Work Text:
Шерлоку были не под силу понимание социальных норм, устоев и правил базовой математики, азы которой он, даже будучи лучшим детективом во всём Лондоне, так и не смог освоить. Да и знаний о том, как собрать пятилетнего ребёнка в детский сад без помощи миссис Хадсон, у него, откровенно говоря, тоже не было. А она, как назло, со вчерашнего дня решила оставить Холмса один на один с маленькой Амелией. И Шерлок был абсолютно уверен: как только хозяйка переступит порог его квартиры, она горько пожалеет о своём решении.
Бардак в гостиной царил кромешный. Игрушки, книги, ноты, забытые чашки с остывшим чаем — всё перемешалось в хаотичном вихре. А шум стоял такой, что, казалось, уже разбудил пол-Бейкер-стрит, не дав её обитателям полноценно выспаться перед первым рабочим днём недели. И всё это безобразие носило одно имя — Амелия.
Девочка с острым носиком, веснушками и янтарными глазами, которые так не походили на холодные голубые глаза Холмса, но при этом смотрели на мир с той же цепкой внимательностью.
Амелия — именно так звали этого маленького гиперактивного дьяволёнка — взвалилась на плечи Шерлока случайно и совсем недавно. Он как обычно взялся за дело, которое Скотланд-Ярд не смог осилить без его помощи, захватил с собой Джона и начал поиски убийцы, жестоко расправлявшегося с жителями бедных районов, в частности — Ист-Энд, где уровень безработицы и бедности зашкаливал больше, чем где-либо в Лондоне.
При осмотре очередного дома, пропахшего сыростью и отчаянием, в поисках улик они и нашли девочку. Напуганную, заплаканную, прятавшуюся под продавленной кроватью уже несколько суток.
Амелия с рук Шерлока не слезала. То ли от парализующего страха, который никак не отпускал её после пережитого кошмара. То ли потому, что Холмс, сколько бы ни отрицал этого и ни спорил с Джоном, всё-таки притягивал к себе детей и каким-то невероятным образом заслуживал их доверие. Они ведь чувствуют, пока ещё маленькие и открытые миру, когда от незнакомого человека исходит добро и свет. Значит, и от Холмса повеяло тем же — тем, к чему и притянулась перепуганная девочка, ища защиты.
Так Амелия и оказалась на Бейкер-стрит, в квартире 221Б. Сначала — временно, как думал Шерлок. А потом, присмотревшись и позволив себе привязаться, слово «временно» само собой сменилось на «навсегда».
И на это окончательное решение повлиял один поздний вечер. Холмс только что доиграл ей колыбельную Шуберта на скрипке — тихую, убаюкивающую мелодию, которая, кажется, успокаивала их обоих. Он подошёл поправить одеяло, ожидая услышать привычное «доброй ночи», которое как всегда оставит без ответа. Холмс обычно ничего не отвечал, только тихонько улыбался уголком губ и молча тушил свет. Но Амелия, зевнув и прикрыв рот ладошкой, вдруг сказала:
— Доброй ночи, папа.
Она была такой маленькой в старом широком кресле тёмно-бордового бархата — помещалась в нём целиком, свернувшись калачиком. В другом месте она отказывалась спать, и Холмс понимал почему: напротив камина было намного теплее и уютнее, чем в прохладной спальне на скрипучей кровати.
Шерлок впервые услышал слово «папа», обращённое к нему от этой девочки. Сердце предательски ёкнуло. В горле образовался внезапный, сковывающий комок, который заставил чувствовать себя сейчас ещё более уязвимо и глупо, чем когда-либо прежде.
«Папа». Что-то тёплое, родное, настолько глубокое, что в душе появляется необъяснимая радость, как только слышишь это обращение к себе. «Папа» — это ответственность. Это осознание того, что ты справляешься. Что ты, оказывается, умеешь дарить тепло и заботу тем, кто в ней так сильно нуждается.
Тогда и пришло осознание: Амелия теперь на Бейкер-стрит останется надолго. Навсегда.
