Экзорцизм

by Avt0R

Summary:

Молодая девушка, путешествующая с целью розыска непутёвых друзей, останавливается переждать грозу в доме немолодого одиноко живущего мужчины. И здесь тоже сгущаются тучи.

Notes:

Написано в подарок ко дню рождения Рихарде Лем, главному в моей жизни любителю жанров триллеров и ужасов.
Два человека, читая это, вспомнили "Психо" Хичкока. Да, разумеется, "Психо" было одним из источников вдохновения (в конце концов, это классика, это знать надо), но даже не главным, и это ни в коем случае не фанфик по "Психо".

После более громкого и настойчивого стука за дверью всё же явственно послышались шаги – значит, не зря. Эми было неловко так барабанить в дверь, всякий раз приходилось уговаривать себя на этот шаг, приводить неопровержимые доводы – например, что проверено неоднократно горьким опытом, деликатного стука отсыпающийся после гулянки Эш попросту не услышит, так же как Кэт не услышит его сквозь включенный на полную громкость музон. И также однократного деликатного стука можно не услышать в этом небольшом, старом, имеющем очень запущенный вид доме, если находиться где-нибудь в дальней его комнате. Быть может, мелькнувший в окнах свет ей с дороги просто почудился, но по различным признакам дом не кажется необитаемым, как минимум, тут за одно лето всё заросло б бурьяном. Уж что бурьян тут растёт будь здоров, она по дороге убедилась. В любом случае, если б она проделала этот путь чтоб повернуть назад и ждать у машины невесть чего – учитывая, что за два часа ей не встретилось больше ни одной машины, сколько пришлось бы ждать? – это было бы слишком глупо и слишком несправедливо. Ещё глупее и несправедливее, чем вся эта ситуация до сих пор.

Дверь приоткрылась и на пороге возник немолодой джентльмен – а иначе тут не выразишься. Длинный, как жердь, и худощавый почти в той же степени, тёмные волосы аккуратно зачёсаны, бледное вытянутое лицо гладко выбрито, одет в поношенный старомодный костюм… кто ходит в костюме в собственном доме, явно не ожидая гостей? Ты б ещё галстук-бабочку, блин, нацепил! Перед подобным чопорным видом Эми стало даже немного неловко за свои голые плечи и шорты всего лишь до середины бедра. Так, самую малость – не в монашеской рясе же ей ехать в такую духоту. Планов наносить визиты индивидам, застрявшим в прошлом веке, не строила.

– Здрасьте, - она улыбнулась, как она надеялась, самой располагающей своей улыбкой, - извините, что беспокою, но у вас есть стационарный телефон? Или хотя бы возможность зарядить сотовый… хотя честно говоря, ловит тут паршиво… я заглохла на подъёме на ваш холм…

Джентльмен бросил взгляд ей за плечо, туда, куда кивнула её хорошенькая белокурая головка, и конечно же, сразу заметил некую чужеродную деталь в окружающем ландшафте – ярко-зелёное пятно недалеко от свёртка к одиноко стоящему дому, трава и деревья такими не бывают.

– У вас кончился бензин, юная леди?

– Едва ли, в ***вилле^[1] я заправилась под завязку. Скорее, двигатель. Он и до этого барахлил на подъёмах. В ***вилле я заворачивала в мастерскую, но похоже, эти бездельники для виду поколупались и просто нагрели меня на 200 долларов. И возможно, спустило правое переднее колесо. Не уверена, но его вид мне не нравится.

– Что ж, юная леди, в таком случае могу предложить только вместе дотолкать вашу машину до сарая, - он, выйдя на крыльцо, указал рукой на упомянутый сарай слева от дома, к которому вела ещё заметная в невысокой траве колея, - в нём у моего покойного батюшки была автомастерская, и завтра, если Господь будет милостив, мы попробуем разобраться с вашим двигателем. Я немного помогал отцу, хотя, разумеется, это было много лет назад и…

– Завтра? – тёмные глаза девушки расширились нельзя сказать чтоб сразу от ужаса, скорее от сильного удивления, - мистер…

– Хирш, Ховард Хирш, - мистер прикрыл дверь и поспешно сошёл с крыльца, Эми ничего не оставалось, кроме как последовать за ним, - посмотрите сами, - он махнул рукой влево, в сторону стремительно темнеющего небосклона, - максимум через час здесь будет такое светопреставление, что оставаться в это время на дороге – чистое самоубийство, а уж пытаться продолжать путь… Господи помилуй.

Эми посмотрела и вздрогнула – действительно господи помилуй. А ведь слышала прогноз… но надеялась опередить непогоду. И вероятно, ей бы удалось, не заглохни проклятая колымага именно здесь, согласно этому прогнозу, циклон обещал тут задержаться.

– Чёрт бы побрал этих ремонтников!

Длинноногий мистер Хирш, несколько опередивший её быстрым шагом, обернулся, голос его был полон укоризны:

– Как вы можете так осквернять свой язык…

У Эми на языке вертелось «чувак, я это ещё и не так могу», но она сдержалась – зачем раздражать человека, которого сама же попросила о помощи, тем более когда другой помощи на горизонте не предвидится.

– …не следует призывать дьявола на ближнего своего, даже в шутку. Он и без того всегда рядом.

«Верующий… во свезло, блин. Хотя чему удивляться? В таких ебенях какие развлечения, кроме церкви».

Ещё пока они шли по полого спускающейся колее, идущей от дороги к дому Хирша, ветер разбесился настолько, что порой приходилось идти зажмурившись – вся пыль и труха со всех окрестных дорог и пустырей была в воздухе и немилосердно секла голую кожу, вдали угрожающе грохотало, а когда они дошли до машины, над холмом слева сверкнула молния, как показалось Эми, она ударила прямо в холм. Это было слишком близко. Ближе, чем она когда-нибудь видела молнию. Буря вокруг бушевала так, что она вынуждена была сразу признать – без мистера Хирша, даже если б и хватило сил в одиночку куда-то катить машину, она была б полностью дезориентирована в этой безумной пылевой круговерти. Небо стремительно темнело, словно уже наступил поздний вечер, хотя по представлениям Эми, должно быть около 5 часов вечера. Когда они закрывали сарай, заматывая ручки цепью, чтоб ветер не распахивал двери, в землю вокруг и в их усталые спины ударили первые холодные и злые, как гвозди, капли дождя, а когда они наконец скрылись за дверью дома – успели услышать, как снаружи хлынул ливень. Эми невольно поёжилась, осознав, что ещё немного – и её словно окатило бы огромным ушатом ледяной воды. Даже не так, окатить – действие конечное, каким бы ни был тот ушат, но не бесконечный, а судя по шуму снаружи, ливень только набирал силу.

В небольшой прихожей царил мрак – окон не было. Не было их и в гостиной, куда они прошли далее, но были в кухне, виднеющейся через большой арочный проём слева, куда сразу проследовал мистер Хирш. По стёклам снаружи лились сплошные бурлящие потоки воды, и когда грохотал гром, казалось, что они вздрагивали, тихонько угрожающе дребезжа. Эми остановилась у входа, неуверенно озираясь и зябко поводя плечами. Она не успела замёрзнуть, толком даже не успела промокнуть, но успела подумать – что если этот дом действительно оказался б необитаемым. А теперь подумала – можно назвать обитаемым, но можно ли жилым? Скудное освещение – возможно, в погожий день сколько-то света с кухни сюда попадало, но едва ли этого было достаточно, а сейчас в простой трёхрожковой люстре горело только две лампочки, наверное, самые слабые, какие бывают, и скудная обстановка – обеденный стол, стулья вокруг него, два кресла у камина, что в стене напротив арки, да что-то вроде комода у дальней стены. При этом только кресла, насколько можно судить в полумраке, выглядят сравнительно неплохо, на них даже накидки с когда-то пышной, теперь поредевшей бахромой, а стол и стулья – тяжеловесные, грубые изделия, ничем не окрашенные, разве что потемневшие от времени. Наверное, таков же и комод. Ни одной картины на стенах, только распятье над камином. Никаких книг, только на каминной полке и на комоде лежат стопки каких-то журналов с заворачивающимися спиралькой листами. Эми казалось, что невозможно представить гостиную без книг, даже у Викки, сроду не читавшей ничего кроме состава блюд и косметики, была целая книжная полка-вертушка – потому что это красиво. И однако же здесь ни книжного шкафа, ни хотя бы полки.

Мистер Хирш вернулся с кухни с двумя большими испускающими пар чашками.

– Присаживайтесь, мисс… Мисс? Ведь вы не замужем?

– Нет, что вы, - она рассмеялась, - Барнетт, Эми Барнетт. По правде, это так неловко, мне не хотелось бы стеснять вашу семью…

Здесь стоит, потому что где ж ещё это сделать, немного описать нашу героиню. Эми Барнетт недавно исполнилось 22 года, она была высокой, фигуристой, слегка загорелой, а может – кожа казалась темнее из-за светлых волос. Блонд, правда, не был её родным цветом, что явствовало по слегка отросшим корням и тёмным бровям, глаза же, хоть это в скупом электрическом свете и сложно было оценить, были тёплого чайного цвета. Она обладала от природы густыми ресницами и пухлыми чувственными губами, и умела с помощью косметики подчеркнуть свои достоинства, а не испортить. Мистер Хирш, тем временем занявший место за столом, улыбнулся неловко и ободряюще.

– Вы не стесните, я живу один. Вот уже три года, с тех пор, как матушка заняла своё место рядом с батюшкой на погосте.

– Ох, соболезную… - она, потоптавшись, села и нерешительно коснулась ручки чашки, - вам, должно быть, очень одиноко.

Он обхватил чашку руками, словно грел их, а может, это так и было, она отметила, что у него длинные кисти, длинные пальцы – кажется, про такое говорят «руки музыканта», хотя все знакомые лично ей музыканты подобным похвастаться не могли. Да и ничего вроде пианино в гостиной тоже не наблюдается.

– Да, бывает тяжело. Но нельзя сказать, что матушка полностью покинула меня. Умирая, она говорила: «Знай, и на небесах я буду помнить и любить тебя, мой мальчик, я буду присматривать за тобой, направлять тебя, для чего же ещё нужны матери?». Это правда, она всегда была такой, моя мама – здесь всё держалось ею после смерти отца, и теперь не проходит ночи, чтоб я не видел её во сне, она продолжает быть моей опорой, моим советчиком… Вы верите, мисс Барнетт, что умершие могут не покидать нас после смерти?

Большие карие глаза девушки невольно расширились в лёгком испуге.

– Вы имеете в виду призраков или что-то подобное?

Хозяин дома сделал первый мелкий глоток из своей чашки – как невольно подумалось Эми, словно это он впервые был в незнакомом доме. Сидит прямо, как аршин проглотил – ни дать ни взять новичок на первом собеседовании. Вероятно, у него не так уж часто бывают гости. Она отпила тоже – чтоб не обижать старика, давшего приют ей и её машине, и потому что вполне естественно выпить горячего чаю в такую погоду, даже если и не успела промокнуть до нитки. Ей тут же стало неловко за слово «старик», пусть и сказанное мысленно, но честно говоря, когда тебе чуть за 20, с мужчинами этой возрастной категории непонятно, как быть. Он не какая-нибудь дряхлая развалина, конечно, и если в его волосах есть седина, то вряд ли её много, но всё же видно, ну… Когда тебе чуть за 20, мужчины для тебя это те, кто до 40. Но старики-то – это что-то более сморщенное, чей природный цвет волос уже сложнее угадать, чья походка менее твёрда, а плечи более сутулы. Обидно должно быть называть стариком того, у кого ещё есть время до достижения этой стадии. Даже если он сам своими манерами словно накидывает себе возраст.

– О нет, нет, мисс Барнетт, как вы могли подумать что-то подобное! Разумеется, душа моей матери, как и подобает доброй христианке, отправилась к престолу Господню, скитаться неприкаянно по земле – удел нераскаянных грешников, не преодолевших привязанности к суетному… Но привязанность к родственникам, тем более единственному чаду – иное, не так ли? Я лишь имею в виду, что наши умершие родственники теперь ближе к Господу и могут молиться за нас, незримо оберегать своей любовью… Вероятно, ваши родители ещё живы?

– Да, слава богу. Я редко с ними вижусь – отец очень занят на работе, а мать живёт с новым мужем в другом городе, но мы созваниваемся… В прошлом году у неё была сложная операция, и она сказала об этом только уже постфактум. Так и объяснила – не хотела меня тревожить. Как будто я могу не думать о том, что могла её потерять!

По лицу мистера Хирша пробежала тень, оставив выражение, с которым, согласно романам, люди погружаются в воспоминания о том, что уже никогда не вернётся.

– Да, таковы матери. Моя матушка была женщиной незаурядной стойкости, переносившей тяготы с терпением и достоинством, она никогда не жаловалась… кроме последних лет, когда уже не смогла б скрывать свою немощь… Вам следовало бы больше времени проводить с вашими родителями, пока они живы, никто не знает дня и часа своего.

Эми давно приучила себя не возмущаться на непрошенные советы – в конце концов, разве что-то вынуждает им следовать? Она думала сейчас в большей мере не о себе – она выразила сочувствие совершенно искренне, потому что действительно подумала о своей матери, с которой сейчас всё в порядке, насколько уж в порядке бывают люди с искусственным клапаном в сердце, но покойная миссис Хирш… вот сколько самому Хиршу? Вероятно, лет 50. Можно ли назвать смерть его матери преждевременной, и так переживать три года спустя? Конечно, мало ли, во сколько она его родила, но всё же… Она тут же одёрнула себя – легко рассуждать, её-то мать жива!

– Вы давно здесь живёте? – спросила она, полуосознанно желая уйти с печальной темы.

– Всю жизнь. Отец закончил перестраивать этот дом незадолго до моего рождения, и я помню, как рождались этот стол, эти стулья… Отец сам сделал всю мебель в доме, там, за этой стеной, - он махнул рукой в сторону камина, - его мастерская…

– И эти кресла?

– О нет, кресла – часть матушкиного приданого, из тех немногих вещей, которые родители взяли, переезжая сюда.

