капли не сомневаешься в своей трезвости.
— Лиам бы в конечном итоге слишком усердно готовился к игре для своего же блага. Пришлось спасать его от самого себя, — заявляет Мейсон, широко и великодушно — хотя и не совсем трезво — разводя руками.
Лиам обиженно смотрит на него.
— Не волнуйся, у нас еще есть время наверстать упущенное, — подзадоривает его сзади Хейден, входя в дом, очаровательная подружка с не менее очаровательной жемчужной улыбкой наготове.
— Я чувствую себя атакованным, — жалуется Лиам. — Это кажется личным.
Алек цокает языком и делает вид, что увлеченно рассматривает потолок: — Никто… э-э… никогда не говорил, что это не так?
Он довольно быстро ловит руки Лиама на пути к своему затылку за все недооцененные остроумные попытки
— Давайте, неудачники, мы перенесем это в подвал. Вы тут все провоняете своими подростковыми переживаниями, — кричит Стайлз с верхней ступеньки лестницы, ведущей вниз, куда-то за… кладовку олимпийских размеров? Лиам уже давно перестал понимать загадочные глубины финансового положения Кори.
Скотт просовывает голову в дверь подвала над дверью своего лучшего друга: — Он имеет в виду, что мы уже целую вечность ждем вас здесь, и мы бы предпочли, чтобы ваши злобные задницы воняли рядом с нами внизу.
— Пожалуйста, скажите мне, что мы играем в алкогольные игры, — говорит Малия без малейшего намека на то, что в ее голосе есть хоть какие-то нотки.
Лиам и Алек стонут рядом с ней. Лидия добродушно закатывает глаза.
— Что? Нет. Не могу поверить, что ты могла обвинить меня в подобном, — шипит Стайлз.
— Никто не обвиняет. Просто констатируем факты, — говорит угасающий голос Скотта, когда он поворачивается и спускается по лестнице.
Стайлз взвизгивает в праведном протесте и устремляется за альфой с тысячей оправданий: — Послушай, приятель, если ты хоть на минуту думаешь, что я боюсь твоей мохнатой задницы…
Как оказалось, Малия была права. Кори, Скотт, Стайлз и Лидия уже начали расставлять классическую круговую конструкцию из диванных подушек и тарелок с закусками для одной из классических игр с выпивкой.
— Эти игры так переоценены, — жалуется Лиам. — В фильмах во время таких игр всегда происходит драма, так что, очевидно, это все просто хайп.
Алек кашляет в свой сомкнутый кулак: — Звучит так, будто это говорит человек, который никогда не участвовал в алкогольных играх.
— О, давай, нападай на меня, — огрызается Лиам.
Скотт притворно гримасничает со своего места в другом конце круга: — Извини, приятель. Боюсь, я уже опередил Алека.
Лиам опускает руки в знак поражения. Неважно. Он может попытаться получить удовольствие от общения с товарищами по группе, которые ему до идиотизма нравятся, если в конце концов не собирается устраивать какой-нибудь драматический или веселый поцелуй в канун Нового года, чтобы приобрести немного удачи.
Они заканчивают разочаровывающе скучную «Я никогда не» (да, мы все знали, что ты, вероятно, уже занимался сексом на каком-нибудь полу, Мейсон) и размышляют о чем-нибудь другом, когда Малия кричит, как ни в чем не бывало: — «7 минут в раю!».
Стая разражается разнообразными криками одобрения и ужаса. Последним наиболее громко руководит Лиам.
— Нам что, двенадцать?
— Некоторые здесь, наверное, не доросли, — язвит Мейсон.
Лиам ударяет его по бицепсу: — Я буквально против такого хода событий. За что, черт возьми, ты называешь меня ребенком?
— Мне кажется, мы кое-что забыли, — напоминает Скотт Малии. — Как мы можем гарантировать, что эти семь минут в раю останутся приватными, когда… буквально больше половины людей здесь обладают суперсильным слухом?
— Наверное, для этого есть заклинание, — говорит Мейсон. Он достает из заднего кармана телефон и… потрепанный миниатюрный блокнот. — Я могу найти несколько бестиариев.
— А еще ты можешь, например, не делать этого, — говорит Алек.