Только вот за таким ребёнком нужен постоянный контроль. Девочка была шустрой и часто лезла туда, куда не следует — этим она точно вся в Холмса. Да и не только в этом. У Амелии — острый носик, густые синие волосы по плечи, которые миссис Хадсон каждое утро заплетает в два тугих хвостика. Только веснушки да янтарные глаза отличали её от Шерлока. Поэтому, когда некоторое время он брал её с собой на расследования, Лестрейд только и повторял: выглядит как родная. И все вокруг так думали. И это было хорошо. Посторонним не стоило знать правду — пошли бы неприятные разговоры о происхождении Амелии, о том, к какому слою общества она принадлежит на самом деле. А чтобы маленький ребёнок подвергался осуждению, Шерлок уж точно не хотел. Тем более — его ребёнок. Девочка не заслужила этого после того, что пережила.
Сейчас Холмс пытался как можно скорее переодеть дочку и успеть на поезд в другой город, пока тот ещё не отправился в путь. Аристократов в последнее время погибало больше обычного — работы накопилось слишком много перед самым Рождеством и это не совсем играло на пользу. Шерлок любил загруженность, запутанность дел, загадки. Он ведь жил этим. Только совмещать такое с отцовством невероятно трудно. А уж не забыть забрать ребёнка из детского сада — тем более.
Детские сады в Великобритании открылись совсем недавно, но уже пользовались особой известностью. Вокруг них кипели споры: одни родители считали их благом, другие — излишним немецким влиянием на британское воспитание. Шерлок к этим дискуссиям относился с обычным своим безразличием — ровно до того момента, пока вопрос не коснулся его лично.
Он до последнего не хотел отдавать дочь сюда. Идея запихнуть Амелию в душное помещение с двадцатью другими детьми, под присмотр чужих людей, казалась ему абсурдной. Она и без того достаточно натерпелась в своей короткой жизни. Зачем лишать её ещё и свободы, пусть даже во благо социализации?
Но Майкрофт думал иначе.
Холмс-старший, который уже успел привыкнуть к роли серого кардинала британского правительства, совершенно не одобрял идею брата таскать маленькую девочку с собой на расследования. Он выражал своё недовольство с обычной для себя вежливой, но ледяной твёрдостью — в письмах, по телефону, при личных встречах. За младшим Холмсом и самим нужен был глаз да глаз, а тут ещё и пятилетний ребёнок, найденный и выросший в трущобах. Что у неё на уме? Какими были её родители? Неизвестно. Слишком большую ответственность Шерлок брал на себя — и, по мнению Майкрофта, совершенно напрасно.
— Ты не нянька, — говорил он, отпивая чай из тонкой фарфоровой чашки. — И уж точно не образец стабильности. Что ты можешь дать этому ребёнку?
— Себя, — коротко отвечал Шерлок.
И Майкрофт замолкал. Потому что спорить с этим было бесполезно.
Мнение старшего младшего не волновало. Шерлок не привык спрашивать разрешения. Он принял решение — и этого было достаточно. Амелия остаётся с ним. Вопросы о её происхождении, будущем, образовании — всё это вторично. Она будет расти на Бейкер-стрит, слушать его скрипку по вечерам и, если повезёт, не перерастёт в очередного социопата.
Майкрофту ничего не оставалось делать, кроме как смириться.
А через время он даже подключился к помощи.
Это случилось не сразу. Сначала старший Холмс держался отстранённо, наблюдал издалека, делал свои выводы. Но Амелия, эта маленькая, смешная девочка с острым носиком и вечно растрёпанными хвостиками, каким-то невероятным образом умудрилась докопаться и до его сердца. Которое, как оказалось, у Холмсов всё-таки было. Просто спрятано очень глубоко.
Она не лезла с вопросами. Не требовала внимания. Не пыталась ему понравиться. Просто однажды, когда Майкрофт заехал на Бейкер-стрит по делам, Амелия молча протянула ему нарисованный ею цветок — кривой, ярко-красный, с зелёной палкой вместо стебля.
— Это тебе, дядя Майк, — сказала она и убежала играть.
Майкрофт тогда долго смотрел на этот рисунок, не зная, куда его деть. В конце концов положил в нагрудный карман пиджака — туда, где обычно носил запасную ручку и пропуск в Даунинг-стрит.
Рисунок пролежал там три дня.