«Ясно, то-то и стиль различается. Ну, если папаша был не профессионалом, то даже неплохо… Не уверена, что Эш мог бы сколотить хотя бы ящик». Гром грохотнул как будто над головой, Эми вздрогнула, немного расплескав чай.

– Разверзлись хляби небесные, - пробормотал Хирш, бросив взгляд в сторону кухонного окна, - горе тому, кто сейчас в дороге, без Божьей помощи… Вы верите в Бога, мисс Барнетт?

– Эээ, не знаю… - вопрос застал врасплох, хоть вроде бы, с учётом многого сказанного до того, и не должен был. Просто в этот момент Эми осознала такую простую вещь – даже если дождь кончится прямо сейчас, что крайне сомнительно, и даже если удастся быстро устранить неполадки в машине, что тоже сомнительно – она не сможет тронуться в путь, пока дороги не просохнут. Разбитый асфальт в этой части штата по временам практически подобен грунтовке, подъёмы и спуски по холмам после обильных дождей – верный путь на тот свет.

– Не знаете?

– Я имею в виду, меня не воспитывали в какой-то религии. Мама происходит из католической семьи, но не истово религиозной, а сейчас является прихожанкой баптистской церкви, вместе со Стэном, её вторым мужем, а папа… ну не знаю, он просто никогда не говорил на эти темы. Конечно, мы всегда справляли Рождество и… Думаю, кто-то на небе есть, к кому мы можем обратиться, когда на душе тяжело, есть рай и…

– И ад тоже, мисс Барнетт, от которого мы, впрочем, можем спастись верой в Господа Иисуса, раскаяньем в грехах и молитвами любящих нас… Однако же, близится время ужина. Вы, вероятно, голодны? Я могу предложить вам только простую скромную пищу – отварной картофель, тушёную капусту…

Эми хотела ответить, что перекусила в ***вилле, но тут же осознала, что это было слишком давно, да и мало. И что как минимум до завтра никакой иной еды она не увидит, даже крекера и шоколада, которые должны ещё быть в машине.

– О, мистер Хирш, мне действительно неловко… Я заплачу! Денег у меня, конечно, немного… Утром, наверное, дождь ослабнет, я пойду в город, там должны быть гостиницы…

Она закусила губу, уже понимая, что говорит, пусть и из наилучших побуждений, глупость – на машине-то до города минут 20, а вот пешком… возможно, те же минут 20, если напрямик, вот только не превратились ли окрестные пустыри уже сейчас в форменное болото? И денег у неё действительно немного. Конечно, в таких местах вряд ли заоблачные цены, но она не рассчитывала где-то торчать даже пару дней, и в дальнейшем пути нужна будет ещё хотя бы одна стоянка…

– Едва ли, мисс Барнетт. Едва ли дождь ослабнет, и едва ли вы найдёте гостиницу. Вы не проезжали через город, ведь так? Он ещё не вымерший, конечно – работает несколько магазинов, школа, кажется, ещё работает церковь… Но едва ли кто-нибудь ещё держит гостиницу. Люди уезжают из этого города, а не приезжают в него.

– Но по крайней мере, есть автомастерские? Я имею в виду, вдруг потребуется замена каких-нибудь деталей…

Лицо мистера Хирша было полно сострадания, убивающего всякую надежду.

– Полагаю, что-нибудь должно быть, ведь у ещё остающихся в городе жителей есть автомобили, где-то же они их чинят… Однако ещё в пору моего детства ситуация была такова, что отец, при всей нелюбви к технике, закупил инструменты и оборудовал сарай под автомастерскую – сломавшимся на дороге зачастую больше не на кого было надеяться. Потерпевшим путникам надо помогать, даже если они ездят на бездушных изделиях, отравляющих воздух смрадом и убивающих своих владельцев легче, чем могла б самая норовистая лошадь. Я помогал ему, он успел наставить меня в основах, и с чем-то простым, смею полагать, я сумею сладить, если же нет – что ж, тогда действительно придётся наведаться в город…

– Как же вы живёте, мистер Хирш? Я имею в виду, если в городе нет работы, и все отсюда уезжают… - она думала бы, что он местный пастор, но судя по фразе «КАЖЕТСЯ, работает церковь», это не так. Нет, просто упоротая религиозность, скорее всего, семейная.

– Трудами рук своих, как и мои покойные родители, как и все добрые люди, ещё живущие здесь. Выращиваю овощи, яблоки, вишню, дальше, у леса, много черники. В сезон приезжают скупщики, им можно сдать излишки даров земли и закупить хлеба, круп и иного, что невозможно обеспечить себе самому. При скромных потребностях – всего хватает.

Хлеб был домашний, чуть подгоревший, но Эми обнаружила, что так голодна, что легко пренебрегла этой лёгкой горечью, а уж молодой картофель показался пищей богов.

– Десять лет назад, мисс Барнетт, я угостил бы вас также свежайшим, вкуснейшим козьим молоком, но увы, старая Пеструшка, последняя наша коза, скончалась в почтенной старости. Теперь иногда я беру коровье молоко на соседней ферме, и куры ещё несутся, хотя едва ли соблаговолят делать это в такую погоду, гроза всегда вызывала у них угнетение духа…

– О, мистер Хирш, едва ли десять лет назад я посетила бы ваши края, я не имела привычки прогуливать школу.

Он засмеялся вслед за ней – неловко, как будто неумело, и тут же словно одёрнул себя.

– А куда вы держите путь, мисс Барнетт? Кажется, вы очень спешите?

– Ох, как бы объяснить… еду разыскивать свою подругу и… своего друга. Они не проезжали тут, кстати? Хотя, если у них не случилось никакой поломки, то с чего бы вам как-то пересекаться… А так если б увидели – наверное, запомнили б. Кэт девушка приметная – у неё такая гривища! Да и Эш – у него сейчас афрокосы… Эш – парень красивый, но, как бы сказать, не очень умный, и влипать в неприятности у него настоящий талант, мог бы быть чемпионом в этой дисциплине. Недели две назад подсел на какую-то мутную тему – какая-то община на северо-востоке отсюда, ищут работников на сезон, обещают помимо проживания ещё какие-то плюшки с крайне загадочными формулировками. Рик – наш общий друг, у него с мозгами чуть получше – искал инфу про них, ничего конкретного не нашёл, но есть всякие нехорошие подозрения. Ну, что там людей обращают в рабство, типа того… А Эш и Кэт мозги запудрил, вот они вдвоём туда рванули. Правда, потом, как у них это водится, Кэт с ним разосралась и свалила. На велике. Они с собой её велик взяли. И, блин, я даже не знаю, когда и в какую сторону – Эш звонил 3 дня назад, в своей обычной манере, исключающей всякую внятность. Почему-то на домашний, меня дома не было, он наорал в автоответчик, какая Кэт дура и чтоб я, когда она явится, передала ей, какая она дура, а по существу нихрена. Я позвонила на его сотовый – первый раз он трубку взял, но лыка не вязал, то ли пьяный, то ли… ещё что, я решила перезвонить, как проспится, но наутро он уже был недоступен, видимо, разрядился, а забыть где-то разряженный телефон и думать, что потерял – это за ним и раньше водилось. Кэт я тоже звонила, её телефон всё время недоступен. Что оставалось делать? Взяла отпуск за свой счёт и вот еду искать этих идиотов.

Мистер Хирш выглядел потрясённым.

– Почему же вы не обратились в полицию?

– Ну, я не уверена, что есть основания. Какие-то подозрения Рика – это подозрения Рика. Может быть, там вполне добропорядочные чудики. Люди имеют право основать общину в глуши и петь песни хороводом у костра, если им так нравится. Да и Эшу по ряду причин лучше б полиции не попадаться… нет, ничего серьёзного, он хороший парень, просто некоторые его деяния немного общественно порицаемы. Боюсь, штрафы ему сейчас платить просто нечем. И найти приличную работу будет куда сложнее. И Кэт – лучше, чтоб её семья не всё знала. Они любят её, но характеры взрывные у обоих, а отец уже пожилой, у него давление, сначала разорётся, сляжет, потом осознает, что ничего страшного-то особо не произошло. На старшем брате Кэт проверено, он раз чуть не вылетел из колледжа… Не, лучше так.

– И вы вот так… одна, по глухим, опасным местам? Почему же никто из ваших друзей…

– Потому что такого свободного графика, как у меня, больше ни у кого нет. Рика с работы вообще хорошо что домой отпускают, на нём отдел держится, и сейчас их завалили заказами, терять работу из-за очередной придури Эша… ну извините, у Рика семья. Бен поехал бы, куда угодно поехал, но нога в гипсе. Люка я даже просить не стала б – я что, убийца, он инсулиновый диабетик. Мира могла б, но сейчас на соревнованиях, Тесса присматривает за тётей, ей лекарства каждый день давать надо, да и ну чего б мы с Тессой – просто бегало б вокруг заглохшей машины две курицы вместо одной… Да и по карте не казалось, что места такие уж опасные. Да, не шибко густонаселённые, но заправки и закусочные есть… Вживую немного не так – некоторые заправки и закусочные закрыты, кажется, лет 10. Но вот, большую часть пути я благополучно проехала.

– Видимо, эти люди вам очень дороги.

– Ну, они мои друзья. С Эшем мы раньше встречались… ну да это дело прошлое. Они с Кэт сошлись на родстве натуры, оба склонны сначала делать, потом думать… но что им теперь, пропадать из-за этого?

Хирш вперил взгляд в опустевшую тарелку.

– Простите нескромный вопрос, мисс Барнетт, а другого… жениха вы что же, не завели?

– Не, как-то пока не сложилось. Не потому, что я страдаю по Эшу или типа того, нет, конечно, просто пока вот… не определилась. Есть парни, которые предлагали мне встречаться, но нет никого, кому я могла б предложить составить мне компанию в этом путешествии. Это безотносительно вопроса, согласились ли они бы.

Подумалось, что всё это должно звучать как безысходность, будто у неё нет ни одного человека, на которого она могла б положиться. Она-то знает, что это не так. Просто не обязаны люди бросать все свои дела и обязанности… она тоже не обязана была, просто она это могла. Да, выезжая, она думала более о том, что вдвоём, а лучше втроём, было б веселее. А теперь – о том, что при наличии кого-то, разбирающегося в автомобилях лучше её, ну или хотя бы кого-то, у кого в сотовом не сел аккумулятор, она б, может, не застряла тут в ебенях в компании немолодого религиозного фанатика… Впрочем, чего наводить панику? Мистер Хирш существо скорее жалкое, чем пугающее, домик его не пленяет уютом (а чо она хотела от холостяцкой берлоги? По крайней мере, тут и близко не наблюдается такого свинарника, какой умеет разводить тот же Эш), но тут тепло и сухо, и машину они завели в сарай, и воспаление лёгких ей не грозит, а остальные проблемы будем решать постепенно, по возможности. Да, эта непредвиденная задержка отдаляет её от встречи с друзьями, и если у них действительно неприятности… Ой, если у них действительно неприятности, она уже могла катастрофически опоздать, но зачем сразу настраивать себя на ужасы? Если так рассуждать, то и ехать никуда не стоило.

Она встрепенулась. Телефон, точно! Про стационарный мистер Хирш ещё ранее сказал – имеется, но сломан, всё не доберётся починить, ему самому-то звонить некуда, а розетка для сотового найдётся в мастерской, некоторыми электроинструментами мистер Хирш-старший таки пользовался. Их было там даже две, одна перегорела ещё много лет назад, но вторая-то должна работать. В доме розеток нет ни одной, электричество (оно от ветрогенератора, кстати, уж ветра тут всегда какие-нибудь есть) работает только на освещение в тех помещениях, где нет окон.

 

Мистер Хирш любезно заверил, что свободная комната в его доме есть и Эми может оставаться здесь столько, сколько потребуется, чтоб она могла продолжить свой путь, и когда она, в коротком внутреннем диалоге постановив, что наглостью это не будет, спросила, нет ли возможности принять ванну – ну моется же этот чудик как-то, бомжатиной от него не воняет, да и в доме, кажется, при всей убогости вполне чисто, ну и хоть какой-нибудь халат, нельзя же надеть обратно грязное, а все её вещи остались в багажнике – он попросил чуть подождать, пока он подкинет в печь дров и повернёт вентиль на трубе, ведущей к ванной. Вода нагревается в большом баке, встроенном в печь, эту модернизацию он сам провёл семь лет назад.

– Матушка ворчала, конечно, но смирилась, поняла – это ведь облегчило мне уход за ней. В последние годы она уже была слаба, с трудом ходила, у неё очень болели суставы. Горячая вода облегчает…

Это было не единственное самоуправство мистера Хирша – под конец он пошёл на вовсе неслыханное, тайно смотался в город и купил снотворного. Из лекарств в семье признавались только чай с малиной и полоскание горла солью, Господь единственный истинный врачеватель, к аптекам Хирши не подходили на пушечный выстрел. Но когда миссис Хирш от болей не спала несколько ночей, и ванны с ромашкой и ещё какой-то дребеденью не помогали, бедный мистер Хирш решился. Ведь это невелик грех, если что-то делается для облегчения страдания самого дорогого существа? Это совсем не грех, заверила Эми, вспомнив рассказы Тессы, какое настало счастье, когда врач подобрал тёте адекватные обезболивающие. Уход за старым, больным человеком сам по себе ад в том смысле, что ты понимаешь, что он уже не станет обратно молодым и здоровым, ты всё равно будешь чувствовать бессилие, наблюдая его угасание, даже если он не будет непрерывно стонать от боли. Миссис Хирш, конечно, была женщина-кремень, бравшая пример с христианских мучеников, но ведь бдящий у её постели сын видел, каково ей. Благо, удалось убедить, что облегчение и сон наступают благодаря сыновним молитвам, а не богомерзкой химии.

