Chapter Text
Вчера Хонджун подарил мне эту глупую книжонку с орхидеями на обложке, и теперь я буду записывать в тебя все, что мне кажется необходимым. Будет такой вот дневник.
Тьфу, ладно. Не хочу признаться с прямой неправдой: Хонджун подарил мне ее не для этого. Я хочу записать сюда свои чувства и впечатления, которые вызывают и вызывают у меня он. Мне не кажется, что это так уж важно, но капитан всегда очень внимателен к таким вещам и шарит явно больше моего. Кроме того, между перелётами и когда я дома один, мне нечем убить время. Что-то вроде ведения дневника сгодится.
Что записать? Сегодня вечер пятнадцатого апреля две тысячи двадцать шестого года. Лениво. Самое яркое: матч по бейсболу. Запостил историю в институт, выпил кофе, дальше расписание. Приятно заметить, что Лодыжка больше не ноет, раньше она беспокоила куда чаще. Поел легкий ужин, в последнее время изменения происходят не чаще, чем случаи в день. Вытренировал себя не хотеть больше. Ужинал и смотрел ютуб. В ютубе все рекомендации ему.
Запарило.
Нет, хватит. Нелепица какая-то. Если я буду писать тебе своими пищевыми привычками и всякой рутиной, это будет сплошное разочарование. Хонджун будет ругаться, он же наверняка спросит, что я в тебя записываю. Надо что-то толковое.
…
Придумал. Вместо предполагаемого бреда я записал кое-что другое. Как я встретил его в первый раз. Так мне будет проще разобраться. В себе. Может быть, в нем.
Впервые это было летом двадцать второго года, Каннам. Духота стояла совершенно сумасшедшая, и всё время я старался проводить провод, если возможно, в зоне с кондиционерами. Конечно же, привезли меня по расписанию: осталось дозаписать какую-то мелочь для будущего японского альбома, а потому случилось это не в нашей родной студии, а частной, с которой я работал довольно редко. Приехали как обычно, чуть раньше необходимого. Я сказал тогда:
— Может, я останусь в машине, а ты позвонишь, когда подойдёт наше время? — Но хён потащил меня всё равно — ждать надо было всё равно минут пятнадцать. К тому же меня завлёк местный кафетерий и редкие белые батончики с манго и кокосом, которые, как мне кажется, продавались только в местных торговых автоматах.
От нестерпимого пекла кружилась голова. Холл был огромным, просторным, стеклянным и по стеклу, из которого практически стекала испаритель, так что внутри него было жарко. От смерти от теплового удара меня спас только Чжэсок-сонбэнним, директор звукозаписывающей студии, худощавый такой дяденька немного раздолбайского вида, с которым я уже давно был очень хорошо знаком. Видно, шлялся по владениям без определенных целей и, завидев меня, решил занять себя хоть чем-то.
— О, ты тоже тут, Уён-и? Какими судьбами? А-а, да-да, знаю-знаю, ну конечно же знаю. — Видно было, что он ничего не знал, и что только сейчас узнал о том, что я сегодня записываюсь. — Давно тут? Устал, наверное, ужасно. Пойдём со мной в студию, что ты тут паришься. Хотя бы кондиционеры работают.
— А тут чего не работаешь? — под потолком высели огромные промышленные сплит-системы, раззинувшие свои громадные сопла, но безмолвные и бесполезные.
— Да сломались все одним днём. Только включили и сразу поломались. Руки не доходят вызвать ремонтную бригаду.
Сонбэнним вполне был в своем духе. Он вообще такой человек. Богатый, но беспечный; блестящий профи, но в голове сплошной ветер. Удивляюсь, как он до сих пор может быть настолько успешен, а ведь и до нашего дебюта у него дела шли в гору, и сейчас деньги лопатой гребёт. Просто волшебник.
Тут этот волшебник вдруг говорит:
— Только ты не обессудь, вы рановато приехали. Сейчас там кое-кто другой записывается. Он почти закончил, но ты уж подожди немного, ладно? Ты человек, конечно, занятой…
— Да без проблем, лишь бы там хоть чуть прохладнее было. А ничего что мы там будем?
— Ничего, не помешаем. Он мой хороший приятель, не обидится.
— Приятель, значит? Я его знаю?