С тех пор Майкрофт начал интересоваться делами племянницы. Как она питается? Хватает ли ей тёплой одежды? Не пора ли сменить обувь? Он покупал ей книги — слишком сложные для её возраста, игрушки — слишком дорогие для её положения, водил в театры и музеи, когда Шерлок бывал занят. Амелия называла его «дядя Майк» и ни капли не боялась, в отличие от большинства взрослых, которые при виде старшего Холмса начинали нервно сглатывать.
Именно Майкрофт настоял на детском саде.
— Ей нужно общаться с ровесниками, — заявил он однажды, когда Шерлок в очередной раз пришёл к нему с синяком под глазом и рассказом о погоне через весь Лондон. — Ты не сможешь дать ей нормальное детство.
— А ты сможешь? — огрызнулся Шерлок.
— Я хотя бы не таскаю её на места преступлений.
Спор был долгим. Майкрофт приводил доводы о социализации, о необходимости режима, о том, что Амелия должна учиться общаться с другими детьми, а не только с полицейскими и свидетелями убийств. Шерлок возражал: «Она умнее этих детей», «Ей будет скучно», «Они будут над ней смеяться».
В итоге сошлись на компромиссе. Выбор стоял между Фрёбелевским садом и академическим. Первый делал упор на игры, творчество и свободное развитие. Второй — на раннее обучение письму, счёту и чтению. Майкрофт, конечно, настаивал на втором — его амбиции простирались далеко. Но Шерлок, в который раз проявив неожиданную для себя мягкость, выбрал первое.
— Она успеет начитаться, — сказал он. — Пусть сначала научится быть ребёнком.
Майкрофт был против. Он вообще был против многого, что касалось воспитания Амелии. Но с горем пополам согласился — потому что спорить с братом, когда тот упёрся, было бесполезно.
Теперь Майкрофт оплачивал детский сад — и делал это с таким размахом, что Шерлок порой фыркал и закатывал глаза. Самая лучшая группа, самые дорогие игрушки, дополнительные занятия с логопедом — старший Холмс не скупился. И, конечно, баловал племянницу настолько, что та потихоньку начинала привыкать к роскоши.
— Ты портишь её, — ворчал Шерлок, видя очередную обновку на Амелии — новое платье с оборками.
— Я обеспечиваю ей достойное будущее, — парировал Майкрофт. — В отличие от некоторых, кто учит её различать виды ножевых ранений в пять лет.
— Это полезный навык, — хмыкал Шерлок.
Майкрофт только вздыхал, закатывая глаза — так же, как это делал его младший брат. Всё-таки родная кровь.
Шерлок посадил Амелию на низкую деревянную скамейку и подошёл к её ярко-красному шкафчику, на дверце которого черным фломастером был нарисован олененок. Достал сменную обувь — красные босоножки на липучках, очередной подарок Майкрофта, который частенько любил баловать свою племянницу. В раздевалке было тихо, но за скрипучей дверью доносились приглушённые детские голоса из игровой, где уже давным-давно собралась младшая группа. Амелия снова последняя. К этому уже все привыкли. Вовремя привести её никогда не получалось.
— Паааапа, — протянула она, довольная, сидя на скамейке и болтая ногами. В этом «папа» слышалось что-то требовательное, но при этом удивительно нежное.
— Подбородок вверх, — попросил Шерлок, и дочь тут же послушалась, вздёрнув подбородок и надув губки. Холмс присел на корточки, чтобы было удобнее, и начал стягивать с неё шарф, варежки, расстёгивать пуговицы на белой шубке — уже подарке Джона и Мэри, которые позаботились о том, чтобы Амелия не мерзла в холодную суровую зиму. — Пораньше не заберу, — со вздохом признался Шерлок и отвел взгляд, сам не радуясь тому, как складываются обстоятельства.
— А дядя Майк? — с надеждой спросила Амелия.
— Занят.
— Мэри?
— В другом городе.
— Джон? — голос девочки становился всё тише.
— Едет со мной.