Пока грелась вода и они вели неспешную беседу, картина, в общем, обрисовалась предельно ясно – чета Хиршей, обуреваемая равным рвением к чистой, добродетельной жизни, приехала сюда полвека с лишком назад, купив участок с домиком-завалюшкой за сущий бесценок, поскольку уже и тогда люди скорее рады были свалить отсюда, а приехать могли только вот такие шибанутые, жаждущие добывать хлеб в поте лица, как заповедано в Священном Писании. С хлебом как таковым, кажется, так и не срослось, по крайней мере, Хирш его таки покупает, но овощи, фрукты свои, держали и скотину – сейчас из неё остался только десяток кур. Явно стояло за принцип как можно меньше пользоваться благами цивилизации – первые лет 10 и электричества не было, потом сосед убедил, что ветрогенератор вполне природная, богоугодная вещь, но готовили всё равно на дровяной печи, для стирки и мытья воду только чуть подогревали в вёдрах (негоже себя баловать), лампочек в комнатах, где есть окна, не предусмотрено (доброму человеку достаточно света божьего, стемнело – так ложись спать… ну да, зимой, когда тёмный период суток в силу тех же божьих установлений длиннее, позволялось пользоваться свечами и масляными лампами… господи, как бедный ребёнок не посадил себе глаза, делая уроки?). Швейная машинка у матушки была механическая. Какая стиралка, не говоря уж о телевизоре и радио… И по той же причине в доме нет книг – что доброму человеку нужно, кроме Библии? Нет, кое-что, как оказалось, всё же нужно, в комнате батюшки хранятся кое-какие книги по строительству, столярному ремеслу, сельскому хозяйству (журналы по садоводству, собственно, и в гостиной лежат), в комнате матушки – кулинарные, да журналы с выкройками. Эми покосилась на костюм хозяина новым взглядом – то есть, это пошито вручную? Мощно! Во всяком случае, сменная одежда, которую мистер Хирш принёс для Эми (вещи покойной матушки, а ничего другого он, по понятным причинам, предложить не мог), вся явно домашнего пошива.

Ничего вроде замка или шпингалета на двери ванной не имелось. Логично – мужик живёт один, от кого ему закрываться? Правда, так ведь было не всегда… видимо, руководствовались соображением, что их тут только трое, несложно заметить-запомнить, что кто-то пошёл мыться, и не врываться. Эми, впрочем, не привыкла по жизни ожидать, что кто-то будет подглядывать за ней в ванной, хоть о некоторых её друзьях и ходили слухи, что они подобным баловались (а Эш похвалялся такими эпизодами биографии сам, впрочем, если верить всему, что Эш себе приписывал…), гораздо больше её огорчало отсутствие шторки, и по причине более примитивной – вода, и без того не очень горячая, в холодном, несколько великоватом помещении остывала быстро. Ну, ни пены, ни солей, чтоб нежиться, тут и не предусмотрено. Простое мыло, спасибо, что не хозяйственное, им забита половина низкого кряжистого комодика. Другая половина – хозяйственным. Округлые брусочки – туалетное, прямоугольные – хозяйственное. Кажется, закуплено оптом ещё в незапамятные времена, наверное, самое дешёвое, какое на тот момент существовало, и только потому, что чистота была внесена Хиршами в число необходимых добродетелей, а мыть-стирать золой, песком или чем там раньше стирали, не проканало. Утешались тем, что вручную, вон, у стены стопочкой стоят тазы. Ну и всё, ни стиральных порошков, ни шампуней… Ладно, от одного раза волосы не вылезут. Хирш так всю жизнь живёт, а ничего, пока волосатый. Кэт как-то сказала, что за мужика, который сам стирает свои носки и трусы, нужно хвататься и не отпускать (собственно, это было одно из немногих несомненных достоинств Эша – он не терпел, чтоб кто-то даже видел его грязное бельё, джинсы, водолазки – пожалуйста, но только не носки и трусы, упаси вас бог к ним даже притронуться), что-то она сказала бы о таком варианте?

В ванной, стало быть, электрическое освещение было, было и в туалете, а вот в длинном узком коридоре – нет, поскольку в нём имелось целое одно окно, в настоящий момент, правда, свет дававшее лишь в те мгновения, когда снаружи сверкали молнии, так что по коридору и далее по лестнице шли с неоценимой помощью масляного фонаря. Можно вспоминать готические романы, хоть на старинный замок дом Хиршей не тянул ни по размерам, ни по антуражу. С лестницы вошли в первую же дверь и… спустились по такой же лестнице, таков путь в мастерскую, к единственной розетке. Другой вход – с улицы, он от входной двери недалеко, за углом, но там замок, от которого ещё надо найти ключ, ну и даже недолгого ковыряния с замком хватит, чтоб промокнуть насквозь, что для телефона может кончиться фатально.

В мастерской окна были… может быть, лучше б их не было. Вспышки молний, выхватывая из тьмы силуэты верстаков, шкафов, висящей на гвоздях рабочей одежды, придавали зловещий оттенок каждому обыденному предмету. Эми раньше не считала, что отличается буйным воображением, впрочем, и такие грозы она ранее наблюдала дай бог пару раз, и всегда из уютного, ярко освещённого дома. Когда она невольно выругалась, лицо мистера Хирша приобрело такое укоризненное выражение, что она закусила губу, чтоб это не повторилось, и отпустила только когда они поднялись обратно, в коридор второго этажа. Ей была отведена дальняя от лестницы комната, все они были обращены окнами на восток, чтоб обитатели вставали с рассветом. На прикроватной тумбочке горела свеча, впрочем, рассматривать тут особенно нечего – упомянутые кровать и тумба, под окном стол со стулом, в углу плательный шкаф. Над кроватью на стене распятие. Всё. Наверное, как-то так выглядят монашеские кельи. Впрочем, номера дешёвых гостиниц если и обставлены лучше, едва ли отличаются такой же чистотой. Постельное бельё, правда, пахло несколько затхло – вероятно, долгое время лежало где-нибудь в сундуке, но с затхлостью спорил лёгкий запах лаванды. Интересно. Никакой бытовой химии, кроме мыла, в этом доме, кажется, не используется, видимо, в сундуки клалась настоящая лаванда? Подушка была непривычно жёсткой, Эми сколько-то помучилась, взбивая её. Заметила у плинтусов довольно широкие щели, посветила туда, ругая себя за наивность – если здесь есть крысы, неужели вот прямо сейчас они покажутся? Крыс, конечно, не обнаружила, но в щели у кровати что-то белело. Промучившись минут пять, вот никогда не любила длинный маникюр в стиле Викки, а сейчас бы он пригодился – Эми сумела таки зацепить и извлечь предмет. И удивилась ещё больше, это оказался… тампон. Обыкновенный женский тампон, какими и она сама порой пользовалась (предпочитая, впрочем, прокладки). Откуда в доме одинокого мужчины такое любопытное изделие? Впрочем, не сама ли она решила, что он одинокий, если он живёт один – это не значит, что его, хотя бы изредка, кто-нибудь не посещает. С христианским благочестием как будто не сочетается, но господи, мало ли святош на деле-то себе в телесных удовольствиях не отказывают. Ну, вряд ли это принадлежало матушке Хирш, у неё, по идее, к поре поступления тампонов в широкую продажу таковой потребности уже не было, да и мыть голову мылом и готовить на дровяной печи, но пользоваться тампонами… Впрочем, провели же они электричество, немного, но провели. Чья вообще это комната?

За окном грохотал гром и шумел ливень, за стеной что-то неразборчиво бормотал мистер Хирш (молится, поди), Эми гнала от себя тревожные мысли плана есть ли у Эша и Кэт сейчас хотя бы подобное пристанище, или они сейчас – деньги кончились, бензин кончился, сбились с дороги, сигнал не ловит – коротают ночь в куда менее комфортных условиях, хорошо, если в обезьяннике… хотя нет, тоже ничего хорошего. Особенно Кэт, блин. Не Эшу б говорить, но действительно дура – пустилась в путь на велике… ну да, хорошо что не пешком. Как-то, когда они были всей компанией в лесу с палатками, она так на психе пешком ушла. Искали три часа, уже хотели звонить спасателям, нашли заблудившуюся, зарёванную, злую, всю искусанную комарами… После этого они с Беном и расстались, потому что даже для Бенова терпения это оказалось чересчур. Вот сейчас – ладно если пропсиховалась и вернулась, хотя бы искать их обоих в одном месте… Чёртов Эш, сообщивший самое важное в лично своём понимании. Опустив такие мелочи – а когда вообще Кэт свалила? Она поняла, что вот только что, он проснулся, а её нет, но с него сталось бы и выждать денёк, не вернётся ли, бывало ведь и такое. Бывало, правда, и что приходилось за ней побегать. Почему сам не попытался её догнать? Машина всё-таки быстрее велосипеда. Нет, может, вот как положил трубку – так и поехал догонять… если знал, в какую хоть сторону. Они, обсуждая всё это с Риком и Тессой, решили, что Кэт поехала тупо в обратном направлении, но что если нет? Кто может точно знать, что придёт в голову Кэт, она сама не всегда это знает. Надо завтра ещё раз позвонить Эшу. Зарядит же он его в конце концов когда-нибудь. Кэт свой телефон, видимо, просто потеряла. Ну или, убегая, забыла взять, а Эш и за своим-то следить неспособен. Убеждая себя, что её друзья и так достаточно получали в жизни щелбанов от судьбы (ещё бы их это, правда, чему-то учило), чтобы пополнять собой статистику криминальных происшествий, Эми потихоньку уснула.

 

Нельзя сказать, что за ночь ничего за окном не изменилось – ливень хлестал чуть менее неистово, но всё равно упорно и зло, словно говоря «хрен вам, силушки у меня ещё навалом, увидите», Эми посозерцала сквозь мутные потоки унылую панораму дороги и пустырей за ней, города отсюда видно не было, ну и хрен с ним, и принялась одеваться. В платье покойной миссис Хирш, а какие варианты. Хоть чувствовала она себя в нём неуютно, начиная с размера. Миниатюрная почти всё детство, в старших классах Эми резко вытянулась, так что её коллективными мольбами загоняли в женскую сборную по баскетболу, но это платье болталось на ней бесформенной хламидой, только благодаря глухому вороту, который хозяйку, наверное, душил, не сползало с плеч, а рукава пришлось подвернуть. Что же это за женщина была, и как она себя чувствовала под такими низкими потолками? Неудивительно, что и мистер Хирш чуть-чуть макушкой о дверную притолоку не стукается. И ничего странного, что мистер Хирш вчера вспомнил про чулки – добротные, шерстяные, возможно, домашней вязки, но не принёс никакого белья – дело, пожалуй, даже не в том, что носить чужое бельё неприлично и негигиенично, а в том, что добродетельные панталоны матушки Хирш с неё б просто сваливались. Пришлось бы, пожалуй, ещё подтяжки просить. Чулки-то быстро собрались гармошкой на щиколотках, Эми устала их подтягивать.

Мистер Хирш был на кухне – кашеварил. Поздоровавшись, Эми задала вопрос, беспокоивший со вчерашнего дня (но вчера решила отложить его на утро) – где она может найти хоть малюсенькое зеркало. Беглый осмотр комнаты при дневном, какой уж он есть, свете подтвердил вчерашнее впечатление, в шкаф она заглядывать почему-то постеснялась, в ванной, ещё вчера убедилась, тоже нет, кажется, нет и в гостиной. В принципе, подумалось, из мистера Хирша получился б эталонный вампир, но кажется, он неплохо чувствует себя при дневном свете, да и вон какая роскошная вязанка чеснока на вбитом в навесной шкафчик гвоздике висит. Что ж, всё просто – зеркало помещается в гостиной, на стене над комодом, просто с первого взгляда это не очевидно, по умолчанию оно закрыто створками. Доброму человеку постоянно в зеркало таращиться и некогда, и незачем, подошёл, причесался, привёл себя в порядок – и закрыл обратно. Эми заверила, что таращиться не планирует, просто хотелось выяснить, насколько она панда. И вечером, и сейчас при умывании старательно тёрла веки, но тушь дело такое… После прояснения этого вопроса, спросила Хирша, чем может ему помочь.

– Раз уж я тут свалилась вам как снег на голову, будет неправильно, если вы меня ещё будете обслуживать, а я – сидеть сложа руки. Правда, я никогда не готовила вот так… в смысле, у меня мультиварка, миксер и всё такое… Но думаю, разберусь. По крайней мере, могу что-то мыть и нарезать.

– О, мисс Барнетт…

– Просто Эми, если вам это не претит. К чему такой официоз, я вас намного младше… - Эми чуть не добавила «в дочери гожусь», вовремя осеклась. Это может показаться грубым, мужчинам тоже не всегда всё равно, когда указывают на возраст. Ну и мистер Хирш, хоть по-своему и выглядит представительно (старается, по крайней мере), ничем не похож на, например, её отца. Нельзя сказать, то есть, что его как-то там особенно щадили годы, скорее… Эми поняла, что пока сформулировать не может, и отложила эту мысль, перейдя к следующей.

