Work Text:
Два солнца стынут, — о Господи, пощади! —
Одно — на небе, другое — в моей груди.
Они придумали этот проект втроём — он, Жан и Жанна. Казалось, что это произошло где-то в прошлой жизни, когда они были едва знакомы. Он был погружён в другие исследования, Жан на стену лез в попытках доказать, что чего-то стоит, а Жанна… Жанна только-только прилетела с махонькой планеты, почти астероида из соседней звёздной системы и с порога включилась в работу Института. Она всегда была такой — горящей, сочувствующей всем и каждому и уверенной, что всем остальным тоже не наплевать. Самое удивительное, что люди действительно начинали прислушиваться к ней, даже если поначалу раздражённо отмахивались, как он сам.
Их планета медленно замерзала, остывающее Солнце уже не могло прогреть её почву, и ледяные шапки неумолимо тянули свои щупальца с полюсов к экватору.
Проект был сумасбродной идеей, родившейся из вечерних разговоров, случайно брошенного «а если…» и задумчивого «включи-ка искин, хочу проверить». Потом были долгие месяцы утрясания бюрократии, споров и мучительного, безнадёжного ожидания.
Он был до смешного прост и настолько же трудновыполним — разогнать огромную массу, с помощью гравитационных линз провести её к звезде и вогнать точно в центр. Импульса должно было быть достаточно для детонации, способной запустить термоядерные реакции вновь
Жанна не была ни учёным, как он, ни кем-то из админсостава, как Жан, но только благодаря ей, её удивительному упорству, проект двигался дальше. Каждый раз, когда у него заканчивалось терпение, а у Жана опускались руки, она давала им отступиться, и выход действительно находился.
Она была пилотом. Прекрасным, лучшим. И именно она настояла на ручном управлении последней линзой — вероятность сбоя была недопустимо велика. Они приняли эту идею почти без споров. Жиль принялся за дополнительные расчёты, Жан — за новые переговоры.
В какой-то момент родилось название — «Прометей». «Он плохо кончил», — философски заметил Жиль тогда, но Жанна с такой запальчивостью напомнила про божественный огонь, что ему оставалось только рассмеяться и сдаться.
До последнего всё шло хорошо, недоставало ровно одного — Институт не давал добро на отправку команды операторов на последнюю линзу. Слишком большой риск для людей и корабля, слишком много ресурсов уже потрачено, слишком…
А потом его отправили на месяц, как тогда было сказано, на один из астероидов Пояса, и всё обернулось против него. Затянувшаяся работа, нехватка то вычислительных мощностей, то оборудования, вечные перебои с энергией. Проект шёл без него, его давно подхватили другие люди и первый вычислитель стал не нужен. Теперь он получал только короткие новостные сводки, сухие односложные сообщения.
***
Он спешил как только мог. Уговаривал, добивался, буквально из-под земли достал маленький транспортник и нашёл пилота, согласившегося отвезти его на планету. Но ускорить корабль в полёте через космос не могло ничего. Он казался вечностью. Вечностью поменьше была поездка от космодрома до Института. Когда транспортник только приземлился, Жиль узнал новости — процесс начат, и он опаздывает к запуску на несколько часов. Гори оно всё огнём.
В Институте царила напряжённая тишина. Все глаза и уши были направлены к Солнцу и к цепи линз, ведущих массу Н к нему.
В приборный зал Жиль ворвался, не слушая возражений напуганной секретарши. С тех пор как он улетел, база кодов доступа не обновлялась, и сейчас он без проблем прошёл через заблокированную от незваных посетителей дверь.
В зале он почти сразу увидел их главного инженера. Тот стоял в стороне от остальных, нервно крутя что-то в руках и бросая взгляды то на экраны, то на других людей.
— Где она, где Жанна?
Карл отвёл взгляд и пробормотал что-то невнятное. Жилю хотелось встряхнуть его за плечи, закричать, чтобы этот слизняк хотя бы сейчас говорил прямо, но он сдержался — к ним шла Изабелла. «Стальная Изабо» — так называли её в Институте.
— Она улетела на Линзу-12, — проговорила она ледяным тоном, едва удостоив Жиля приветственным кивком головы. — Одна, несмотря на запрет.
— На каком корабле? — Он уже знал ответ до того, как они ответили, но всё же спрашивал, надеясь на чудо.
— На своём. — Губы Изабо изогнулись в лёгкой, издевательской улыбке. — На своей любимой «Лилии».
— Вы не дали ей челнок, — будь его воля, он задушил бы её прямо здесь, голыми руками.
«Лилия» была быстрой шлюпкой, но её скорость — ничто по сравнению с тем, как будет распространяться ударная волна. Один из скоростных челноков с вольфрамовой обшивкой выдержал бы её, но «Лилию» спалит дотла.
***
— Вам нельзя наружу, — попытался остановить его один из техников, но Жиль сбросил его руку с плеча и шагнул в шлюз.
Был почти полдень, но тусклый диск — ржавая монета — почти ничего не освещал.
Сейчас масса Н проходила первую линзу. Вторую. Третью. Ветер пробирал до костей, несмотря на непродуваемую куртку, но Жилю было плевать на холод. Так даже лучше — чувствовать боль. Шестая. Седьмая. Где-то сзади был Жан, но Жиль не оборачивался к нему, не хотел тратить ни одного взгляда. Он был здесь всё это время, мог сделать что угодно... мог ли? Жилю было проще думать, что да.
Десятая.
Он знал каждую строчку уравнений, согласно которым сейчас разгонялась масса Н и корректировался её курс. Так было проще — смотреть в небо и видеть его как цифры, потому что иначе перед глазами вставало лицо Жанны. Как она склоняется над панелью, короткие волосы, падающие на лоб, кажутся золотыми в красноватых лучах. Как она смотрит исподлобья на Солнце и беззвучно шепчет что-то, как будто молитву.
Она могла бы связаться с Институтом, но в эфире царила звенящая тишина, и Изабелла не давала приказа нарушить её. Показания приборов Линзы-11 были безупречны, а другого и не нужно. Какая мелочь — человеческая жизнь.
Двенадцатая.
Жиль закрыл глаза, как будто между ними не было полутора сотен миллионов километров и восьми мучительно долгих минут. Будто вспышка должна произойти сейчас.
— Может быть, она успела? — тихо спросил Жан. Голос его звучал так хрипло, как будто он не говорил с самого утра.
Жиль покачал головой. Он слишком хорошо знал и её, и свои расчёты. Она останется — осталась, теперь только в прошедшем времени, как это ни больно, — на своём посту до последнего, и нет ни шанса, что ударная волна будет меньше расчётной.
— Я должен был быть с ней, — слова были приговором самому себе. Кто-то будет говорить, что он ничего не смог бы сделать и ему не в чем себя винить, но Жиль понимал, что никогда себя не простит.
Солнце наконец вспыхнуло. Ему хотелось зажмуриться или отвернуться — опустить голову, чувствуя, как неподъёмным грузом ложится на плечи вина. Но он смотрел и смотрел на разгорающийся диск. До боли в глазах, до слёз, текущих по щекам. Это от яркого света, правда ведь? От ослепительного солнца можно плакать, это не стыдно. И можно никому не объяснять, чем так дорога была ему та, кто его зажгла.
Твоя улыбка ярче звёзд в космосе.
Твои глаза сияют, как кометы.
Ты — моё солнце, Жанна.
Ты — солнце.