Work Text:
Марсель рассеянно выводил ручкой какие-то бессмысленные узоры в рабочем блокноте. Он давно уже почти полностью зачирикал страницу – а ведь изначально хотел только тщательно зачеркнуть случайно вышедшее из-под контроля «Это было… ».
Не хотел, чтобы кто-нибудь видел.
Мало ли.
В конце концов, они все так наивно считали, что Марсель ничего не помнит, что даже жаль было их разочаровывать.
Да и слишком больно было самому.
Иногда Марсель ловил себя на странных желаниях, недостойных не только человека и гражданина, но спасателя как такового: ему хотелось, чтобы здесь всё для Рокэ и Ричарда закончилось бы. Пусть не так же, как тогда, но наверняка и окончательно, без возврата для них обоих. Чтобы Рокэ остался, а Окделл пропал, исчез, растворился в глухой надорской ночи – так же абсолютно и полностью, как тогда, в той далёкой жизни.
Марсель не помнил, чем всё закончилось – лишь осознавал, что в определённый момент его жизнь изменилась и стала по-настоящему счастливой, когда он встал рядом с Алвой, рука об руку.
И всё, что происходило сейчас, рвало сердце такими железными когтями, что порой становилось невозможно дышать.
Внешне он всегда был тем Марселем, который привычен всем и каждому: улыбчивый балагур, способный если не на всё, то на многое. Готовый взвалить на себя многое – чтобы вывезти и это многое, и себя самого. Умеющий сказать твёрдое «нет» Лионелю Савиньяку, королю Фердинанду и Рокэ Алве, если того требуют обстоятельства. Ласково мурлыкающий с собаками и одним движением брови строящий новобранцев.
И никто не видел той боли, которая порой разъедала его изнутри.
Марсель справлялся с ней сам, быстро и качественно: стоило лишь сказать самому себе, что любые собственные терзания меркнут на фоне той радости, которой дышит Рокэ, окружённый живыми братьями и сёстрами. Рокэ, шутливо пикирующийся с отцом. Рокэ, в час обязательной алвасетской сиесты склоняющий голову на колени матери. Рокэ, счастливо улыбающ… Да, к кошкам всё! Рокэ, счастливо улыбающийся этому надорскому недоразумению тоже был важнее любой собственной боли. Потому что этот Рокэ был восхитительно живой – во всех смыслах этого слова.
Этому Рокэ не нужна была бесконечная подпитка в виде «Крови». У этого Рокэ головные боли носили обычный, понятный и объяснимый кэртианский характер, не отягощённый никакими проклятиями или прошлыми ранами – и лечилась эта головная боль не падением в потусторонние Дыры или Лабиринт, а понятными человеческими таблетками. Этот Рокэ шутил и смеялся, не напускал на себя таинственный вид и не пугал страшными пророчествами. Этот Рокэ искренне хотел жить – и жил. Ярко, искренне, без надрыва и ненужного хождения по краю.
Жил, направив свою бешеную энергию в созидание, а не разрушение. Не отягощённый теми смертями, которые, что бы Рокэ ни говорил об этом, как бы ни усмехался саркастически, толпились у него за спиной в той жизни.
Жил, снова и снова заполняя собой весь Талиг, пусть даже теперь он не имел – и точно также не хотел иметь! – на это тех прав, которые были Круг назад.
Жил долго и счастливо.
Просто не с Марселем.
И единственной задачей Марселя было сделать так, чтобы Рокэ никогда, ни при каких условиях не смог бы заподозрить, что Марселя это хоть как-то касается – и что он помнит те времена, когда всё было иначе.
И Марсель с этой задачей вполне успешно справлялся.
Флиртовал с Марианной, помогал Коко, как официальное лицо представлял Талигспас в инстанциях и в прессе, возился с собаками, выбивал в бухгалтерии дополнительные расходы, а у юротдела ещё более дополнительные привилегии – скромно, но с искрой самодовольства улыбаясь, когда ему в очередной раз говорили, что он совершает невозможное.
Бывали благословенные дни, когда весь Талиг казался домом и семьёй – как в тот момент ослепительной вспышки счастья после возвращения Рокэ из Дыры.
Марсель старался сохранить эти моменты, чтобы потом, когда накатит глухая неизбывная тоска, цепляться за них в своей памяти и не терять человеческий облик.
Иногда даже получалось.
И вот когда Марсель окончательно уверовал в собственный гений, подумал, что сумел обвести вокруг пальца и судьбу, зачем-то подсунувшую ему эту вторую жизнь, и Рокэ, позабывшего всё в радостях своего взаимного надорского чувства, и даже Альдо, в этой жизни – и в этом посмертии! – бывшего куда как более внимательным и понимающим, чем в прошлой, реальность нанесла Марселю сокрушительный удар.
