Work Text:
Лес влагой после дождя шумит на солнце, с места, отряхнувшись от воды, срываются глупые птицы; с листьев, сверкая, летят капли. Волосы мокнут – от дождя скрывшись, идёт сейчас, медленно шаг за шагом реальность отпуская.
В каждом предложение должно быть подлежащие, заставляющее маленький мир вертеться вокруг него, но то мертво: насквозь пробито под тёмным гнилым ливнем. Хотелось бы, чтобы после тоже было солнце, но год за годом лишь тьма, даже в ярком свету не отпускающая.
Иногда стоит расслабиться. За деревянной маской грудь полностью ароматом цветов наполнить – иначе даже попытки собрать маленькую реальность бессмысленны.
Нельзя сказать, что в этом есть смысл: чакру почувствовав, за пеплом с фестиваля ушёл, птиц иногда пугая. Не знает, почему незамеченным остаётся, ведь чёрный плащ, алые облака и маска такая рыжая, что капли на ней слепят. Не знает, зачем вспомнил собственную белую лисью маску – спокойнее в ней.
Взгляд иногда чувствует и будто знает, что опасности нет, что реальность сейчас благосклонна. И влажный воздух и мокрая трава под ногами лишь мягко обнимают, назад не тянут. Иногда так хочется, глаза прикрыв, назад вернутся, всю кровь и боль за плащом спрятать, но нет такого плаща, что горы трупов собой прикроет. За ним пепел и смерть следуют, но на правое плечо одна птица к шее ближе срёт, а другая подальше садится, но не то, не другое волноваться не заставляет. Может судьба говорит, что искупление возможно – глупышка, большего и не скажешь.
Иногда домой возвращается – на кровь и разрушенные им могилы посмотреть. И сам себя обрывает: в гнили дома быть не может, лишь глупые ничтожные надежды и воспоминания.
Следует, кулаки иногда сжимая, останавливаясь, спину так пристально разглядывая, что самому стыдно становится, но это первый Акацки и единственный, наверное, что позволяет смотреть либо, оглупев, не замечает. И всё же чёрный ёжик и ярко-рыжий призрака напоминают, иногда разум подогревая – будто пред ним чакра вспыхивает. Вдруг хмыкает – на правом плече птицу замечает. Чакра светлая, в ней что-то родное теплится, ухмыльнуться заставляя – так вот кто за ним с ближайшего фестиваля увязался.
Забавный: свои глаза прикрыв – его использует: одежды морского бриза, пояс грязно-сиреневого, а на лице маску ощущает. Глупый-глупый джонин, совсем забыл, как АНБУ быть. Не нападает.
Паритет будто держат, почти шаг в шаг следуя, шея болеть начинает: так долго за фигурой наблюдает. И что-то в виске на секунду пульсирует, будто сам не свой себя оглядывает.
Знает его, чёрт. Так много о нём знает, что голову откидывая, рукой в волосы зарывшись, позвать хочет, ласково и тихо. Сухими губами имя пробует, а птица, на переростка воробья похожая, смотрит так внимательно, что голову повернув, в ответ разглядывает. Пернатая морду в бок наклоняет; забывшись, глазу за маской алым блеснуть позволяет. Той плевать – чем тупее создание, тем сложнее ему ужас техник осознать, вот где-то справа за деревьями в метрах восьми слишком умное.
На секунду замирает, внутри бьётся, глухим стеклом в органы впиваясь – алый алого замечает. В глазах сухо, после больно, а следом неясно. С чего руки на шее ощущает, как душат и кадык вжимают, перехватить пытается, ещё на пол минуты на месте застывая, отстаёт.
Что-то странное – несколько шагов делает, а за ним никто не следует, оглядывается: птица от резкости движения с места срывается. Красным снова сверкает – замечает. Шаг – корпусом полностью к преследователю – руку к груди прикладывает, как дышать показывает. И снова дёргается – полнейший идиот. Медленно губы облизывает – сухо.
Пернатая с чужого плеча срывается, сородичей вокруг спугивая, а на него смотрят и медленно-медленно руку поднимают – показывают. Не ясно что, алый глаз вращается, чужое поведение копируя, спустя минуту дающее возможность дышать.
Под ногами трава снова проминается – тропа заросшая, иногда проще сквозь пройти. Рассуждает, пойдут ли за ним – да. Путь красным запоминает, за тенью век и маски прячась. В темноте нет разницы сон или реальность, нет алых лун, рек крови, в ней всё по-забавному пусто – даже предложение не соберёшь. Подлежащие и точка. В его случае только последняя.