— Не ревнуй, Уён-и, ты для меня всегда один и единственный, — Чжэсок-сонбэнним любил так шутить. Со мной часто шутят такие шутки, зная что я смотрю на них сквозь пальцы. Обычно парни обижаются на них, но я нет (да, Хонджун-и, я пишу эти строчки для тебя, чтобы ты задумался над этой своей чертой и как следует над ней поработал).
— Так знаю?
— Не думаю, — уклонился Чжэсок-сонбэнним.
— Что-то ты секретничаешь.
— В самом деле, тут не о чем секретничать, — рассмеялся он. — Правда, вы совсем из разных миров. Вряд ли ты даже слышал о нём.
— Иностранец что ли?
— О да, — хмыкнул сонбэнним. Больше он ничего не сказал, отвлекшись на ещё какую-то пустяковицу. Мы разговорились и с большим смехом ввалились в студию.
Звуковик сразу зашипел на нас, грозно приставив палец к губам. Славный малый, его я тоже знал. Мы сразу попритихли и расселись на диване, вооружившись двумя стаканами айс-американо. Мой менеджер тоже был тут. Наши коммерческие студии это, вообще говоря, отдельный разговор, однажды я напишу статью — научную или в какую-нибудь газету — о том, какие они у нас тесные и лишённые всякого творческого простора. Половина комнаты — пульт, прозрачная стена отделяет нас от ещё более узкой каморки со звуконепроницаемыми стенами. Обычно ещё несколько сидений, — и всё. Если вас больше двух человек, вы тотчас начинаете толкаться локтями. Я записывался в LA и ещё кое-где — нигде так не было, как у нас. С этим определённо надо что-то делать.
Стыдновато было сразу начать пялиться, но, поздоровавшись со всеми и устроившись, я то и дело стал кидать взгляды за стекло, где записывался пресловутый иностранец. Конечно, меня больше интересовало что именно они там записывают, но это вроде бы ещё больший моветон, так что я просто поглядывал и помалкивал. Безошибочно я сразу определил своего ровесника. Европеец, на дюйм или пару он показался повыше меня, потому что иногда смешно полупригибался к микрофону. В глаза сразу бросились длинные чёрные волосы, перехваченные сзади ленивым хвостом, открытый лоб, серебряные серёжки, украшающие уши небольшим рядом драгоценных маленьких цепочек от мочки и выше наподобие сверкающей бахромы, — крайне привлекательно. Сонбэнним был совершенно прав — я понятия не имел кто этот человек. У меня хоть и возникло смутное чувство, что я мог видеть его по телевизору или в интернете, всё-таки припомнить я не смог.
Звуковик, видно, заметил, куда у меня направлен взгляд, и поспешил уведомить:
— Мы вообще-то почти закончили, последнее осталось записать. Сори что долго, согласовать никак не могли пару сэмплов. Вся его группа уже записалась, а он капризничает со своей партией.
“Наверное, лидер, — подумал я, — или сам композиторством занимается. Самопродюссируются, сейчас это модно. Только никак их не вспомню”.
— А что за группа? — спросил я.
— Eclipse. Не очень пока у нас популярны.
Действительно, о такой я слышал впервые.
— “Пока”? — почему-то это слово вызвало у меня короткий смешок.
Ответил мне сонбэнним, и ответил удивительно серьёзно:
— Да они вообще мне честь делают, что с моей студией сотрудничают. Это не то чтобы восходящая звезда… Но я знаю, что этот человек очень многого у нас добьётся. Так что “пока”, да.
Тут разговор снова ушёл куда-то в сторону, но на этот раз уже без меня: всё моё внимание было сосредоточено на человеке по ту сторону прозрачного стекла.
Я чувствую себя идиотом пока пишу это, но я правда помню всё в мельчайших деталях, хотя прошло уже почти четыре года. Он пел, иногда придерживая микрофон снизу, а иногда придерживая большие наушники, нахлобученные на голову. Меня сразу удивило, как много двигались его руки; он явно не боялся, что это повлияет на качество записи, а потом я подумал, что именно этого он как будто и добивался — чтобы на записи была динамика голоса, чтобы было слышно, как он вскидывает руки, запрокидывает голову, беря, как мне кажется, высокую ноту, подчеркивает жестами текст, двигая при этом плечами, всей грудной клеткой, и, естественно, заставляя воздух, вырывающийся из лёгких, выталкиваться с большей или меньшей интенсивностью, и это явно было хорошо слышно. Это была очень бойкая, резкая, задорная и крайне живая техника, и весь её задор плясал на его довольном лице загадочной улыбкой. Кажется, он был весьма собой доволен. Невольно я засмотрелся. Я люблю смотреть на улыбающихся людей, но уже тогда я заметил в его лице что-то особенно меня зацепившее. Я потом напишу, что это было, но пока не буду, потому что тогда ещё не понимал. Сейчас понимаю, и это убивает меня.