— Это всего лишь небольшой поцелуй, — говорит Хейден. — Это не обязательно должно что-то значить. На самом деле, людям даже не обязательно целоваться. Они могут просто играть в шахматы за закрытыми дверями.
— Я не знаю, что за безумные серии «Ферзевого гамбита» вы смотрели, но я не думаю, что кто-то из нас обладает чемпионским калибром, чтобы закончить шахматную партию за семь минут, — говорит Стайлз.
Она бросает ему в голову наполовину надкушенную конфету «Читос»: — Это было просто предложение.
— Никаких успехов с заклинаниями глушения? — проверяет Лидия Мейсона.
Мэйс отрицательно качает головой: — Мы могли бы… может быть… заставить каждую пару выйти на террасу?
— И заморозить наши задницы до смерти? — протестует Лиам.
— Как я уже говорил, задницы у вас у всех мохнатые, — говорит Стайлз.
— Или, не знаю, мы могли бы… использовать звукоизолированную комнату для записи за углом, здесь, в подвале? — Кори подает голос из своего угла.
— Кори, ты гений! — восклицает Мейсон в тот самый момент, когда Лиам произносит: — Кори, какого черта?
Вот так они и оказываются, крутя пальцами по таймеру телефона, установленному на семь минут, пока Хейден и Гвен, выбранные по закону крутящейся бутылочки, на цыпочках пробираются в звукоизолированную комнату для записи музыки и подкастов в нескольких десятках футов от них, чтобы, предположительно, сделать все, что делают подружки вместе, кроме игры в шахматы.
— Они могли бы играть в шахматы, — рассуждает Мейсон, совершенно неправильно истолковав страдальческое выражение лица Лиама как зависть.
— Мы тоже могли бы выбрать, чтобы нам не по двенадцать. И все же, — мрачно бормочет Лиам.
Малия поднимает руку: — Я, например, была бы не против поцеловаться с любым из вас, ублюдков, или набить ему морду. О, какие вещи я могла бы сделать в шкафу.
— Ты бы поцеловала меня или ударила? — непринужденно спрашивает Лидия.
Малия приседает на корточки и изучает рыжую: — И то, и другое, — решает она.
Лидия пожимает плечами: — Оба варианта звучат неплохо.
Лиам стонет, уткнувшись в колени.
Алек начинает покровительственно поглаживать его по макушке: — Не волнуйся, если бы Тео был здесь, я уверен, он бы покрутил бутылку в твою сторону, чтобы поцеловать и ударить тебя тоже.
— Мне не нужно крутить бутылку. Я бью его каждый день, — раздается голос самого дьявола с подножия лестницы, — бесплатно.
Лиам вскидывает голову так быстро, что слышит, как в его шее щелкает что-то, вероятно, полуживое.
Он уже готов наброситься на Тео за то, что тот позволил Лиаму думать, что тот подставил его с приглашением на вечеринку, но в следующую секунду Лиам изучает детали внешности Тео и задыхается.
На другом мальчике несколько темный и потрепанный костюм — с тех пор как он побывал в аду, он как будто смертельно боится снова выглядеть слишком модно, как будто быть сексуальным — преступление, караемое чистилищем, — состоящий из сомнительно потертых джинсов и столь же потертой черной кофты на пуговицах, расстегнутой поверх серой футболки. Но что действительно привлекает внимание Лиама, так это макияж.
Боже, макияж.
Обычно саркастическая дуга его бровей была зачесана вниз и в сторону, что как-то смягчило его взгляд. Когда он подходит ближе к свету, Лиам замечает размазанную подводку под глазами, сужающуюся к уголкам в некое подобие крыльев, что придает Тео смущающее очарование. На его щеках, кажется, нет никакого средства, но когда он поворачивает голову, чтобы поприветствовать Скотта, Лиам может поклясться, что заметил едва заметный блеск на скулах.
Лиам, должно быть, потерял время, потому что в одну минуту стая с разной степенью искренности и энтузиазма поздравляет Тео с его праздничным видом, а в следующую он чувствует, как Тео усаживается рядом с ним, скрестив ноги, и между их коленями остается едва ли полдюйма свободного пространства.
И, Боже правый, Тео носит крошечные серьги-кольца.
Лиам задается вопросом, насколько он еще слишком молод, чтобы проконсультироваться с маминым лечащим врачом по поводу профилактического приема лекарств от гипертонии.