Амелия тяжело вздохнула и отвернулась. К такому ответу она уже давно привыкла. Шерлок всегда забирал её самой последней. Иначе не получалось — работа, постоянные расследования, убийства, погони. А подключать к помощи брата или Мэри с Джоном он не хотел — они и так делали для них слишком много, и Холмсу порой становилось неловко от осознания этой чужой заботы.
— Я тоже хочу поехать на рассъебдование! — воскликнула девочка, с трудом выговорив сложное слово.
— Эми, не ной, — попросил детектив, застёгивая ей босоножки. — Майкрофт мне шею свернёт за очередное совместное расследование.
Он фыркнул, вспоминая, как долго Холмс старший читал ему нотации после того, как Амелия в красках рассказала ему об убитом аристократе возле озера, о количестве ножевых ранений на его груди и о погони за убийцей с пистолетом по улицам Джайлс-Крик. Девочка была в восторге. Майкрофт — в ужасе.
— Общайся с живыми сверстниками, а не с мёртвыми богачами, — наставительно добавил Шерлок, хотя сам прекрасно понимал, что его просьба вряд ли будет услышана.
— Они скучные и глупые! — фыркнула Амелия и скрестила руки на груди. — Не хочу с ними общаться.
Шерлок усмехнулся и закатил глаза, уже открыв рот, чтобы ответить, но вдруг скрипнула дверь комнаты слева и детектив тут же отвлекся на нее.
Из игровой вышел Уильям — видимо, заинтересовался шумом в раздевалке или в очередной раз дожидался вечно опаздывающих Холмсов. С Мориарти детектив познакомился на борту «Ноатика», раскрыл с ним дело в поезде, а потом, при стечении обстоятельств, его дочь попала именно в его группу. Совпадение? Шерлок не верил в совпадения, но это было приятным сюрпризом. Он доверял Уильяму. И был спокоен каждый раз, когда оставлял Амелию. Мориарти обладал редким даром: дети его любили, и он никогда не повышал голос, не унижал, не наказывал жестоко. Наблюдательность, терпение, внимательность к мелочам — то, что ценили в нём и дети, и родители. Холмс не знал профессионала своего дела лучше Уильяма. По интеллекту они были абсолютно равны.
— Амелия, здравствуй, — приветливо улыбнулся Уильям. В его голосе не было той дежурной бодрости, которой обычно грешат воспитатели, — только искренняя теплота. — А мы тебя уже заждались. И вас, мистер Холмс.
— Лиам, рад тебя видеть, — Шерлок, несмотря на тяжёлую усталость, которая, казалось, въелась в каждую клетку тела, всё же улыбнулся в ответ. Коротко, уголками губ, но вполне искренне.
— Здравствуйте! — воскликнула Амелия и тут же, забыв о недавней обиде на отца, подбежала к воспитателю, обхватив его за талию. Крепко. Доверчиво.
Мориарти привык к таким проявлениям привязанности — дети его обожали, и он умел с этим работать. Спокойно, без лишней сентиментальности, но всегда с теплом. Холмс — пока нет. Он всё ещё удивлялся, когда видел, как дочь, которая ещё пару месяцев назад шарахалась от любого прикосновения, сама тянется к кому-то, кроме него.
Амелия при первой встрече боялась всех. Ни с кем не разговаривала, молчала, сжималась в комок, стоило кому-то постороннему приблизиться. Даже на вопросы Шерлока не отвечала — просто сидела у него на руках, вцепившись мёртвой хваткой в лацканы его пальто.
Прошел месяц, прежде чем она начала разговаривать с близкими. Ещё две недели — прежде чем впервые улыбнулась миссис Хадсон. Но на руки по-прежнему лезла только к Холмсу.
А когда пошла в детский сад, объятия заслужил и Уильям. Сам того не ожидая.
С тех пор этот ритуал повторялся каждое утро.
Мориарти обнял девочку в ответ, мягко погладив по макушке. Хвостики сегодня были кривыми, растрёпанными, торчали в разные стороны, а одна прядь и вовсе выбилась и лезла Амелии в глаза. Сразу стало ясно: собирала ребёнка явно не миссис Хадсон. Уильям с усмешкой поднял взгляд на Шерлока. Тот понял всё без слов — неловко почесал затылок, на секунду почувствовав себя мальчишкой, которого застали за чем-то нелепым.