Да, вот ведь какое интересное дело. Викки с самой современной техникой (родители не жалеют на неё денег, и по правде говоря – изрядно разбаловали) считает готовку страшно утомительной, Тесса, обладая куда менее внушительным арсеналом – не считает, регулярно говорит слова благодарности всем тем башковитым ребятам, что изобрели столько замечательных штуковин для облегчения жизни, Кэт самонадеянно уверена, что справится с готовкой на очаге и вообще с чем угодно, хотя вот вспомнить, как тогда, в лесу, она психовала на розжиге костра… И всё равно впилилась с Эшем в эту авантюру. Интересно, предоставилась ей там возможность попробовать себя в роли домохозяйки далёкого прошлого, или всё ж какими-то достижениями цивилизации, ну хотя бы электроплитами, в общине таки пользуются? Электричество у них там точно есть, доступ в интернет хоть иногда но бывает, иначе б как они рекламировали эту свою великолепную экологичную жизнь… А то, может, и психанула, сломав ноготь при замешивании теста. Ну, а миссис Хирш вот строгала лучины, растапливала печь, мыла овощи в лохани, наполненной холодной водой – чего себя баловать, для посуды, правда, использовала потеплее – потому что в холодной даже растительное масло отмывается плохо, не говоря уж о животных жирах. Ещё ворчала, когда сын придумал эту замечательную систему с баком и кранами, Эми вот посмотрела на всё это уважительно – современному городскому человеку, привыкшему не задумываясь принимать душ, включать посудомоечную машину и систему полива газонов, и это всё показалось бы дичью, а вот как живут люди в наше-то время, и не страдают! Подумаешь, холодильника нет – ну да, впрок не наготовишь, а что не так, есть свежеприготовленное и приятнее, и полезнее, в крайнем случае, до следующего приёма пищи испортиться не успеет, совсем в крайнем – есть подвал, мясное и молочное хранится там. Миссис Хирш явно не страдала от того, что столько времени приходилось проводить на кухне, Викки б от одной мысли умерла. Наверное, в жизни современного человека действительно может наступить момент, когда ему хочется послать всю эту цивилизацию к чёрту, удалиться от шумных загазованных городов на лоно природы, жить как предки, только, наверное, настоящая такая потребность возникает не как у Эша и Кэт, спонтанным импульсом, который легко реализовать в том числе потому, что никакими якорями ещё не обросли, легки на подъём. Хирши определённо были старше, да, мистер Хирш ведь сказал, что его отец не попал на войну, потому что оказалось, на ней не очень нужны солдаты с падучей и лунатизмом, и кажется, был из-за этого в депрессии вот пока не встретил свою будущую жену. Да и она если была его младше, то ненамного, видимо, потому у них вместо подобающего патриархальной традиции выводка только один сын. В общем, они пережили в жизни какие-то разочарования, не смогли найти себя в том, что их окружало… Всё же, как ни жалко выглядит их быт, необходимо признать, их сила духа вызывает восхищение. Все эти шкафы, столы и стулья грубые, страшные, конечно, но функцию ведь свою выполняют. Мистер Хирш, видимо, не подумал вовремя о том, чтоб как следует отшлифовать детали своих изделий, да и покрасить. По стенам вот побелка, а стулья и прочую мебель белить было б странно. Слов нет, неокрашенное дерево это красиво и старинно, но краска ведь не просто так придумана, она защищает от вредных воздействий. При утреннем свете стало видно, как истёрты-излохмачены столбики спинки кровати, словно их собака погрызла. Не говоря уж, что занозу так посадить недолго.

Завтрак прошёл за приятной непринуждённой беседой, насколько уж с мистером Хиршем, поминутно мнущимся и чуть ли не заикающимся, это возможно. Он рассказывал про свою жизнь, Эми про свою. Наверняка, где-то что-то старался сглаживать, чтоб не шокировать собеседника, и он, хотя сложно представить – до недавнего времени, на фоне многих друзей, Эми имела основания считать себя пай-девочкой, но всё познаётся в сравнении. Друзей, ввиду столь уединённого проживания, у Хирша как таковых не было, да и когда было их заводить? Школу он посещал не каждый день – что было в этих краях нормально, все дети с окрестных ферм жили как-то так, то слишком горячие деньки, каждые руки на счету, то дороги развезло или, зимой, замело снегом. Брали задания на дом, навёрстывали пропущенное. Учился он, впрочем, всегда хорошо, ибо не отвлекался и на те невинные забавы, какие были в детстве Эми. Ни телевизора, ни велика. Так что аттестат получил с отличием.

– А о продолжении образования вы не думали?

Ну, очевидно, что не думал. Сама мысль о том, чтоб поехать в город – прямо настоящий город, не эту дыру – была чем-то сродни идее улететь на Луну. Да и как можно даже подумать о том, чтоб бросить матушку? Батюшка преставился, когда мистер Хирш перешёл в последний класс, умирая, заповедал быть хорошим сыном, преданно заботиться о матери и о земле, которую Господь им даровал… Эми всё сильнее хотелось увидеть портреты этих великих, незаурядных людей. Судя по этому платью, матушка была росту эпического, наверное, не уступал ей и батюшка, и наверное, оба обладали недюжинной физической силой, но вот сын, хоть в высоту и длинный, впечатления мускульной мощи не создавал. С его телосложением, лучше б ему было трудиться каким-нибудь офисным клерком, а не недофермером. Они действительно надеялись, что он потянет тут всё в одну харю? Ну, как может вот, так и тянет. Хорошо, пожалуй, что коровы и козы скончались в бозе, ещё при жизни матушки, и новых так и не завели.

Вдвойне хорошо, в смысле, для них самих тоже. Как предельно городской житель, Эми привыкла видеть мясо в супермаркетах порезанным и упакованным, и о том, как оно становится таковым, ничего не желала знать. И в отличие от той же Кэт, на которую периодически нападала такая вот, как сейчас, хандра с порывами порвать со всей этой прогнившей и суетной жизнью в каменных джунглях, где человек человеку волк, считала, что сельскую идиллию лучше всего наблюдать на красивых картинках, в крайнем случае снять домик на выходные, пофотаться в лугах и стогах, ну и всё. А изо дня в день копаться в земле и выгребать навоз… и тем более уж – резать каких-нибудь телят или цыплят. Есть люди, способные на это – прекрасно, благодаря им мы имеем на наших столах мясо, а вот она б так не смогла. Хиршам в основном, правда, и не приходилось – мясо употреблялось, по соображениям религии и экономии, только дважды в год, на Рождество и Пасху. Но дважды-то – употреблялось. Мистер Хирш, глаза которого, как в книгах пишут, подёрнула пелена воспоминаний, говорил, что несколько раз им повезло приготовить пасхального агнца, в точности как заповедано. Агнцев своих не было, пришлось покупать. Иногда были телята или козлята, ну а в остальное время курицы, приходилось идти на такую замену, разрешалось ведь в Библии по нужде заменять полагающиеся жертвы чем-то меньшим, что есть. Ну так вот, агнцев покупали уже забитыми, а телята-козлята-курята были свои… Ну, вплоть до своей кончины это делал батюшка, потом ещё какое-то время матушка, но в конце концов… да, что скрывать, это было тяжело. Матушка говорила: когда нужно сделать что-то трудное, Господь не оставит тебя. Молись, будь чист и твёрд духом, и ангел Господень направит твою руку. Так и было.

После завтрака Эми осмелилась заметить, что хоть дождь совсем-то, конечно, не перестал, но вошёл в более спокойную фазу, и нельзя ли попытаться таки выбраться к машине за вещами. С собой у неё не было ничего, кроме телефона и зарядного устройства к нему, и спасаясь от наступающей на пятки грозы, она не подумала о том, чтоб захватить хотя бы дезодорант и сменное бельё. Конечно, можно постирать то, которое на ней было, участок трубы горячей воды в ванной не очень длинный, майка и шорты туда не влезут, но для трусов и носков-то достаточно, и к вечеру они, поди, высохнут, но без дезодоранта и зубной щётки второй день будет уже тяжело. О, хорошо, что вспомнила про телефон, он, поди, уже зарядился…

И в мастерской её ждал удар, вполне равный поломке машины и настигшей грозе – воткнутое в розетку зарядное устройство сиротливо покачивало пустым штекером, а телефон валялся на полу. Возле точильного камня, невесть зачем лежащего прямо под розеткой, об который он и приложился, упав с верстака и соскочив со штекера. По закону подлости, экраном вниз.

– Блядь… - Эми быстро оглянулась, не слышит ли мистер Хирш, хоть и полагала, что в данном случае высказывание правомерно. Подняла телефон, потыкала кнопки… Ну, на что надеялась? Даже если он успел сколько-то зарядиться, удар о точильный камень это нивелировал. Следует признать, что виновата в случившемся более всего она сама. Видимо, усталая и нервничающая из-за грозы, она не слишком устойчиво положила телефон, а может быть, и штекер воткнула не до конца, а он вообще у этой модели держится слабо… Хорошим идеям свойственно приходить в голову слишком поздно, лучше б уж не приходили, не так досадно б было. Вот если б она для поездки купила «Нокию», как у Рика! Они ещё продаются. И они неубиваемые. Чего только с телефоном Рика не происходило! Только Эш, пожалуй, пережил больше злоключений, чем эта «Нокия». И хоть бы хны, работает. Как говорит Рик всегда, когда кто-нибудь, кто его недостаточно хорошо знает, пытается стремать таким антиквариатом – «Я не настолько богатый, чтоб покупать гламурные однодневки». Это, правда, не назовёшь гламурной однодневкой, три года уже вещице… ну или всего три года. Обидно.

Ну, о том, что всё было б иначе, если б в ***вилле перед выездом она проверила заряд, уже было сказано. Казалось бы, очевидные вещи и как об этом можно забыть. Но голова была слишком занята изучением карты, вопросом, хватит ли Кэт дури поехать в эту сторону… нет, не так. Дури б хватило. Как далеко смогла уехать, в каком из городишек по пути её искать…

Ладно, слезами горю не поможешь. А вот стиркой поможешь. Мистер Хирш надеется, что после обеда ветер стихнет, и можно будет сходить до машины. Но стихнет он или нет – неизвестно, а гонять человека по такой собачьей погоде… не то чтоб у неё там остались жизненно важные лекарства. Дезодорант и зубная щётка – это важно, но это вопрос комфорта, не умирают без них люди. И без трусов не умирают. В древние времена их вообще не носили, и ничего. Да, чувствуешь себя при этом… странно. Неуютно, стрёмно. Но это, наверное, дело привычки.

А может, и не было никаких панталон? В смысле, может, матушка мистера Хирша и не носила ничего в смысле трусов, совсем как эти древние женщины? Да ну, одежда ж фасонов хоть старинных, но не настолько, не какие-нибудь подпоясанные рубахи. Да, вот во время возни на кухне ещё подумала – ну, понятно, люди решили жить как предки… а как они выбирают, какие именно предки? В смысле, как далеко откатывать – то ли до прошлого века, то ли до средних веков, то ли вообще до библейских. В Библии люди не такие костюмы носили, хитоны всякие. И бороды отпускали, а мистер Хирш бреется. Не электробритвой, конечно, старинной, опасной, от батюшки досталась. При мысли о бритве Эми параноидально глянула на свои ноги. Пока вроде терпит. Здесь-то под подолом не видно, а вот прежде чем трогаться в дальнейший путь… Два станка в пакете оставалось или всего один? Тоже не обратила внимания, тоже казалось, не горит. Ай, дотуда хватит, а в обратку где-нибудь купит, ну или влезет в джинсы. Один хрен не у мистера Хирша опасную же просить.

Постиранные вещи пристроились на трубе чинно, аккуратно, как прихожане на скамеечке в церкви. Ещё даже место осталось. Эми обернулась в сторону хозяйской корзины со стиркой. Поддаться порыву или не поддаться? Всё-таки она у него тут ещё, наверное, сутки будет спать, жрать и носить вещи его матери, надо же как-то… на кухне-то она не особо много сделала, Хирш, ранняя пташка, почти всё успел до её пробуждения. С другой стороны, вдруг ему будет неприятно? Тем более, рубашка или брюки тут уже не влезут, только что-то мелкое, волей-неволей Эш вспоминается. Поколебавшись, поозиравшись на дверь, Эми таки сунулась в корзину. Ну вот, например, кухонное полотенце. Полотенцами и она пользуется, совершенно благое и естественное дело одно из них постирать. На дне корзины вдруг что-то блеснуло. Запонка? А Хирш их носит? К старинным рубашкам они вроде прилагались… Лучше вытащить, уколоться же можно, не ровен час.

Но это оказалась никакая не запонка, а заколка. Но даже не сам странный факт уже второй женской вещи в доме стареющего холостяка потряс Эми. Заколку не просто не припишешь покойной матушке – слишком современная, слишком вычурная-блестящая – такая была у Кэт. Да ну, что за глупости, что бы Кэт тут делала? Если б так случилось, что они разминулись… да как бы они разминулись, дорога там, конечно, не одна, но вряд ли Кэт выбрала бы свёрток, забирающий круто на запад. Как и вряд ли свернула б в город, а если б и свернула – тут же вывернула б, там ведь нет гостиниц. Таких заколок… ну, может и не в каждой лавке, но не эксклюзив, короче. Да и неужели Хирш не упомянул бы о такой мелочи, что всего день-два назад у него уже останавливалась какая-то девушка? Да зачем бы Кэт вообще тут останавливаться? Два дня назад тут никакой бури ещё и близко не было. Не в силах пока что дать себе какие-то удовлетворяющие ответы, Эми сунула заколку в карман платья и занялась стиркой полотенца.

За исключением этой тревожащей детали, у которой, впрочем, могут быть вполне невинные объяснения (например, мистер Хирш нашёл заколку, оброненную, на дороге, сунул в карман брюк, да и забыл о ней. Кажется, она достаточно подробно описывала Кэт в смысле внешности, но не её заколки… Господи, да была ли у неё эта заколка вообще с собой? Она могла благополучно оставить её дома, всякой херни для волос у неё в совокупности три чемодана!), день прошёл хорошо, тихо, размеренно. Когда ветер ненадолго стих и даже дождь, кажется, едва моросил, мистер Хирш отважно предпринял вылазку за багажом – Эми сперва хотела идти тоже, но с порога посмотрела на роскошную лужу перед крыльцом, на то, как мистер Хирш с отчаянным чавканьем выдёргивает сапоги из вязкой грязи, и малодушно отступила. В конце концов, сколько там того багажа…

Между завтраком и обедом, закончив с мытьём посуды, делали уборку, Эми отважно вытребовала себе участие в этом богоугодном мероприятии, хотя мыть вручную, тряпками, ей до сего момента случалось только отцову машину да ещё однажды жутко грязный антикварный шкаф, который где-то надыбал Эш. Его даже реально потом удалось продать, хоть и не так скоро, да и не за такую цену, как Эш рассчитывал. До той поры заебались они с этим шкафом, занявшим аккурат половину невеликой и без того захламлённой Эшевой гостиной, знатно. Но всё ж интересный был опыт. И это тоже интересный опыт, хотя пару раз с непривычки при отжиме тряпки показалось, что вывихнула палец.