— Ты выглядишь так, будто увидел призрака, — говорит ему Тео.
— Технически, ты воскрес из мертвых, так что, — решает высокопарный мозг Лиама.
Тео ухмыляется, как акула. Его глаза встречаются с глазами Лиама и задерживаются там, не в силах оторваться.
— Ваша очередь, хватит трахаться глазами, — зовет Малия. Она только что вышла из другой комнаты с Лидией на буксире.
Не разрывая зрительного контакта, Тео наклоняется вперед, хватается за брюшко прохладной стеклянной бутылки и медленно и целенаправленно отправляет ее вращаться по ламинату.
Лиам чувствует, как воздух не успевает наполнять его легкие, а взгляд Тео продолжает буравить его. В двух футах от них бутылка шатается и с воем останавливается. Наступает тишина, а затем Мейсон издает нечестивый возглас торжества.
— Давайте уже, уходите, идиоты, — жалуется Малия. Она топает к Лиаму и Тео, подхватывает их под локти и, как лягушка, марширует в другую комнату. С последним напутствием: — Вы должны разобраться со своим дерьмом, или я съем один из ваших желчных пузырей на завтрак, — она заталкивает их в комнату и закрывает за ними дверь.
Лиам на мгновение отвлекается на смущающую близость, которую создает узкое пространство и звукоизоляционные панели, отсекающие их от всех звуков с другой стороны.
Когда Кори сказал «звуконепроницаемая комната для записи», Лиам не ожидал… этого.
Это длинное и тесное помещение, еще больше усиливающее клаустрофобию из-за штабелей сломанных коробок и беспорядочных куч неиспользуемого багажа, которые Брайанты, очевидно, засунули сюда в качестве импровизированной комнаты для хлама.
Затем взгляд Лиама возвращается к Тео, и с этого момента у него нет ни малейшего шанса отвести глаза.
— Может, уже перейдем к ударам? — говорит Тео. Но, похоже, не с обычным для него остервенением.
— Что?
Тео забавно наклоняет голову в сторону их товарищей-идиотов за дверью: — Как мы там обсуждали. Сначала поцелуи или удары?
Лиам не отвечает. Секунды тянутся, и вот он выдает: — Ки-лайм.
Брови Тео сходятся вместе: — Что?
— Пирог с лаймом. Я догадался. Вот чем ты пахнешь.
Тео продолжает смотреть на него так, как будто Лиам потерял последнюю из трех своих мозговых клеток, танцующих диско.
(Что вполне справедливо. В наши дни можно только догадываться, куда делись мозговые клетки Лиама после войны.)
Медленно, едва уловимо, крошечная ухмылка расползается по лицу Тео: — Как ты думаешь, откуда этот запах взялся, волчонок?
О рассеянности Лиама говорит тот факт, что он даже не вздрогнул от такого прозвища. Погрузившись в обонятельные поиски, он делает два шага вперед, так что их груди почти соприкасаются, и начинает обнюхивать Тео со всех сторон — от волос до плеч, от ключиц до ушей.
Когда его нос приближается к лицу Тео, Лиам замирает.
— Нашел что-то? — бормочет Тео.
— Губы, — так же тихо отвечает Лиам. — Запах исходит от твоих… губ.
Нос Лиама находится так близко к носу Тео, что они дышат одним и тем же воздухом.
— Бинго, — шепчет Тео.
Ресницы Лиама трепещут, а все его тело подается вперед. Розовый кончик его языка высовывается и неуверенно проводит полоску от нижней губы Тео до верхней.
Это действительно блеск для губ Тео, блестящий, холодный розовый слой, достаточно липкий, чтобы напомнить Лиаму о расплавленных сахарных верхушках на яблочных оладьях, когда Дженна оставляла их слишком долго на прилавке в летнюю жару.
И одного лизания недостаточно.
— Я на вкус еще лучше, чем на запах? — спрашивает Тео, едва дыша.
Лиам дышит в ответ. Даже вкус воздуха, выходящего из легких Тео в его легкие на таком близком расстоянии, вызывает привыкание, как терпкий лайм.
Он не думает, что смог бы ответить, даже если бы попытался.
Вместо этого он колеблется еще секунду, а затем проводит языком по горизонтали, на этот раз по нижней губе Тео.