— Она позавтракает, и я её переплету, — успокоил Мориарти. Без тени укора, обычным деловым тоном.
Шерлок благодарно кивнул. Потому что «спасибо» застряло где-то в горле, показалось слишком личным, слишком интимным для этой утренней суеты.
— А папа меня опять позже всех заберёт! — вдруг пожаловалась Амелия, отстранившись от Уильяма и обиженно надув губы.
Шерлок досадливо сжал переносицу:
— Амелия…
— Значит, снова будем играть в шахматы, — мягко перебил Мориарти, снова погладив девочку по голове. — Если всю кашу сейчас съешь, конечно.
— А если нет? — Амелия прищурилась, испытывая границы дозволенного.
— Тогда будем заниматься математикой, — с той же лёгкой, спокойной улыбкой ответил Уильям.
— Фу! Лучше уж кашу! — Амелия передёрнулась с такой гримасой, будто речь шла не о манной каше, а о пытке средневековой инквизиции.
Шерлок не сдержал усмешки. С математикой, похоже, проблемы будут и у дочери. Прямо как у него. Ещё одна приятная схожесть, от которой тепло само собой разливалось в груди. Он переглянулся с Уильямом — на лице Мориарти играла та же понимающая улыбка.
— До вечера, Эми, — сказал Холмс, расправляя руки.
Девочка подбежала к отцу и крепко обняла его на прощание.
— Хотя бы сегодня игрушки на полу не обводи, бога ради, — тихо попросил Шерлок.
— Ну я же раскрываю преступление!
— Ты создаешь преступление. Я таких по тюрьмам сажаю.
— Не обманывай! Это дядя Лестрейд делает!
— Лиам, — Шерлок направил взгляд на воспитателя, намекая на поддержку.
— Я за этим прослежу, — усмехнулся Уильям, прислонившись спиной к стене. — Беги кушать, пока совсем не остыло.
Амелия помахала папе на прощание и довольная убежала в группу. Шерлок уже собрался уходить — до поезда оставалось двадцать минут, и нужно было торопиться. Но в этот момент Уильям остановил его.
— Мистер Холмс, задержитесь ненадолго. Нужно поговорить.
И Шерлок напрягся.
Он ненавидел эту фразу больше, чем какую-либо ещё. Она звучала как приговор — без права на апелляцию, без возможности подготовиться. Из-за неё в голове можно перебрать столько отрицательных вариантов развития событий, что с ума сойдёшь, а рациональное мышление, его главное оружие, даёт сбой за сбоем.
Что случилось на этот раз?
Амелия ударила кого-то из детей? Сломала игрушку? Устроила скандал на ровном месте? Или что-то хуже — с ней самой что-то случилось, пока Шерлок гонялся за убийцами в другой части Лондона, думая, что здесь, в тишине фрёбелевского сада, всё в полном порядке. Он уже прокручивал в голове десятки сценариев, и каждый был хуже предыдущего.
Сердце ухнуло куда-то вниз, под рёбра, и забилось в странном, непривычном ритме. Шерлок не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько уязвимым. Даже на опасных заданиях, когда пули свистели над ухом, он сохранял холодную голову. А сейчас — колени стали ватными, ладони — влажными. И всё из-за одного предложения.
— Что-то не так? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Ничего не вышло. В голосе прорезалась хрипотца — та самая, которая появлялась только в моменты настоящего волнения. Шерлок ненавидел себя за эту слабость, но ничего не мог с собой поделать.
Мориарти закрыл дверь в игровую — мягко, почти бесшумно, но этот короткий щелчок замка прозвучал в тишине раздевалки как точка невозврата. Уильям повернулся к Шерлоку, сделал шаг, потом ещё один. Остановился в опасной близости — той самой, где обычно заканчивается личное пространство и начинается нечто иное.
А затем вдруг провёл большим пальцем по скуле Холмса.
Жест был лёгким, почти невесомым, но Шерлок вздрогнул так, будто его ударило током. Он не ожидал. Не предусмотрел. Не просчитал этот вариант развития событий, а ведь он всегда, чёрт возьми, просчитывал всё наперёд. Но не сейчас.