Да, назвать покойных родителей Хирша странными это ещё мягко. Не в том даже, что, будучи явно городскими жителями, решили вот так уехать жить на земле – ну, бывает такое с людьми. Она б так не смогла, и решение Эша и Кэт считала принятым ну нихрена не на трезвую голову, но кто-то уезжает, и у них всё получается. И это хорошо, кому-то надо и пасти коров и выращивать подсолнечник и картофель. Если все будут юристами, программистами и мастерами маникюра, то что мы будем есть. Но проблема в том, что… вот, сыну они рассказывали о городской жизни всякие ужасы, как там плохо, но некоторые городские привычки, избирательно, привезли ж с собой. Например, эту манию чистоты и опрятности. С такими завышенными требованиями к себе и окружающему пространству – чтоб хоть в любую минуту могла пожаловать небесная инспекция, провести пальцем по полке в поисках несуществующей пыли или оценить, как отглажен воротничок рубашки – жить на земле как раз сложно. Грязная она, земля. Ну конечно, копаясь в грядках и ухаживая за скотиной, они пачкались, как без этого. А потом остервенело чистили, мыли, стирали всё, чтоб блестело… Утюг, после закономерного вопроса по поводу отсутствия в доме розеток, мистер Хирш показал, кстати. Да, раньше не задумывалась, как люди гладили одежду, до электричества-то, в мятом что ли ходили. Вот как, оказывается. Где ж откопали-то, в антикварной лавке, поди. Ну, и масляные лампы где-то там же.

Приготовили обед, которого должно хватить и на ужин – на холодном подоконнике не испортится, мистер Хирш ещё и замесил тесто для пирога – так удачно до дождей успел собрать малины, вот и хороший повод её реализовать. Давненько ничего не пёк, да, с самой матушкиной смерти…

– Матушка всегда на праздники пекла какие-нибудь пироги. У меня так же вкусно, как у неё, не получается, но матушка всегда хвалила.

– Мама есть мама, - улыбнулась Эми, - моя тоже… помню, когда мне было 14, я решила, что справлюсь полностью самостоятельно с приготовлением кексов ей на день рождения. Боже, что это получились за кексы, чистый Хэллоуин! Там предполагались забавные шоколадные рожицы – в общем, кажется, я начала их рисовать рановато, шоколад потёк во все стороны… А она похвалила, да. По-моему, нужно было великое мужество даже просто чтоб смотреть на них, не вздрагивая. О, у меня ведь действительно осталось полплитки шоколада! Он потёк на жаре, конечно, повезло, что не вытек из упаковки и не угваздал там всё на свете, какая же я всё-таки тетеря… но теперь в холодке застыл обратно, так что мы можем… ну, если хотите. По правде, не знаю, будет ли это хорошо сочетаться.

Мистер Хирш этого не знал тоже – шоколад в их семье проходил по разряду недопустимой роскоши, он его и не пробовал никогда. На самом деле, излишеством считался и сахар, его использовали только для консервирования. Фрукты и ягоды достаточно сладкие сами по себе, чай тоже достаточно подслащивает молоко. Допускался, впрочем, мёд – брали на ферме северо-западнее, там была пасека… Эми слушала, дивилась, смотрела в окно, где за серой пеленой дождя, сквозь зелень травы и кустов порой будто промелькивало что-то жизнерадостно красное, и она всё силилась понять, что бы это такое могло быть. Яблоко? Рановато, чтоб они были такими красными, да и низковато. А для клубники крупновато. Да и цвет такой, что больше это похоже на что-то искусственное. Господи, ну мало ли что… Яркие краски здесь в основном, кажется, не приняты, но какие-нибудь вещи, которые приходится всё-таки покупать, могли не считаться с хиршевскими специфическими вкусами. Какая-нибудь садовая ерунда…

Время до ужина ещё оставалось. Поскольку погода поставила крест на каких-либо садоогородных работах, а просто праздно сидеть или лежать в этой семье считалось грехом, мистер Хирш, смущаясь-переминаясь так, словно в кино приглашал, предложил провести это время так, как обычно оно проводилось, когда семья состояла не из него одного. Он как раз планировал заняться починкой некоторых вещей, вот, может делать это не у себя, принести сюда, они сядут у камина, и пока он будет шить, она почитает ему вслух. Библию, конечно, что же ещё.

Казалось бы, чувак, вы вот так читали Библию каждый вечер, ещё наизусть не выучил? Ну, Эми уже имела основания полагать, что хотя бы частично выучил, цитировал периодически что-нибудь, явно оттуда. Это можно понимать или не понимать, если не понимаешь – принять, как много других непонятных явлений жизни, вот бывает такое, что людям нравится читать и перечитывать одно и то же. Какие-то новые смыслы открывают, или просто нравится слушать не новое, а наоборот, хорошо знакомое. Дети, блин, бывает, каждый вечер требуют читать им одну и ту же сказку, не надоедает. Бедные родители… Ну что ж, детей у неё пока нет, опыта чтения Библии вслух тоже. Будет потом, что вспомнить.

Пока Хирш ходил наверх за всем необходимым, Эми сходила на кухню за кружкой воды – она никогда подолгу не читала вслух, но знала, что у людей, когда долго говорят, пересыхает в горле. Бросила взгляд на шоколад, оставленный на столе – одной дольки не хватало. Улыбнулась.

Говорят, читать вслух – по крайней мере, долго, дольше, чем рекламную вывеску – это довольно тяжело. Это правда. Особенно когда читаешь в скупом, тусклом свете, с ветхих, истёртых страниц – книга-то не сказать чтоб старинная, выпущена в начале прошлого века, просто очень активно использовалась, да и шрифт какой-то такой… под старину, видимо. Большинство Библий, которые видела в жизни Эми, были куда лучшего состояния и читабельности. В некоторых домах, она подозревала, их не открывали ни разу с момента покупки, просто держали на сравнительно видном месте как показатель, что тут с богом и историей своего народа не ссорились. Мистер Хирш сказал просто открыть и читать – Бог, дескать, сам укажет нужное место. Книга пестрела закладками, Эми решила не обращать на них внимания и открыла наудачу. Попала на Книгу Притч Соломоновых, что ж, расширила горизонты познания, до этого она о Соломоне помнила только историю с двумя матерями и одним младенцем, её знают все. Притчи оказались сборником поучений, местами хотелось сказать – сборником банальностей, но возможно, во времена Соломона это было впечатляюще и свежо. Она не удержалась и заметила, что у Соломона какой-то пунктик на тему чужих жён, предостережения на эту тему повторялись несколько раз. Мистер Хирш сказал, что пожалуй, это так, и не удивительно, если вспомнить историю рождения самого Соломона, увидев отсутствие понимания, отложил шитьё, перехватил книгу, открыл в нужном месте и зачитал, ориентировался в Библии он действительно прекрасно – и Эми поняла, что эту историю тоже знает, просто не знала, что та бедная женщина была матерью Соломона. Да, вот пример, как Бог в своей бесконечной мудрости поворачивает дурное к благу – от постыдного союза родился великий мудрец. И в целом – женщина, которая сама по себе есть источник соблазна и погибели души, посредством материнства возвышается и оправдывается. Эми хотела спросить, следует ли понимать так, что Соломон и свою мать считал такой вот безнравственной чужой женой, завлекающей в свои сети мужчин (ну что она, не знала, чья тут кровля рядом, кто сверху может на неё, купающуюся, пялиться?), но решила сдержаться. Совершенно точно недостаточно подкована она в богословии для подобных дискуссий, да и не хотелось чем-то расстраивать и раздражать мистера Хирша. Не потому даже, что он хозяин в доме, где ей предстоит ночевать уже вторую ночь, а потому что он весь такой мистер Хирш, одинокий трогательный чудик, спасающийся от одиночества мысленным общением с покойной матушкой и чтением историй о людях, которые в перерывах между бесконечными войнами резали и сжигали скот на жертвенниках, строгали детей и куда-нибудь переезжали со всеми семействами, а больше ничем, кажется, заняты не были. Ну, по чему только люди не угорают, философски вздыхала, помнится, Кэт, когда они в прошлом году наконец нашли идеальный подарок Бену – какой-то супер-редкий картридж «Супер Марио»… Смысл намекать, что ей это всё не особо интересно, потому что одно дело справлять Рождество и даже пару раз сходить с матерью и её новой семьёй в церковь (там прикольно, пастор молодой, прогрессивный, проповеди с юмором), и совсем другое – читать вот это вот. Мистер Хирш, может, даже догадывается. Просто это для него способ как бы ненадолго вернуться во времена, когда его семья была жива. И на её месте сидела матушка, возможно, в этом самом платье, и что-нибудь шила или вязала, а на его месте сидел отец, и так же вот читал истории про еврейских царей, акцентируя какие-то места, которые казались ему особенно важными для их, нынешней жизни (ей, конечно, не понять, почему), а на полу маленький Ховард играл с какими-нибудь нехитрыми игрушками или просто любовался танцем огня в камине… А потом, как научился грамоте, уже и сам услаждал родительский слух… Да, детство лично на её вкус тухловатое, но детство это детство, оно всегда вспоминается людям с флёром ностальгии, даже если проходило в бедности и на наш современный взгляд даже беспросветности. Ещё неизвестно, что наши внуки о нашем детстве скажут.

Когда расходились после ужина, посетовала, что помимо двух кружек воды, выпила больше чаю, чем обычно – от чтения действительно хочется пить. Теперь, чего доброго, будет ночью бегать в туалет, а ведь это мимо комнаты мистера Хирша…

– Если вы беспокоитесь о том, что разбудите меня, то не стоит – я сплю крепко. Но долейте масла в лампу, чтоб не споткнуться на лестнице.

Эми пошла на кухню, чтоб исполнить сию рекомендацию, а заодно взять и спичек. У шоколада определённо не хватало уже двух долек. Про искушения и слабость человеческую, наглядно. А вот с поиском спичек пришлось помучиться. Как будто, она видела, как мистер Хирш брал из какого-то ящика слева… Ага, вот они. И попутно в широкой щели между досками стены позади шкафа – ещё, пожалуй, более широкой, чем у пола в комнате – она увидела… пачку сигарет. Вот так номер.

Уж что мистер Хирш дал понять ясно – подобное в этом доме неприемлемо. Не одобрялся и алкоголь – исключение делалось только на Пасху, когда, как заповедано, преломляли хлеб и испивали из чаши в память о Тайной вечере, всё остальное время даже духу алкогольного в доме не допускалось. О табаке нечего и говорить. Упоминание Эми, что она, хоть немного баловалась в позднешкольные-раннеколледжевские годы, два года как бросила, его явно успокоило. Ну и откуда тут это? Воображению против воли живо нарисовался юный Ховард Хирш, тайком от матери делающий торопливые затяжки и прячущий сигареты обратно в нычку. Да ну не, не, какая там юность. Это «Парламент», и пачка современная. Опустошённая примерно вполовину, и в опустошённое место вставлена зажигалка… Ладно, её ли это, блин, дело?

 

Дождь шуршал совсем тихо, можно сказать – ласково, а грома не было слышно вовсе, но, парадоксально, уснуть от этого не было легче. Слышнее было бормотания мистера Хирша, не заглушаемое больше оглушительным грохотом и шумом обильных дождевых потоков – но блин, не предъявлять же какие-то претензии хозяину в его же собственном доме? Да и по правде, вовсе не его «Господи, помилуй» мешали Эми уснуть. Мешали собственные мысли – тревоги за Эша и Кэт, разнообразные сценарии, где эти придурки сейчас могут быть и что с ними происходит, и тревога из-за разбитого телефона – что если именно сейчас Кэт вздумалось позвонить, сообщить, в какой чёртовой дыре она торчит, или, того хуже, маме или папе именно сейчас приспичило позвонить, узнать, как у дочки дела… Думать обо всём этом не хотелось (блин, вы все взрослые люди, вы понимаете, что я могла уронить телефон, а на ремонт требуется время, но всё это не криминал, не так ли?), а дальше мысли переходили к царю Соломону и мудрости его (все знают эту историю про двух матерей и одного живого младенца, но приходило ли кому-нибудь в голову, что Соломон ошибся? Точнее, он не ошибся, нет…), и к его матери (нет, правда, её индифферентное поведение в этой ситуации… да, всё понятно, царь фигура почти божественная… и что, в силу этого ему совсем невозможно расцарапать морду? Или послать записку мужу, с описанием всего случившегося… чего, чёрт возьми, эта женщина хотела? Религиозная традиция, кажется, требует воспринимать её как жертву сексуальных домогательств, чисто предмет для иллюстрации невоздержанности в сластолюбии, но может быть, и она тоже стоит у истоков этого образа коварной развратницы, совращающей мужчин с пути истинного?). О том, что очень хорошо, что она утром не сказала эту глупость, про «вы мне в отцы годитесь». По возрасту мистер Хирш мог бы быть отцом семейства, почему же он им не является? По жизни Эми привыкла полагать, что если кто-то одинок – это не повод для сожалений, это их собственный выбор, им комфортно именно так. Когда ты в старших классах, ещё может казаться, что ты лузер, которого никто никогда не выберет, но со временем становится ясно, что человек всегда может иметь какие-то отношения, если он их действительно хочет. Рик женат, и их с Хелен малышу 1,5 года. Всем, кто крутит пальцем у виска на тему ранних браков, Рик отвечает: «Зато я, пока молод, успею поставить на ноги своих детей, а вы умрёте, когда ваши дети пойдут в школу». У Кэт со старших классов всегда был какой-нибудь парень, даже пусть не самый классный, лишь бы был, иначе ощущение, что жизнь проходит мимо, а Мира говорит, что это внешне она кмс по боксу, а в душе нежная ромашка, ждущая принца на белом коне, и на суррогат размениваться не будет. Люди разные, и понятия комфорта и счастья у них разные, и то, как человек живёт свою жизнь и с кем – это его свободный выбор, не так ли? Но был ли выбор у мистера Хирша? Тут же блин не мегаполис, где вышел в бар за углом – и клей девчонок пачками, тут до ближайших соседей идти, наверное, не меньше часа. И Хирш сам сказал, что люди отсюда валили ещё во времена его юности, конкуренция среди оставшихся должна быть жестокой…

Что ж, настала пора совершить первый рейс вниз. Не то чтоб прямо подпирало, но с таким беспокойным ощущением уснуть всё равно не получилось бы. Что бы там ни говорил сам мистер Хирш о крепости своего сна, мимо его двери Эми на всякий случай кралась осторожно, на цыпочках – по её ощущениям, его бормотание стихло не очень давно, то есть, если он заснул, то вот только что, и остановилась, привлечённая звуком собственного имени. Мистер Хирш услышал её шаги и окликнул?