В общем, он закончил петь, и звуковик (всё не было поводов назвать его по имени, а зовут-то его Донхва-хён) сказал ему:
— По-моему идеально получилось, — он в два клика смонтировал его дорожку с голосом, наложив её на основной музыкальный фон, и включил его на наушники себе и этому певцу из Eclipse. Тот задумался, стал вслушиваться, покачивая головой в такт битам. Чуть-чуть и я услышал какие-то отголоски через наушники Донхва, но всё что я понял это то, что они играют какой-то рок или металл. Мне сразу захотелось послушать что там, — что-то необычное всё-таки.
Я сейчас вспоминаю эту нашу первую встречу и вот что мне ещё на ум пришло. Тогда я этого не заметил или, вернее сказать, не понял к чему это было сказано, но я услышал как мой менеджер вдруг перекинулся с Чжэсоком вот какими словами:
— А это тот самый? Алекс вроде бы, да? Из Eclipse.
— Именно он, да, — он вроде бы порвался что-то ещё сказать, остановил себя, а потом как будто бы всё-таки сдался и выдал, едва сдерживая радость. — Его группа записывает у нас свой будущий камбэк. Вот-вот уже совсем, пожалуй, к осени. Шуму будет…
Менеджер помолчал, прикидывая что-то в голове:
— Не будет ли проблем…
Сонбэнним поцыкал языком:
— Как вы можете так говорить… В конце концов, мало ли кто где записывается. Ну и что, что вы тоже в то же самое время?
— Поверьте, из чего угодно можно выдавить скандал.
— Ну уж тут-то из чего, — простодушно протянул сонбэнним. А затем как-то даже обиженно добавил, обращаясь вникуда, — группа как группа, что вы шарахаетесь то её…
Тогда я всё до последнего слова пропустил мимо ушей, а сейчас думаю: вот уж точно у менеджер-хёна нюх на такие вещи! И “шарахаются” это ещё мягко сказано! Ну да обо всем по порядку.
Внимание моё было сосредоточено на другом, как нетрудно понять, а именно на Алексе (так этого певца звали, как мне теперь известно). Он что-то сказал Донхва, естественно я не услышал из этого ни слова, но по раздражённой реакции последнего мне стало понятно, что он желает перезаписаться ещё раз.
— Серьёзно что ли, это уже ни в какие рамки, — проворчал он вполголоса, а потом уже вслух добавил, — мистер, у нас ведь ещё одна запись после вашей. Время не бесконечное.
Алекс ответил что-то скорчив совершенно уморительную рожицу и сложив ладони в умоляющей жесте, так что я не ужержался и рассмеялся, спрятав лицо рукой.
— Да получилось ведь хорошо, разве нет? — не унимался Донхва. — Что значит “минусочек-то был не мой”? Ладно-ладно, уговорили, но потом, пожалуйста, выберите подходящий вариант из записанных, договорились?
Стали записывать ещё раз, и тут моё любопытство пересилило и здравый смысл, и тот факт, что это, строго говоря, не очень-то моё дело. Я вдруг сказал:
— А можно я немного послушаю?
Донхва мог бы и возразить, вроде бы это считается в нашей среде не очень хорошим — слушать песни друг у друга вот так, ещё до официального выхода, ещё и во время записи. Но, видно, его так вывели все эти капризы, что он просто махнул рукой и позволил мне придвинуть к своему пульту стул на колёсиках и дал вторую пару наушников.