Сейчас он стоял истуканом, чувствуя, как грубая кожа пальца Уильяма скользит по его скуле, стирая полоску засохшей пены для бритья — ту самую, которую Шерлок, поглощённый утренней суетой, даже не заметил. Не проверил себя. Странная, несвойственная ему рассеянность. Отцовство меняло его больше, чем он готов был признать. Оно делало его… человечнее. И это пугало сильнее любого убийцы.
Палец Уильяма замер на мгновение у самой челюсти, и Шерлок почувствовал, как под этой точкой соприкосновения начинает пульсировать кровь. Он не мог объяснить эту реакцию. Не привык к таким прикосновениям. Не привык, чтобы кто-то заботился о нём так — тихо, без лишних слов, без ожидания благодарности.
— Выглядишь уставшим, — тихо сказал Уильям, и его пальцы, только что скользившие по скуле, аккуратно взяли Шерлока за подбородок, чуть приподнимая его лицо. Голос звучал ровно, без тени жалости, но с таким теплом, от которого хотелось закрыть глаза и просто слушать. — Работы много?
— Не думал, что быть отцом настолько тяжело, — Шерлок криво усмехнулся, стараясь не показывать, как сильно его задевает этот простой, почти бытовой жест. — О чём хотел поговорить?
Он не отдёрнул голову. Не сделал шаг назад. Остался стоять на месте, и это было самым красноречивым ответом из всех возможных.
Наедине Мориарти всегда обращался к нему иначе. Проще. Без этой дурацкой формальности «мистер Холмс», которая в присутствии посторонних звучала так естественно, а между ними — как фальшивая нота. Без «Вы», от которого веяло холодом и дистанцией. Наедине он говорил «ты». Называл по имени. И Шерлок, который терпеть не мог фамильярность и ненавидел, когда кто-то вторгался в его личное пространство, вдруг обнаружил, что не против. Что ему даже нравится, когда Уильям произносит «Шерлок» этим своим тихим, вкрадчивым голосом.
От этого по телу разливалась странная, непривычная дрожь. Не та, что бывает от холода или страха, а другая — тёплая, почти сладкая, от которой перехватывало дыхание и сами собой разжимались пальцы. А с губ сама собой срывалась улыбка. Глупая, неконтролируемая, которую Шерлок не мог объяснить и ненавидел за это.
— Амелия на прошлой неделе уснула на полу возле двери игровой, — начал Уильям, скрещивая руки на груди. Голос его звучал ровно, без тени упрёка, но от этого каждое слово врезалось ещё глубже. — Пока ждала тебя. Закатила скандал, когда я попытался переложить её в спальню.
Шерлок напрягся. Вся расслабленность, которая ещё секунду назад согревала его изнутри, исчезла в одно мгновение, будто кто-то щёлкнул выключателем. Он почувствовал, как холодеют кончики пальцев, как где-то в груди разливается тяжёлая, противная тяжесть.
Миссис Хадсон ничего ему не говорила. Ни слова. Ни намёка. А ведь он остался тогда в другом городе на ночь — нашёл свидетеля, допросил его, составил хронологию убийства. И даже не предупредил Амелию. Просто исчез на сутки, уверенный, что здесь, в этом тихом, безопасном месте, всё в порядке.
— Боялась, что за ней никто не придёт? — спросил Холмс, и голос его прозвучал глухо, будто из-под толщи воды.
— И что её бросили, — тихо добавил Уильям.
Шерлоку стало не по себе. Не просто неловко — мерзко. По-настоящему, физически мерзко. Он сжал губы в тонкую линию, чувствуя, как в горле снова встаёт комок — тот самый, дурацкий, предательский, который появлялся только в самые неподходящие моменты.
Он смотрел на Уильяма и думал о том, что этот человек видит его насквозь. Видит его провалы, его ошибки, его вечную гонку за правдой, которая отнимает время у тех, кто ждёт. И ничего не требует взамен. Просто констатирует факты.
— Сколько бы ты ни давал таким детям внимания, — продолжил Мориарти, и в голосе его не было осуждения. Только правда. Твёрдая, как камень. — Они всё равно будут бояться. Это не лечится за месяц.