– Нет, Эми не такая, - донеслось из-за двери, - это только видимость, у неё доброе сердце…

Дверь, как и многое в этом доме, была сработана довольно грубо, с большими щелями, видимо, это обеспечивало хорошую слышимость.

– Она добрая, милосердная, - продолжал там, за дверью, мистер Хирш, - этот негодяй изменил ей с её же подругой, но она простила обоих, она отправилась в такой опасный путь, чтоб выручить их из беды! Она с такой любовью и уважением говорила о родителях! Хотя её мать оставила супруга и впала в прелюбодеяние, но ведь это её мать, родителей надо почитать… Да, но верно, она как язычники, которые не ведают, что совершаемое ими – грех… К тому приучило её греховное окружение, но в глубине своего сердца она не испорченная, она не как эта Синди, тело которой покрыто дьявольскими письменами, или блудница Мэй… Да, но она сделала это по недомыслию, она ведь совсем дитя… О, неужели этого достаточно, чтоб заслужить вечное проклятье?

В голосе прорезались молящие, измученные нотки. Эми, поколебавшись, приоткрыла дверь.

– Мистер Хирш? – несмело позвала она. Он не ответил ей, продолжая говорить с незримым собеседником.

– Разве она выбирала быть красивой? Да, им всегда мало той красоты, которую дал при рождении Господь… Но может быть, это неосознанное стремление к свету? Ей хотелось стать светлее, хотя бы так… Нет, мама, клянусь, нет! Я думал только о том, чтоб просветить её, спасти её душу…

В комнате царила почти кромешная тьма – окно, кажется, плотно зашторено, да и сколько бы оно дало света в ненастную ночь? Так что только слабосильная масляная лампа позволяла Эми что-то разглядеть, и позволяла немногое – очертания, да тёмную голову на белизне подушек. Мечущуюся в беспокойном сне. Он говорит во сне! Да, ведь он сам упоминал, что в снах беседует с матушкой…

– Да, конечно, я знаю. Нет, мама, поверь, я бы никогда не… Ты ведь всё видишь с небес, ты видела, что со мной сделалось от слов этого негодяя… Она жертва этого развратника, но сама не развратница… Нет… Да, хорошо, это было, но… Нет, она не заслужила того же…

Эми стояла на пороге, чувствуя, как затекает поднятая рука с лампой, чувствуя себя так, словно это она сама оказалась в странном кошмарном сне. Что делать? Уйти, идти, куда шла, или разбудить бедолагу? Кажется, беседа приобретает всё более драматический накал… Было неуютно от понимания – ей любопытно. Ведь речь о ней. Речь сумбурная, в которой непонятного больше, чем понятного. Какие Синди и Мэй, какие слова какого негодяя? И где-то на задворках сознания мелькнула, как нечто чужеродное, как красное пятно за серой плёнкой дождя, мысль: жаль, что нельзя услышать ответов второго собеседника.

– Нет, конечно, я не забыл. Да, ты права, истребить скверну из среды своей… Я знаю, я помню. Но пусть она спит. Пусть она уснёт и ничего не чувствует… Завтра, хорошо, завтра. Завтра она испьёт сонное питиё, и да помилует Господь её душу…

Это не было ни ушатом ледяной воды, ни молнией с небес. Ушаты и молнии остались декорациями вчерашнего, ещё не страшного дня. Это не та гроза, с которой ты знаешь, что делать – бежать в укрытие, не стоять в поле рядом с деревом, быстро закрыть окна, пока всё не залило… И Эми не могла б сказать, что её мозг работал как-то лихорадочно, он работал так, как и мог работать в такой ситуации. Она всё же сходила до туалета, вернулась, чутко прислушиваясь – бормотание мистера Хирша было порой совсем тихим, неразборчивым, а порой напротив, взрывалось криком, но по-настоящему страшно б было не слышать его голоса, это могло б означать, что он больше не спит. Нет, он спал, и плакал во сне, и уверял свою мёртвую мать, всех ангелов небесных и Господа Бога, что вообще не смотрел на голые ноги мисс Барнетт, что когда утром заглянул в её комнату и увидел, что сползшее одеяло обнажило её плечи, не задержал на этой картине взгляда, и вывешенное на трубе кружевное бельё, не имеющее никакого иного назначения, кроме как будить низменные страсти, ничего не пробудило в нём, он помнит всё, чему его учили, преходящая, тленная красота, животные удовольствия не стоят погибели души… А она, конечно, до утра не сомкнула глаз, благо, летние ночи даже в такую погоду коротки. По-новому осмысляла тот факт, что на дверях нет засовов. Добротная дверь из толстых, грубо обработанных досок защищает в той же степени, как если б её не было вовсе. Можно ли полагать, что до утра ей ничего не грозит? Мистер Хирш сказал, что спит крепко, не просыпаясь, но может, то только в его представлениях. Он упоминал, что его отец страдал лунатизмом, такие вещи, кажется, передаются по наследству? Можно подпереть дверь… Ну, чем? Стулом не получится – ручка высоковато, придвинуть кровать? Не факт, что она эту жуть из натурального дерева с места сдвинуть сумеет, а если сумеет – вот тогда, пожалуй, разбудит мистера Хирша…

Одно из двух, либо царь Соломон, что бывает с мужиками, совершенно не шарил в тёмных глубинах бабьих душ, либо как раз-таки шарил, и судил с полным пониманием этого. Это мать-то предпочтёт, чтоб её ребёнок жил, пусть и у чужой женщины? Нет, возможно, такие матери есть, Эми очень хотелось верить, что её мать такова. Ведь она всегда говорила «Дочка, это твоя жизнь, как я могу тут решать? Главное – будь осторожна, жизнь одна». Но матушка Хирш определённо была из той же породы, что женщина, сказавшая «Рубите». Она лучше убила б своего сына, чем отпустила его от себя. Почему мистер Хирш в свои годы не отец патриархального семейства? Не только потому, что рынок невест тут вряд ли изобилен, хоть одну-то найти можно было. А потому, что только три года назад его мать умерла. А до того – лет 30 по меньшей мере – они были в этом доме только вдвоём. В этом островке добродетели посреди греховного мира…

Она раньше не имела оснований считать себя эталоном самообладания. Да, она не устраивала истерик, как Кэт или Викки, но много кто такого не устраивает. Но по временам считала себя и плаксой, и трусихой. Поэтому когда на рассвете мистер Хирш приоткрыл дверь её комнаты, она лежала, свернувшись калачиком и накрывшись одеялом едва ли не с головой, просто надеясь, что имеет убедительно спящий вид, потому что на что больше она могла надеяться. И когда, выждав показавшиеся ей достаточными примерно полчаса, она тоже спустилась вниз, он не смотрел на неё. Видимо, матушка Хирш запретила сыну пялиться на приблудную развратницу – что ж, в таком случае она перемудрила саму себя, он не дал себе шанса по глазам, по нервным движениям губ угадать, что она всё знает. А когда полумрак в гостиной сгустился слишком быстро и абсолютно, было уже поздно.

 

Но очнувшись, он сразу увидел её лицо, так уж вышло.

– С пробуждением, мистер Хирш. Сердечно рада, что вы бахнули мне не такую конскую дозу, чтоб я сразу отъехала без права на реанимацию. Ну и тому, что жизнь научила незаметно менять местами чашки, конечно, тоже. До сей поры, правда, не приходилось беседовать по душам с любителями подсыпать девушке в бокал чего не того, но всё когда-то бывает в первый раз…

Он не дёргался – иногда люди умеют не тратить время и силы на бесполезные движения, он и так вполне хорошо чувствовал, что привязан к стулу очень надёжно. Добротной верёвкой, которую сам же загодя подготовил. А она сидела напротив, через стол от него, слева, и курила. Да, наверное, мерзкий дым и разбудил его.

– Ведь вы сказали, что бросили, - проговорил он с укоризной.

– Закуришь тут с вами. Я до сего момента маньяков, вообще-то, только в кино видела. Вы ведь маньяк, мистер Хирш, всё правильно? Пожалуйста, ответьте на мои вопросы, мне это важно. Вы убили Кэт? Это её заколка, ведь так? Я говорила себе сперва – сотни девушек носят такие же. Но сегодня дождь, видите ли, прекратился, и хотя грязюка местами по колено, я не утерпела, и пока вы спали, я вышла… я просто обязана была узнать… Это красное пятно было фонариком на руле велосипеда Кэт. Неглубоко вы его зарыли, ливень размыл… Быть может, и такие фонарики тоже у сотни девушек. Но вряд ли у всех тех же сотен девушек на теле столько же татуировок. И вряд ли все они додумались бы, из странной предосторожности, назваться детским прозвищем, данным в честь куклы. Но я-то его знала. Синди с телом, исписанным дьявольскими письменами – это моя подруга, которую я ехала искать. Вы слушали мои рассказы, задавали вопросы, охали… Вы понимали тогда уже, что вы убили мою подругу?

Она переодета в свою одежду. Сверху – тёмная ветровка, расстёгнутая так, что открывает ключицы, а что на ногах – не видно.

– Почему вы просто не сдадите меня полиции? – глухо спросил он.

– Да может быть, и сдала бы, да вы угробили мой телефон! Это ведь вы, так? Слишком уж всё… Что же, вы уже тогда задумали меня убить? Или ещё колебались? Или это не ваше желание, вы просто хороший сын, и всегда слушаете советов матушки… Но ваша матушка умерла, мистер Хирш. И уж простите мне эти слова – туда ей дорога. Кэт, по её мнению, тоже хотела вас соблазнить? Что она делала? Тоже была в коротких шортах? Я ж понятия не имею, в чём она свалила от Эша… Она не была плохой, мистер Хирш. Дурой – да, возможно, ещё какой. Случалось, она обижала людей ни за что. Потом просила прощения. Её мать, конечно, не лучшая мать, не чета вашей…

– Так судил Бог.

Он смотрел в сторону, так что не видел в этот момент, как она закусила губу, чего стоило ей продолжать говорить ровным, спокойным голосом.

– Бог судил, чтоб она попала в ваши руки? Что её сюда принесло вообще? Грозы ведь ещё не было…

– На велосипеде спустило колесо. Она сказала, что потеряла телефон и, кажется, заблудилась. И у велосипеда спустило колесо. До города было ещё далеко, она устала… Я точно помнил, что в сарае есть насос…

– Ну, а потом что? Накачали колесо – распрощались, нет? Под каким предлогом вы заманили её в дом? Кэт, конечно, дура, но не сама же она к вам напросилась?

– Я не заманивал. Она не была в доме. Всё случилось там, у сарая.

– Там вы убили её? Как – задушили, ударили ножом?

Он продолжал смотреть в сторону, но и в профиль она видела, как его лицо искажается, словно её вопросы причиняют ему физическую боль. Едва ли причина в дискомфорте от фиксации, есть основания полагать.

– Нет, нет… Она вырвалась, побежала… Она побежала не к дороге, почему она побежала не к дороге? Она побежала в обратную сторону, туда… к оврагу. Там опасно, если не знать местности. Она бежала очень быстро, и сорвалась. Там в овраге много камней, она разбила голову. У неё были пышные кудри, которые, наверное, свели с ума многих мужчин, но они не смягчили ей падение на камни. Они все были в крови, эти кудри… Ведь она могла упасть не на камни. Или могла бежать к дороге…

– И, типа, это ей помогло бы? Вы не догнали б её? Или она не упала б там где-нибудь… Слушайте, зачем вы это всё? Почему не сказать как есть? Как её заколка попала в корзину с бельём, если Кэт не была в доме?

– Я говорю правду. Заколку я нашёл потом, она уронила… Наверное, сунул в карман, не помню…

Эми кивнула – это даже согласовалось с её первыми догадками.

– И что же было дальше? Она умерла на месте? Где вы её закопали, там же, в овраге? Здесь ничего похожего на могилу я не увидела, но дальше идти не решилась… Вы хотя бы не закопали её живой?

Он зажмурился, отчаянно помотал головой.

– Нет, нет, клянусь, я держал её на руках, когда она испустила дух. Мне жаль, мне так жаль… Почему она не побежала в другую сторону?

– Почему вы не позвонили в скорую, чёрт бы вас побрал? Ну да, блядь, у вас не работает телефон! Но почему вы не попытались хоть что-то сделать, быть может, её успели б спасти? С черепно-мозговыми травмами выживают, знаете ли! Потому что тогда пришлось бы давать объяснения, да? А у вас уже было кое-что за душой… Подождите, подождите, - она отложила сигарету в чайное блюдце и уронила лицо в ладони и, быть может, минуту плакала сдавленно, беззвучно. Ей нужно было осознать… доосознать, скорее. Она не позволяла себе этого ночью, когда разрозненные несуразности собирались в единую зловещую картину, она запретила себе это даже тогда, когда смотрела на велосипед Кэт, не зная, то ли радоваться тому, что это не сама Кэт, то ли наоборот, так страшнее. Она сказала себе тогда, что как бы то ни было, ей нужно услышать, что Кэт мертва, и только тогда плакать.

Она вытерла слёзы, снова взяла недокуренную сигарету.

– Была ведь ещё Мэй, так? Кто такая Мэй? Когда она была?

– В прошлом году. Блудница.

– Даже не сомневаюсь, но я не об этом.

– Действительно блудница. Из тех девушек, которые ловят мужчин на дорогах. Очередной клиент обещал увезти её в город развлекаться, но на полдороге передумал. Тогда тоже шёл дождь, хоть и не такой сильный, как сейчас. Она пришла к моему порогу, я приютил её, хоть и чувствовал, что ничего хорошего из этого не выйдет. И она… она решила, что может заняться своим гнусным ремеслом и здесь…

– Это правда? То, что она была проституткой? Она сама так сказала? Поймите, мне важно понять…

Хирш страдальчески усмехнулся, и впервые за этот разговор бросил сознательно взгляд на Эми – быстрый, сразу отвернулся вновь, но всё же.