Заставив его вздрогнуть и отвлечься от зачирикивания сакраментального «Это было… », раздался оглушительный и противный дверной звонок. Что ж, Марсель, ещё утром поспоривший сам с собой, что сегодня его обязательно кто-нибудь побеспокоит, сам же себе и проиграл. Впору было сотку талов переложить из одного отделения портмоне в другое. Марсель вздохнул и поплёлся в прихожую.
В принципе, всё было до омерзения логичным, а потому ещё более неприятным – хотя многие восторженные девицы поспорили бы с Марселем, скажи он, что подобные чувства вызвал стоявший в дверях его квартиры блистательный министр ЧС Лионель Савиньяк.
В этот отвратительно пасмурный и ненастный день, когда всё живое хочет скрутиться в клубочек и закатиться в самый пыльный угол, чтобы переждать бушующую вокруг тоску, Лионель Савиньяк был последним человеком, которого Марсель хотел бы видеть на своём пороге. Даже этот надорский недогерцог казался предпочтительнее – по крайней мере, с ним можно было бы не пытаться удержать лицо. Что никак не представлялось возможным при Савиньяке, умной пронырливой сволочи.
– Выпьем? – спросила умная пронырливая сволочь, достав будто из воздуха коллекционную бутылку «Крови».
– Не пью, – из принципа сказал Марсель, не демонстрируя даже намерения сдвинуться с места и пустить гостя в дом.
– Дата, всё-таки, – сказал Савиньяк, отвратительно скалясь.
– Именно поэтому, – Марсель всё ещё давая реальности шанс оказаться не такой, какой она уже со всей очевидностью оказалась.
– Да брось, – Савиньяк попытался вдвинуться в дом, но Марсель ещё в прошлой жизни перестал быть изнеженным щеголем, а сейчас его и подавно было бульдозером не свернуть. – Тебе уже давно нужно хорошенько напиться. С кем-то своим.
Марсель отступил в полумрак прихожей, очень надеясь, что это отступление не выглядит как бегство – каковым оно по сути и являлось.
– Насколько – давно? – спросил он, тщательно интонируя и загадав, что если Савиньяк поймёт вопрос верно, он его даже не выставит.
– Ну… лет 400? – прищурилась эта наглая тварь.
Что ж, вопрос был понят. А про то, насколько верным должен оказаться ответ, он не загадывал.
– Я настолько очевиден? – жалко спросил Марсель.
– Мне? Да. Остальным нет.
– Меня не волнуют остальные!
– Ему тоже был бы. Если бы он дал себе труд посмо…
– Прекрати, пожалуйста. – голосом Марселя можно было забивать гвозди в гроб. – Ну счастлив человек наконец-то. Что уж теперь.
Савиньяк демонстративно достал бумажник и переложил купюру из одного отделения в другой. Марсель не выдержал и фыркнул – всё-таки у них с Лионелем было удивительно схожее чувство юмора. Кому скажи, не поверят. Точнее, поверил бы один человек, если бы дал себе тру… Хватит!
– Предмет спора? – спросил Марсель, махнув рукой в сторону гостиной и удаляясь за бокалами и сыром к вину.
– По-прежнему ты жертвенно готов простить всё или нет.
Марсель замер на полдороге. Медленно повернулся.
– Я никогда не прощал ему всё, – сказал он ещё более страшным голосом, чем говорил в прихожей.
Савиньяк хмыкнул.
– Неси бокалы, – произнёс он, явно проглотив многое из того, что хотел бы озвучить.
Они напились с одной бутылки «Крови» так, будто вылакали ящик.
Марсель полулежал на диване и сквозь опущенные ресницы смотрел, как Савиньяк безуспешно пытается справиться с телефоном и вызвать такси – и как потом, пошатываясь, бредёт в прихожую, чтобы открыть дверь приехавшему за ним Ги Ариго.
«Вот и этот жив», – подумал Марсель со удивительным удовлетворением. Всё было странно, и всё было правильно.
А любовь дело наживное. В конце концов, её нажил даже Рокэ, всегда утверждавший, что не верит во все эти глупости. А, значит, кто такой Марсель, чтобы с ним спорить.
Он поднял руку, чтобы махнуть уходящему Савиньяку, крикнул Ги, чтобы тот захлопнул дверь, хихикнув, что сделал мэра Олларии своим швейцаром.
Потом встал, подошёл к окну и долго всматривался в заоконную темень.
– Это было, – пробормотал он едва слышно. – И прошло. А мы есть. С днём рождения, Росио.