Что ж, это был рок. Очень интенсивный, с большим упором на две бас-гитары — ведущую и фоновую, и на синтезатор. Звучание благодаря этому получалось не давящим, не разгоняющим кровь, как у групп, где на переднем плане ударные и громогласные переборы с высоким темпом, но при этом крайне… чувственное? В дополнение к этому был голос. Я сразу понял, что он — солист, его голос всегда был на переднем плане. Тягучий, довольно высокий, не похожий от слова совсем на высокие голоса корейских исполнителей. Он вибрировал подобно электрогитаре, обладая при этом такой глубиной, что, кажется, утягивал им куда-то в невыразимые дали, куда-то вниз, в глубину моей собственной грудной клетки. Вибрация голоса, проходящего через голову от надетых наушников, проникала как раз туда, резонировала между рёбер, отзывалась в моём сердце, но не подавляя, совсем нет. Скорее шепча. Рассказывая эмоционально, надрывно очень личную историю. Открывая душу в надежде, что в ответ я сделаю то же самое. Я уже использовал это слово, но, поверь, оно здесь подходит лучше некуда: его голос удивительно чувственный; горячий, но ясный, как летнее солнце. Я невольно прикрыл глаза, откинувшись на спинку стула.
Одно было непонятно: слова. Пел этот европеец на незнакомом языке, даже как будто не на английском. Я украдкой посмотрел в листок бумаги, разложенный перед Донхва, на котором был написан текст песни и название сверху — всё на иностранном, а внизу под строчками подписано корейским. Стал читать и оказалось, что песня эта не про любовь вовсе, а, кажется, что-то навроде особого послания фанатам. Думаю так, в к-поп среде это назвали бы так. Я начал читать как раз на моменте с припевом, и слова там были следующие:
Куда бы ни отправился — ты услышишь мой голос;
Где бы ни взошло твоё солнце — ты увидишь, как я улыбаюсь;
И в печали, и в радости
Сожми крепче руку мою.
Сама песня так и называлась — “И в печали, и в радости”. “Хорошее название для песни, посвящённой Эйтини, — с улыбкой подумал тогда я, оценив как это перекликается со свадебными клятвами. — И как Сан до сих пор до этого не додумался?”.
Кончился уже второй куплет, припев повторился, а на лице у меня всё ещё блуждала улыбка. Я почувствовал, как от этих строчек в груди у меня как будто распахнулось настежь окно и внутри теперь гуляет шальной ветер. Вездесущая, безусловная любовь. Голос, который фанаты услышат везде, как бы далеко они ни были. Слова “сожми мою руку” — всё это вдруг пронзило меня насквозь, и у меня защипало нос. Его энергичный, чувственный голос нараспев произносил эти слова на незнакомом языке так, будто обращался лично ко мне, и это заставило моё лицо вспыхнуть от волнения и стыда. Как же быстро билось тогда моё сердце… Ужасно стыдно вспоминать. Особенно стыдно вспоминать мои чувства, когда я смотрел на него в этот момент. Я не могу это описать словами, не смог бы при всём желании. Единственное что скажу: я понял, что он глубоко и искренне пропускает через себя эти строчки. Я вгляделся в выражение его лица, в покрасневшие щёки и выделившиеся неровности на коже от этого ярко-красного цвета, движение рук, самое главное — то как он смотрел перед собой. Этот взгляд я не спутаю ни с чем на свете. У этого человека перед глазами — зрители, арена, мерцающая тысячью огней. Он вовсе не с нами сейчас, он на сцене, и поёт так хорошо, будто делает это последний раз в жизни.
Последний раз он спел припев, завершая этим песню, и звучал он теперь следующим образом:
И даже пройдя сквозь огненный шторм,
Ты увидишь, как впереди для тебя распахнулась дверь;
И в печали, и в радости
Протяни мне свою руку в ответ.
И последнюю строчку он протянул практически шёпотом, почти как мольбу. Это было так откровенно, почти что интимно, но в то же самое время, в отличие от того к чему я привык, так искренне, что у меня спёрло дыхание. Ставлю сто к одному, выглядел я в этот момент ужасно смешно, а, может, даже жалко. Вспомнив об этом, я постарался принять небрежный и даже безразличный, деловой вид. Надеюсь, когда он вышел из звукозаписывающей кабины и увидел меня таким, он не обиделся.
Кажется, что нет. Он выглядел довольным, уставшим. Вряд ли он обратил внимание на такую мелочь, как я. Когда он вышел, я сразу понял, что ростом он совершенно точно намного больше меня, а скорее что-то ближе к Минги; и даже при этом двигался стремительно и бодро. Ещё я заметил одну смешную особенность: завидев незнакомцев и ещё одного человека, знакомого, но которого требовалось поприветствовать, он принялся вначале кланяться, как кореец, но и мой менеджер, и Чжэсок-сонбэнним все просто протянули ему руки и принялись их пожимать (почему-то у нас, у корейцев, есть такая привычка, при иностранце всегда давить из себя все нам известные иностранные привычки, даже не имея таковых), последовала маленькая заминка, в тесноте студии стало на пару минут ещё много теснее, так что все принялись толкаться локтями, извиняться, кланяться, а потом опять толкаться локтями, потому что иначе тут было просто невозможно. Меня это все ужасно развеселило.