– Она не видела нужды это скрывать. Разумеется, она не сказала этого прямо с порога, позже… Когда предложила свои услуги.

Она жадно затянулась, шумно выдохнула.

– И что же произошло, она тоже упала, быть может, с лестницы?

– Мисс Барнетт, Эми, зачем вы так? Я не лгу вам. Позвольте не повторять всех тех гнусных вещей, которые говорила эта женщина, для которой порок стал обыденностью и самой жизнью. И поверьте, я молился только о том, чтоб кончился дождь и она ушла подобру-поздорову. Кстати говоря, это её сигареты. Она курила тайком, открывая окно на кухне, думала, я не замечаю. Я делал вид, что не замечаю. Ни этой гнусной вони, ни её бесстыдных намёков. Но увидев, что я не реагирую на намёки, она сказала прямо. И я… я не отрицаю, что это… было иное, чем с вашей подругой.

Голос его дрожал, словно мог вот-вот сорваться в рыдания, какая-то тоненькая грань удерживала от этого. Эми затушила докуренную сигарету.

– Очевидно, просто сказать «да, я убил её» для вас сложно. Ну, найдите какое-то иное слово, из тех, которые вы говорили ночью, истребить или что там ещё… Я слушала это всё и вспоминала, что у маньяков всегда жертва сама виновата в том, что с ней произошло. Разве может нормальная, здравомыслящая женщина зайти в дом к незнакомому мужчине, да ещё и остаться на ночь? Но вы-то сам, мистер Хирш? Как можно, живя одному, пустить в свой дом неизвестно кого? Вот, сидите теперь связанный, хорошо хоть, живой. Что в чашке было снотворное, а не яд какой-нибудь. Хорошо, остановимся на том, что вы убили её за домогательства. Защищали свою честь. Покарали. Что это было спонтанно. Но что-то не вяжется… Мой телефон. Ведь это вы разбили его? Вы сделали это в первую же ночь. Чтобы лишить меня средства связи, чтоб я не могла позвать на помощь… Вы уже тогда планировали, как разделаетесь со мной? Быть может, с Мэй у вас получилось случайно, но получившееся вам понравилось, да? Ну или что произошло бы с Кэт, если б она не побежала? Итог был бы тот же, разве нет? И когда я постучалась в вашу дверь, вы уже точно знали, что будете делать…

– Нет, нет! Это случайно, с вашим телефоном, простите, простите! Я пошёл проверить, эти розетки – они очень старые, я ведь говорил, и в грозу… всякое могло случиться… Я подумал, что лучше отключить его, если он хоть немного зарядился. Я пришёл туда, и в это время… он зазвонил.

Ситуация не для смеха, разве что нервного, но что сделаешь. С ней тоже бывало такое, что она случайно нажимала на кнопку вызова и кому-то звонила, обычно повторяла предыдущий вызов. Или передавала кому-нибудь звонящий телефон и случайно принимала звонок (но чаще – сбрасывала). Но никогда не так катастрофично. Эш – человек, рождённый встревать в неприятности и организовывать их другим. Именно в тот момент, не раньше и не позже, ему, пьяному, видимо, в сопли, угодно было найти и зарядить свой телефон, обнаружить кучу пропущенных от Эми, и… наверное, потом он даже сообразил, что это по поводу Кэт. Но в тот момент в его воспалённом мозгу это преобразовалось странно, он решил, что это попытка возобновить отношения или типа того. И, не дождавшись никакого «Алло», изложил всё, что по этому поводу думает, и это явно превышало ресурсы психики мистера Хирша, краснеющего от слова задница, раз в 50. Вот так телефон в гневе и был разбит. И когда она решила, что телефон упал сам, достаточно было просто промолчать. Да, он же говорил и об этом, «что с ним сделалось от слов этого негодяя»…

– Это всё или был кто-нибудь ещё? Я слышала только два имени, но может быть, вы упомянули только их просто потому, что они были последними? Полагаю, девушки не ходят мимо вашего дома косяками, и верю, что вы сами их не разыскиваете… Мистер Хирш, поверьте, мне самой тяжело даются эти слова, кем бы я ни была в ваших глазах, но до раскованности Мэй мне далеко… Ответьте, у вас когда-нибудь была женщина? В смысле интимной близости?

Он не ответил, но его перекошенное лицо сказало всё яснее всяких слов. Эми кивнула, сама не зная, сокрушённо или удовлетворённо.

– Догадывалась. Как и о причинах. Я привязала вас за плечи, быть может, не слишком рационально, но когда я увидела ваши запястья… это ведь она, да? Или и папенька что-то успел? Я, знаете ли, действительно в другой среде выросла, и в силу этого порой не сразу понимаю, что вижу. Теперь вот и поняла, что не так со столбиками спинки кровати. Они протёрты ремнями. Это была ваша комната, мистер Хирш, так? Честно, я б всё равно не сложила два и два, если б когда-то давно уже не слышала о чём-то подобном. По телевизору. Потом забыла, потому что нормальный человек, каковым я смею себя считать, не может подобное помнить, а сейчас вот… пришлось вспомнить. Как некоторые родители, не в меру обеспокоенные моралью своих детей, даже привязывают их к кроватям, чтоб они не занимались самоудовлетворением. По той же причине нигде кроме входных дверей нет замков, да? Хорошо, хоть сами двери есть. Но приличный, богобоязненный мальчик всегда должен быть готов к тому, что мама войдёт к нему в комнату – или в ванную, или в туалет – и убедится, что он не делает ничего предосудительного, так? К сожалению, мне до сих пор не приходило в голову кого-нибудь спросить, да и кого, блин, как у человечества зародилось это представление об онанизме как о чём-то ужасном. Ну, я тут немного пролистнула этот ваш кладезь ответов на все вопросы, закладок там полно, не сложно было наткнуться на нужную, откуда термин пошёл… Ничего, что Онан в собственном смысле и не онанировал? Он просто не кончал в жену брата. Я понимаю, что это считалось ужасным преступлением по законам его народа и всё такое, но это немного не то же самое, что самоудовлетворение, им люди обычно в одиночку занимаются. И какой от этого вред? Ни сифилиса, ни незапланированной беременности. Чистота и строгость нравов, понятно, но дети однажды взрослеют. Половое созревание молитвами и постами не отменишь… но попытаться можно, да? Ну, когда вы стали взрослым, почему было не позволить вам жениться и реализовывать естественные потребности на законных основаниях? Потому что уж не знаю, что там батюшка, он же к тому времени благополучно помер, а матушка, кажется, и помыслить не желала о том, чтоб отдать драгоценного единственного сыночка какой-нибудь девке? Вроде бы не ново, так послушать, каждая вторая свекровь считает, что её кровиночка заслуживает чего получше. Бабка Бена ревновала каждого из своих сыновей, а их у неё, блин, 10 штук было! а вы – единственный, что тут говорить… Хотя бы заикались при матушке о женитьбе? А хотя бы помышляли?

Почему-то на этом моменте что-то треснуло в Хирше, он заговорил. Не так, как до этого, когда слова, казалось, давались ему неимоверным трудом. Нет, он не заикался. И пожалуй, даже не помышлял. Это был лишь росток такой мысли, когда он разговаривал с девушкой с соседней фермы, Глори. Глори была скромной, работящей и к тому же красивой. Конечно, не такой красивой, как Кэт или тем более как Эми, но смотреть на неё было радостно. Скорее, это она ещё не заикалась, но помышляла о союзе с застенчивым парнишкой с соседней фермы, единственным наследником к тому же, и наверное, это было очень неправильно с её стороны, она была старше на пять лет, но миссис Хирш быстро разгадала её гнусные планы. Застукав однажды мерзавку недопустимо близко стоящей к её мальчику, гнала, стегая бельевой верёвкой, до самого её дома, обещая, что ещё раз – и убьёт. Родители девушки даже собирались подавать в суд, но прособирались, а потом и съехали – кажется, у отца семейства умер богатый родственник, и жить в глуши, по соседству с сумасшедшей к тому же, им стало уже без надобности. И развратницу свою с собой забрали. Миссис Хирш уж приложила все усилия, чтоб раскрыть чаду неразумному глаза на то, какой западни он лишь её заступничеством избежал. Долг матери беречь и охранять своего сына, в особенности когда гибель угрожает не телу его, а душе.

– И от долга этого её не освободила даже смерть, какое уж тут блаженство в раю, когда мир полон хищниц, готовых увлечь в свои сети… Мэй вы тоже уступали свою комнату? Видимо, тампон – тоже её, нечаянно уронила в щель, вы и не заметили… А соседняя – матушкина, логично. Впуская в свой дом женщину, вы переселялись в комнату матушки, а там, поди, всё пропитано её духом, она становится к вам ещё ближе, напоминает, что вы безраздельно её и больше ничей… Мистер Хирш, блуд, конечно, грех, но ведь убийство грех не меньший?

Вот теперь он посмотрел на неё прямо, в упор. В глазах вспыхнул огонь, голос окреп. Эми, хоть не верила и теперь ни в какую мистику, невольно вздрогнула от этого преображения.

– Что делают с сорной травой? Её выпалывают, чтоб она не задушила полезные растения. Что делают с волком, напавшим на стадо? Его убивают, чтоб сохранить жизни овец. Вы сами правильно заметили, мисс Барнетт, я не ищу искушений, но ведь дьявол не оставляет своих попыток, почему бы вам не спросить его, почему ему угодно было привести вас именно к моему порогу? Если не для того, чтоб своими прелестями разжигать огнь нечистый, то для чего же? Не для того ли, чтоб пасть от руки карающей, как всякое древо, не приносящее доброго плода, как всякий безумец, восставший против Господа? Ибо рука человеческая может дрогнуть, но рука воинства небесного не дрогнет, без устали она разит нечестивого, поразит его столько раз, сколько будет нужно… Волку в овечьей шкуре не прокрасться мимо стража неусыпного, мимо ока, зрящего в сердца… Кто сказал, что дьявол является с рогами и хвостом? Всяк бежал бы от лика его в страхе… Нет, он является в обличье миловидном, мёд источают его уста, шёлк его волосы, нежные изгибы его влекут, как влечёт жаждущего вода, и не в силах человеческих противиться такому искушению, и тогда близка погибель… Только в Боге, в нём одном спасение…

Да, это страшно – как может измениться лицо, которое как будто может быть только лицом типичного ботаника, робкого интеллигента. Вроде бы, то же самое лицо, но как будто за ним, как за маской, действительно проступает кто-то другой. Кто-то, кто самому Хиршу кажется сильнее, совершеннее, способнее в противостоянии злу. Да, это страшно. Не в том смысле, чтоб всерьёз предполагать, что одержимый сейчас разорвёт путы, а потом – её в мелкие клочки, хотя безумцы проявляют, говорят, нечеловеческую силу. Нет, страшно при всей убеждённости в надёжности верёвок и весе монструозного стула. Просто смотреть, просто слышать… Одно дело прочитать о чём-то подобном или в кино увидеть (и то оторопь порой берёт, ещё как), и другое – видеть перед собой.

– Интересная у вас, конечно, религия… я и раньше, было дело, удивлялась – вроде бы, и те, и те христиане, а какие разные! Одни спокойно обсуждают, а почему б не венчать геев – люди христиане и любят друг друга, какая разница, а другие вот гнобят мальчишек за то, что они в соответствующем возрасте любят передёрнуть, лёжа под одеялом… Вот вы сказали, что церковь в городе КАЖЕТСЯ ещё работает, я сначала и не придала этому должного значения. Это ж значит, что вы не ходите в неё. Наверное, и родители ваши не ходили, да? Наверное, потому, что им там оказался не климат? Потому что ваше понятие благочестия даже для захолустной церквушки, где никакими геями и не пахнет, чересчур? Все вокруг грешники, одни только Хирши праведники, по крайней мере, стремятся таковыми быть?

– Никто не праведен, как только Господь! Человек влеком к пороку от утробы матери своей, от грехопадения Адама и Евы… Как для камня легче и естественнее катиться вниз, так и для человека – падать в сети дьявольские. Узок и тернист путь, ведущий к спасению, широк и торен путь, ведущий к погибели. Блажен, кто не ходит на совет нечестивых. Тех самых, кто говорят: «Господи, Господи», кому сказано будет в день судный: «Отойдите, Я не знаю вас».

– Иными словами, вы сектанты. Хотя, секта это тоже хоть какая-то группа единомышленников, а у вас получилось, что секта размером с одну семью. Но вас это вряд ли огорчало, может даже – радовало. Тут же принцип в исключительности – «много званных, да мало избранных» и всё такое. Где двое-трое собираются во имя Моё, там и Я посреди них, а больше что надо-то. Я права? Я там посмотрела, какие цитаты подчёркнуты, какие особенно жирно подчёркнуты. Показательно.

Эми встала, в волнении прошлась по комнате, заправляла волосы за уши – они снова выбивались, остановилась напротив Хирша, снова приобретшего вид вялый, словно силы вдруг покинули его – она не сомневалась, впрочем, что эта вспышка может повториться.

– Так, мистер Хирш, подведём итоги… Правильно ли я понимаю, вы не считаете, что убиваете именно вы? Ну, это, кажется, нередко с маньяками, в них вселяется дьявол… или ангел, в вашем случае. Мне, уж простите, един хрен, с каким знаком заряд. Вы сказали, что ангел направлял вашу руку, когда надо было зарезать курицу – с развратными девицами, вероятно, то же самое? Разврат, как я поняла, у вас был провозглашён самым страшным, что в человеческом обществе существует. Это не ново, у всех верующих хоть какие-то пунктики насчёт секса есть, но кому-то достаточно запретить гомосексуализм и мини-юбки, а у вас, видимо, решили радикально, запретить секс вообще, на всякий случай? У сектантов вера построена не на любви, а на страхе – убояться господа, господь – бог-ревнитель и всё такое. Не дай бог чем прогневать, а прогневать можно любой мелочью, даже мыслью. Раньше матушка бдительно охраняла и направляла вас, а теперь вы остались один. В страшном мире, полном возможностей согрешить… Этот страх не оставляет вас даже во сне. Вы рассказываете матушке о том, что происходит, потому что привыкли ничего от неё не скрывать, и она, поскольку уже не может сама побоями прогнать от вас искусительниц, говорит что-то вроде «не бойся, сын мой, ты знаешь, что ангел божий с тобой, просто доверься ему»… так? Это совершенно вам не подконтрольно? Ну, мне так показалось по вашим словам ночью, да и сейчас, что кайфа от убийства вы не испытываете. Вы считаете, что вас вынудили, вы хотели б, чтоб вас не вынуждали…

– И разве я многого хочу, мисс Барнетт? Почему бы сейчас, когда я связан, и не могу причинить вам вреда, вам не покинуть этот дом? Разве вы не получили ответы на все свои вопросы?