Она мягкая. Кислая. Теплая. Теплая, теплая, такая теплая. Как будто в капиллярах рта Тео бурлит река крови, которая только и ждет, чтобы Лиам откусил ее и поглотил.
И вот, медленно, постепенно, телеграфируя каждое движение и все глубже погружаясь в транс, он это делает.
Левая рука Лиама поднимается и сжимает в кулак рубашку Тео. Он не хотел притягивать химеру ближе, но это неважно: он ведет, а Тео повинуется. Другая рука Лиама висит в воздухе, где-то чуть выше лица Тео, словно он не знает, можно ли ему прикасаться к такой фарфоровой силе.
А потом он делает шаг вперед, прижимает их открытые рты друг к другу, и их губы сливаются в поцелуе, в котором есть и лаймовый пирог, и поздние ночи, и поцарапанные костяшки пальцев, и глупые драки.
Лиам целует Тео так же, как каждый раз, когда он клал руки на грудь Тео и отпихивал его на обочину, потому что химера снова пожертвовал собой в самоубийственной миссии, не сказав на прощание ни единого слова. Он целует Тео, как Тео обнимал его в ту ужасную, выматывающую душу ночь в годовщину смерти Бретта и Лори, а потом целует Тео, как хотел поцеловать Тео, когда химера сказал, что я могу умереть еще миллион раз и никогда не заслужить этот дом, хотя Лиам знал, что на самом деле Тео хотел сказать, что я никогда не заслужу тебя.
Они не отстраняются далеко, продолжая делить воздух. Тео тем временем тянется к руке Лиама и манит ее вниз, чтобы она коснулась стыка его шеи и челюсти. Лиам ведет ладонью, ощущая пульс Тео под своей рукой, а Тео продолжает сжимать свою руку поверх руки Лиама и каждую секунду возвращает взгляд беты с такой заботой, что Лиаму хочется блевать от экстаза.
Он понимает, что это было здесь все время. Оно было там все это время, и он был таким дураком, что свел все, что между ними возникло, к простым якорям.
На этот раз Тео подается вперед, стремясь завладеть губами Лиама. Лиам чуть ли не хнычет и откидывается навстречу его прикосновениям, подчиняясь ищущему рту и языку Тео, позволяя парню раздвинуть его и попробовать на вкус.
Еще один вздох, еще одна пауза, и они задыхаются. Лиам крепче прижимается к шее Тео.
— Думаешь, я уже достаточно похож на тебя по вкусу?
Тео, вероятно, неопределенно закатывает глаза — Лиам не видит его, потому что он наклоняется вперед, чтобы прижаться лбом к ключице Лиама и вдыхать его запах.
— Хочешь посмотреть на блеск для губ? — язвительно бормочет Тео. — Он еще и зеленый.
Лиам хлопает его по загривку. Тео просто хихикает, как бесстыдный язычник, и проваливается вперед, в тело Лиама, чтобы обхватить его, потому что он знает со всей уверенностью, что Лиам его поймает.
Лиам вздыхает, чувствуя, как руки Тео обхватывают его спину. Руки Лиама поднимаются, чтобы вцепиться в волосы на затылке Тео, и он оттягивает голову мальчика назад, чтобы услышать восхитительный хнык, вырвавшийся из горла Тео.
Лиам наклоняется, чтобы поцеловать его еще раз, два, три раза.
Снаружи, за пределами их маленького звукоизолированного кокона, уже могут взрываться фейерверки в честь наступления Нового года, и оба они будут ни о чем не догадываться.
Плоский удар ладони Малии о дверь выводит их обоих из состояния задумчивости.
— Черт возьми, ребята, я сказала семь минут, а не семь часов.
Тео чуть не разражается хихиканьем, которого Лиам никогда раньше не слышал от него. Размазанная подводка под глазами придает ему несправедливо благочестивый вид, а Лиам — слабый человек. Его нельзя винить в том, что он хочет заполучить этого парня в свое распоряжение, чтобы поклоняться ему и прижиматься к его телу в течение следующих нескольких часов. Или дней. А лучше — лет.
— Что скажешь, если мы останемся здесь, и пусть они беспокоятся о фейерверках? — Тео шепчет ему в губы.
Лиам энергично кивает: — Да пошли они, любопытные ублюдки, — бормочет он в ответ и снова погружает Тео в обжигающий поцелуй.