И тут всё мое желание смеяться отпало, потому что этот Алекс меня узнал.
— А ведь я тебя знаю, — он сказал это радостно, но как будто постарался радоваться не слишком сильно, будто боясь смутить или наделать лишнего шума. — Ты — Уён из ATEEZ, верно? Мы не представлены друг другу, да и вообще ты меня наверняка не знаешь, но для меня большая честь всё-таки познакомиться. Меня зовут Алекс.
Я подорвался с места, лицо моё вдруг приняло самый жалкий вид, а голос куда-то весь испарился. Кажется, я что-то ответил, но, хоть убей, не вспомню что. Наверное, обычную формальную фразу. Алекс же продолжил, чем не только усугубил моё положение, но и обрёк меня на самую большую катастрофу в моей жизни, которую я, собственно, переживаю сейчас с большим драматизмом, в частности при помощи этого самого дневника:
— Я наверняка тебя страшно задержал, а айдолы — люди пунктуальные, — серьёзно протянул он, хотя я видел отчётливо как на дне его серо-зелёных глаз плясало что-то яркое и смешливое. Дьявольски притягательное. — Так не годится, мне надо извиниться, поэтому, если мы пересечёмся вновь, я угощу тебя самым дорогим и вкусным кофе во всем Каннаме. А пока вот тебе аванс, — и протянул мне в самые руки то, чего я вообще никак не мог ожидать, и, увидев, я просто ахнул в голос, а затем почти что расхохотался, но вовремя спрятал лицо в собственный сгиб локтя. Что это был за аванс такой? Его ламинированная визитка, а сверху — тот самый протеиновый батончик со вкусом манго и кокоса, ради которого я в тот день так мучился. Я совсем забыл со всеми этими приключениями купить его! Хуже того, я и чем расплатиться с собой не взял, и Алекс, сам того не зная, спас меня во всех отношениях.
Самый дурацкий, самый смешной подарок, который только можно сделать незнакомому человеку спустя две минуты после знакомства, но для меня… если бы он только знал, какой эффект это на меня произвело. Я принял этот чёртов батончик, поклонившись ему, как старшему, почти в девяносто градусов, и когда наши руки соприкоснулись, я сквозь смех проговорил:
— Я безумно рад знакомству. И батончиком, и визиткой я обещаю воспользоваться — так что не пожалей потом о своей щедрости.
Алекс тоже звонко рассмеялся, и клянусь богом, если бы он провёл в студии со мной ещё, хотя бы четверть минуты после этого, я бы точно не дожил до конца того дня. Это было выше моей силы. К счастью, распрощавшись, он удалился, махнув и хлопнув дверью, и вокруг меня вновь, как и прежде, завертелась и закрутилась привычная рабочая рутина. Куда-то делось тепло полуденного солнца, вечерело ведь, в конце концов. Я быстро записал свою часть будущего трека, с удовольствием заметив, какие большие успехи я сделал на японском языке. Аж слух радуется.
Усевшись спустя четыре часа после знакомства в студии на машине, я вдруг вспомнил про тот самый батончик и, вытащив его из кармана ветров, какое-то время смотрел на него. "Несуразица. Он что, купил его для себя, хотел сам его съесть, а потом ему не в голову ничего умнее, кроме как внезапно его мне подарить?". Я прокрутил в голове все события сегодняшнего дня, и у меня не осталось никаких душевных сил, чтобы возмущаться на странность его сообщения. Наоборот, я рассмеялся, распечатал упаковку и сделал долгожданный укус. Сладко, пряно, вкусно. Тепло. Словно полуденное солнце: искреннее и лучистое.
Боже милостивый, даже сейчас я пишу это всё и улыбаюсь… Ну не идиот ли? И зачем я вообще записываю весь этот сопливый бред про солнце и проклятые батончики…
В самом деле, пора идти спать. Завтра непременно выкину тебя и твои глупые орхидеи в мусорное ведро, едва проснусь и загляну во весь этот сахарный вроде бы, который додумался сюда налить…
Проклятый Ким Хонджун!