Представляет иногда, как в этой тьме одиночества нет: как рядом, в танец забирая, девочка кружится, каждым шагом белые всплески оставляя. И мальчик стоит и смотрит, не с враждебной осторожностью, как сейчас, не с виноватой тоской, как мог бы, вдруг сквозь маску увидев, а с нежностью, за раздражением скрывая. Этот придурок всегда так делал, думая, что никто не замечает, но, глубже взглянув, его обнять хотелось, ласково по волосам проведя. И сказать что-то, но слова никогда не приходили. Быть может, если бы они вдруг с неба в мозг свалились – открылся бы, перестав длинный путь разыгрывать, и следить бы закончил, любовно кружки оставляя. Хотя в гнилости любви нет, в ядрёном говне цветок уже не вырастит.
В отличие от преследуемого – о коряшки спотыкается, бессовестно-заворожённого взгляда не отрывая. Макушка чёрная, шагов не слышно, на призрака похож. Интересно, а был бы один мальчик в рыжем таким, если бы из мёртвых вернулся, всё зная? О клане, о его маленькой пронзённой любви, а крохотном мирке, потерявшем в нём всё. Хотел бы мир расколоть и выжечь? Это ведь в его крови. Даже так, будь это он, будь каждое движение кровью залитое осязаемым – обнять бы захотелось, уткнуться куда-нибудь.
Тактильный голод – отвратительная штука, сначала отрицаешь, себя не понимая, потом боишься, а далее уже плевать становится – любое прикосновение ищешь. А поцелуи, стоны, синяки от грубости незнакомых рук подарком кажутся, боль близости и разочарование – глотком свежего воздуха, что тут же с кашлем лёгкие покидает – разложение вокруг никуда не исчезают. Люди думают, что собаки к каждой руке ластятся, хвостом виляя. Идиоты.
Преследующий громче становится, страх теряя. А вдруг узнал? Как псина по запаху вычислил? Забавно бы вышло, только ничего уже не поменяет – всё готово: остались только твари с тремя, восемью и девятью хвостами, да глаза цвета фиолетовой бури забрать, и гнилость скроется за чистым сиянием вечной алой луны. Не распадётся и не исчезнет, просто задыхаться в ней более не придётся, боль исчезнет, а с ней... А есть ли смысл без боли? Хотя, к чему такие глупости – с подлежащим в предложении боли не будет, лишь тёплые касания, длинные разговоры, серебро скользящие сквозь пальцы, более ни чем не скрытые. Рассказы о звёздах, наконец более далёких, чем друг для друга люди на выдуманном крыльце.
Глаза открывает – образы слишком реальные засели – о дерево левым плечом бьётся, птиц и зайца рядом пугая. Боли нет, но язык прикусывает – когда творишь такое специально, куда проще ощущается, неловкости нет.
Шаг вправо – обходит, уже фьельд сквозь ветви наблюдая, лучи тягуче теплеют, тени тянутся всё дальше, воздух дождём уже не пахнет и свежесть медленно пропадает, будто к Суне следовал. Не нравится – маску снять хочется, но за спиной этому рады не будут. А может напротив? Война скоро, хотя Коноха раньше падёт, быть может это последний раз, когда так близко стоит. С себя, подрагивая, смеётся – жалкий-жалкий человечешка.
На месте застыть приходится – призрак о дерево бьётся и задумчиво поляну созерцает, где тени растут, пока солнце падает. Странный, ещё и смеётся, ни звука не издав, прежде чем дальше пойти.
Прогулку пока заканчивать – слишком много честности и слабости в ней рассыпал, да и плащ теперь отмывать, хорошо хоть не на голову. Свет, более ничем не прикрытый, сбивает, мир тише становится, заставляя щуриться. Каждым движением прогнившая реальность пытается в себе оставить, ветер и трава обнимают, а Какаши средь деревьев останавливается. Поворачивается, думать не желая, к лицу тянется.
Дрожь пробивает, ногти до крови пронзить ладони пытаются, пока сердце капитуляцию объявить желает, но ничего-ничего не выходит. Обито смотрит и шрамы красят, Обито смотрит и каждый вдох свободнее ощущается, Обито...
– Ну, привет, Бакаши?