— Да я понимаю, Лиам, — Шерлок раздражённо провёл рукой по волосам, взлохматив и без того непослушные кудри. — Но я не могу контролировать время расследований.
Он сказал это жёстче, чем планировал. В голосе прорезались металлические нотки — защитная реакция, старая привычка огрызаться, когда правда бьёт слишком больно. Но Уильям даже не дрогнул. Просто смотрел на него тем своим спокойным, выжидающим взглядом, который, казалось, проникал прямо в душу.
— Я этого и не прошу, — сказал он. — Я прошу только не делать вид, что это не имеет значения. Она ждёт. И не жалуется. И это хуже, чем если бы она плакала.
Шерлок молчал. Потому что сказать было нечего. Уильям был прав — абсолютно, неопровержимо прав. Амелия никогда не плакала, когда он уезжал. Не устраивала истерик, не требовала остаться, не цеплялась за его пальто. Просто смотрела в спину своими янтарными глазами и верила, что он вернётся. Верила, даже когда он возвращался позже обещанного. Даже когда не возвращался вовсе.
— И что ты предлагаешь? — спросил Холмс наконец, и голос его звучал уже не раздражённо, а устало. Почти смирённо.
— Не забывать, что в первую очередь ты не только детектив, но и отец, — Уильям отлепился от стены и сделал шаг к столу, к той самой вазе, которая стояла на краю, прикрытая стопкой цветных детских рисунков. Он потянулся к ней и ловким, почти изящным движением достал из воды свежую фрезию — белую, хрупкую, с каплями воды на нежных лепестках. — И иногда стоит выделять себе хотя бы один день в неделю, чтобы просто отдохнуть.
Он протянул цветок Шерлоку. Не предлагая — отдавая.
Холмс принял его. Пальцы сомкнулись на прохладном, влажном стебле, и он почувствовал, как напряжение, которое сжимало грудь железным обручем, начинает отпускать. Не сразу. Не полностью. Но какой-то невидимый механизм внутри щёлкнул, и воздух стал легче.
— Не хочешь один из таких выходных провести со мной? — спросил Шерлок, и голос его прозвучал ровнее, чем он ожидал.
Он смотрел прямо на Уильяма — без привычного высокомерия, без защитной холодности в глазах. Просто смотрел и ждал. Как будто от этого ответа зависело больше, чем просто согласие или отказ.
Мориарти удивился — это было заметно по тому, как дрогнули его брови, как на долю секунды замерло дыхание. А потом он слегка засмущался. Совсем чуть-чуть — достаточно, чтобы Шерлок заметил лёгкий румянец, проступивший на скулах. Достаточно, чтобы почувствовать, как внутри разливается что-то тёплое и победоносное.
— Свидание, значит? — Уильям усмехнулся, прищурившись. В голосе его звучала игривость, но глаза смотрели серьёзно. — В обмен на что?
— До конца месяца буду забирать Амелию в пять, — сказал Шерлок, и это прозвучало не как обещание, а как клятва.
Он не торговался. Не предлагал сделку. Он просто говорил правду — ту самую, которую редко кому показывал.
Уильям смотрел на него долгих несколько секунд. В раздевалке было тихо — только из-за двери доносились приглушённые детские голоса. Где-то за окном шумел Лондон, привычный, серый, равнодушный. Но здесь, в этом маленьком пространстве, пахнущем мелками и детским кремом, время будто остановилось.
— Я подумаю до вечера, — сказал наконец Мориарти.
Он улыбнулся — той самой улыбкой, краешком губ, от которой у Шерлока перехватывало дыхание. Подмигнул на прощание — легко, почти небрежно, будто они только что обсуждали погоду, а не возможность провести выходные вместе. И, развернувшись, пошёл к двери игровой.
— И поспешите на поезд, мистер Холмс, — бросил он через плечо, и в голосе его слышалась та самая нотка — тёплая, почти ласковая, от которой хотелось улыбаться.
Дверь закрылась.
Шерлок остался стоять посреди раздевалки, чувствуя, как бешено колотится сердце. Он сжал в руке фрезию — хрупкий белый цветок, который всё ещё хранил прохладу утра, — и медленно выдохнул.
— Идиот, — сказал он сам себе. — Ты идиот.