Она помолчала, кусая губы. Действительно.

Развернула стул возле него, села. Их колени почти соприкасались. На ней были джинсы – в тёмных пятнах грязной воды и травы после того, как она продиралась через заросли туда, к велосипеду.

– Хочу понять. Есть много отморозков, которые ловят встретившихся им на пути девушек и делают с ними всё, что хотят. Насилуют, избивают, поджигают, режут на куски. Просто потому что могут, и потому что им это нравится. Потому что девушка шла одна по тёмной улице, или в лесу, потому что была физически слабее, чем её убийца, и рядом не случилось полиции или кого-то ещё, кто б их остановил, им всё сошло с рук. Это опьяняет их, позволяет чувствовать себя хозяевами ситуации… У вас же как-то не так. Вы не гордитесь отнятыми жизнями, скорее страдаете, как от некоего проклятья. Многие дети, пережив всякое нехорошее в детстве, вырастают насильниками. С вами, конечно, такое произойти не могло, из вас вырастили убийцу. Нихрена не лучше, на мой взгляд. Поправьте меня, мистер Хирш, если я не так поняла… Когда вы чувствуете сексуальное возбуждение, вы не в силах с этим справиться, и чтоб вами не завладел дьявол, вы позволяете, чтоб завладела… противоположная сила. И вы не можете, ну… не допустить этого? Никто не может противиться воле божьей, понятно, да. Где же грань, после которой это происходит? Вы не набрасываетесь на женщину сразу, как видите. Спорили с матушкой, доказывая, что я не такая уж дрянь… Что там про стремление к свету было? Про волосы? А она вам что ответила – что это нарушение божьего установления, согласно которому человек не может ни один волос у себя сделать белым или чёрным? Возмутительно. На самом деле, конечно, вы беседовали сами с собой, две части вашей личности – настоящая, добрая, сострадательная, и те установки, которые вбила в вас мать. Она действительно полагала, что убить – это менее страшно, чем переспать? Что такого сделала б с вами Мэй, что можно было и убить её, лишь бы не допустить этого? Ладно, Мэй, быть может, неудачный пример, могли получить триппер, а то и СПИД… но какая-нибудь другая женщина, которая тоже была б не против разделить с вами постель? Что будет, если я сделаю так, - она подняла руку и кончиками пальцев скользнула по его щеке, - этого достаточно, чтоб вы почувствовали дыхание ангела где-то совсем рядом, или это ещё можно?

Конечно же, он вздрогнул, как от удара.

– Мисс Барнетт, для чего вы мучаете меня? Если уж не убили меня, разгадав ту опасность, которую я для вас несу, сумели перехитрить, и просто не ушли, оставив меня так, покуда я не умру от голода, если только не сумею освободиться… Что же, призовите людей, отдай меня на их суд, пусть будет так, как угодно Богу, меня казнят, или заточат в тюрьму до конца моих дней…

Её рука остановилась на его виске, на границе волос.

– Для чего ваша матушка продолжает мучить вас и теперь? Она отняла всю вашу жизнь, вы были подле неё всю молодость, пока ваши сверстники гуляли и кадрили девчонок, вы сидели тут, как пёс на привязи, делали всё, что она скажет, заботились о ней, когда она слегла… Но теперь она мертва, всё, вы свободны! Вы сполна выплатили сыновний долг, с конскими процентами, теперь можно уже пожить для себя – молодость прошла, но жизнь-то ещё не кончена… Да, вы вряд ли осознаете это только от моих слов, вам надо к врачу, люди после такого чинят мозги годами… наверное, это и вправду до конца ваших дней. А я до конца своих дней буду думать о том, что всего этого не случилось бы, если б вы не боялись женщин, как ядовитых змей. И самого себя… ведь если б вы просто не хотели того, что предлагала вам Мэй, вы могли этого не делать, и всё. Сказать – нет, я не хочу сейчас, или не хочу с тобой… Но в том и дело, что вы хотели. Вряд ли вам что-то предлагала Кэт… но она могла согласиться на ваше предложение, просто чтоб досадить Эшу, сказать потом, что изменила ему с человеком вдвое его старше, такое-то с неё сталось бы… И меня вы хотели… глупо спрашивать, да. Если б нет – зачем вам меня убивать? Вы боялись, что ещё немного – и не сдержитесь, и… что сделаете? Вы не знаете, у вас нет такого варианта, вы можете думать только о том, что ангел божий укрепил бы вашу руку, и когда я уснула б, вы просто удавили меня, или утопили, или отрезали голову, как курице? Не воспользовались бы возможностью потрогать, да просто посмотреть…

Он судорожно, мучительно сглотнул. Его руки – от локтя свободные, лежащие на коленях – так же судорожно и мучительно впивались в ткань брюк.

– Тот предмет, о котором вы сказали, что нашли его в щели… Он не принадлежал Мэй, нет. Другой девушке…

– Ага, значит, была ещё другая девушка.

– Зимой. Она сбилась с дороги, поняла, что не знает, куда едет… И я сдержался, я оказался на это способен. Она была всего лишь за стеной от меня, я не спал всю ночь – и не сделал ни шага за порог. Она уехала рано утром, благослови её Господь. Я видел, что она уронила что-то в щель, не стал доставать, выяснять, что это. Пусть остаётся напоминанием. Что она была здесь, и я ничего не сделал. Но потом была ваша подруга… и вы, так сразу. С вашим шоколадом. И я понял, что гибель моя ближе, чем я самонадеянно полагал…

Пухлые губы дрогнули в сострадательной насмешке.

– Из-за шоколада, господи боже? По-моему, это говорит о том, что у вас ого-го какая выдержка. Всего две дольки слопали. Я знаю людей, которых оставлять с какой-то вкусняшкой нельзя вообще – не успокоятся, пока хоть крошка остаётся. И что в этом такого? Почему не съесть вкусное, если оно есть и никому другому не нужнее, я ж сама предложила. Никто от этого не умрёт.

– Вы оставили на его столе специально, этот шоколад…

– Я оставила его потому что сама предложила для пирога, как это выглядело б, если б потом обратно убрала в сумку? Крысой бы выглядело. Вы меня не обокрали.

Он стиснул сложенные на коленях руки – так, что хрустнули суставы.

– Так и действует дьявол – убеждая, что малая уступка не нанесёт вреда, это такая мелочь, о которой смешно и говорить. Но это первый шаг во тьму. Согрешив, уже не сделаешь душу вновь первозданно чистой, как не выйдешь сухим из воды, и как склеенные черепки никогда уже не будут новой посудой. За первым шагом последует второй, много страшнейший первого, не сумев совладать с искушением в малом, смешном, как удержишься в большем? Неужто вы не понимаете?

– Почему, понимаю. И понимаю, что по-настоящему вы боялись, что я соглашусь. Не посмеюсь, не оттолкну, не избавлю вас от своего общества… У вас есть какое-то понимание, что было бы тогда? Я имею в виду, если б небеса, стоящие на страже вашей невинности, не поразили меня вашими руками. От чего именно вас защищают? Если я вас поцелую – ваша душа погибнет сей же момент, и черти утащат её в адский котёл, или для этого нужно хотя бы раздеться?

– Подобно так змей сказал Адаму и Еве: «нет, не умрёте, но будете как боги, знающие добро и зло».

Хотелось надеяться, бог, прежде чем поразить этого несчастного Онана, дал ему слезть с навязанной жены, пожалел ни в чём не виноватую женщину…

– И надо заметить, они не умерли. То есть, потом-то умерли, конечно, но сперва прожили долгую жизнь и породили всё это безумное человечество. Вы уж простите, вашим родителям вас же тоже не аист принёс? Ну да, видимо, разочек только и сорвались. А дальше и жили по разным комнатам, во избежание повторения эксцесса. Хотя в стене между их спальнями – дымоход камина, он же слабее, зимой должна быть холодина, уж хоть из этих соображений можно было… Видимо, воспоминания за годы не померкли. Но всё же, хотя бы раз-то позволили себе всё. И ваш папаша после этого ещё лет 15 протянул. Поди, и у вас есть какие-то шансы. Да, действительно, речь идёт о погибели не тела, а души. Почему вы уверены, что именно вам бог не простит? Я, как сказала, немного полистала тут… много не успела, но и так хватило. Там некоторые такое творили – у вас при всём желании превзойти не получится. И праведниками потом считались. И Христос, кажется, принципиально предпочитал компанию грешников, блудниц в том числе.

Она скользила пальцами по его вискам, скулам, щекам, он мелко дрожал, дышал загнанно, но взгляда больше не отводил, смотрел даже с вызовом.

– Для чего, мисс Барнетт, вы хотите увеличить кровь на моих руках? Разве вы не внушали мне сейчас, что убийство грех тягчайший недозволенных утех? В таком случае вы должны понимать, кровь эта будет и на вас! И Господь взыщет, если не в этой жизни, то в вечной, если не перед земным судом ответите, то перед Божьим.

А она смотрела пристально, стараясь не упустить никакой его реакции.

– Ну, я не собираюсь рисковать жизнью какой-нибудь неведомой мне девицы, только собственной. Своей – имею право. Смотрите, вы же должны понимать сами, совершенно однозначно – всё кончено… Нет, вас не посадят в тюрьму, какая вам тюрьма, у вас чердак свистит, вас надо лечить. Вас поместят в лечебницу, на долгие годы, возможно, на всю жизнь. Не знаю, так ли это ужасно, вся ваша прежняя жизнь была адом тоже. В любом случае, вас изолируют, чтоб вы совершенно точно больше никому не причинили вреда, даже хотя бы единый раз. Это то, что несомненно. Вы ведь сами понимаете, что это необходимо. Но дальше есть два варианта. Я могу сейчас же пойти в город, предварительно на всякий случай связав вас ещё надёжнее, может, даже утащив в подвал – он-то запирается? Думаю, я обеспечу, чтоб вы никуда не делись. Или мы можем пойти вместе, вы сами расскажете обо всём, вам ведь так и так придётся это сделать… Но сперва, когда я развяжу вас – вы ведь не будете делать глупостей, вы понимаете, что в этом нет смысла? – полагаю, нам следует пойти наверх, вряд ли вы согласитесь что-то делать не в темноте под одеялом. Мы подойдём к той самой грани, за которой, как вы считаете, обрыв во тьму кромешную, и я покажу вам, что там тоже твёрдая земля. Я просто думаю, что если человек чего-то очень сильно боится – чего-то, чего не следует – ничего лучше не придумаешь, чем подвести его к этому и позволить убедиться, что это вовсе не страшное. По крайней мере, подвести так близко, как получится… Да, я сознаю трудности. Что должна суметь остановить вас, если вы вдруг почувствуете неодолимое желание меня убить, не дать этому самому ангелу завладеть вами… Вот демоны, вроде как, боятся всяких святынь, креста и молитв, а ангелы чего? Ничего, да? Проблема. Такой экзорцизм в кино не показывают.

– Что же, раз ваш любовник оставил вас, найдя больше наслаждения с телом, испещренным дьявольскими письменами, больше некому удовлетворить вашу похоть? Разве вы не можете найти в городах хоть тысячу молодых, сильных, искусных в разврате мужчин?

Когда попытка оскорбить вызывает только ещё большее сострадание.

– Я отталкиваюсь вот от какой мысли. С маньяками на сексуальной почве обычно как – в их больном воображении все женщины вокруг жаждут совокупления. Они соблазнительно улыбаются, носят нарочито обтягивающую одежду или выставляют напоказ свои прелести, принимают какие-то позы, посылают прочие сигналы… А на самом деле женщины ни о чём таком не думают, они занимаются своими делами и улыбаются своим мыслям, они носят ту одежду, которая им нравится, и знать не знают, что прямо сейчас кого-то совращают. Но что если иногда женщины действительно хотят секса? Случается с ними такое, такие же живые люди, как мужчины. Не обязательно быть чуждым всяких подобных помыслов, чтоб не заслуживать смерти. Должна ли я, только на том основании, что вы психически больной, вам не верить? Мэй могла предложить вам секс – просто потому что для неё это повседневность, почему не расплатиться за стол и кров – вот как я помощью в готовке и уборке, так она чем могла, чем имела, а то и чего-то сверху заработать, и вы по любому не были б худшим из её клиентов. И Кэт могла с вами кокетничать – возможно, без далеко идущих планов, а просто потому что девушкам это иногда свойственно, им приятно, если такой вот милый джентльмен отметит их красоту, сделает им комплимент. И та девушка, которая ускользнула от вас – ни вы ни я не знаем, о чём она могла думать, быть может, её голова была полна забот, с которыми вообще не до амурных дел, но почему б хотя бы между прочим, хоть на миг, она не подумала что-то вроде «приятный мужчина, и почему-то один». Это совершенно нормальные мысли, понимаете? Мужчин-то я могу найти, не волнуйтесь, этого добра пока хватает. Почему я не могу посмотреть с подобными мыслями на вас? Потому что вы меня старше? Ну, не критично, песок из вас пока не сыпется, вы не вели разгульный образ жизни, не поистаскались, как многие даже младше вас годами. Вы не крокодил, у вас вполне нормальное лицо. Это мозги набекрень, а лицо-то нормальное. И я не жду, что вы сразу так раз и покажете класс из классики любовных романов. Молодые и привлекательные парни его зачастую тоже не показывают. Это что, проблема? Секс имеет право быть не превосходным, особенно когда он первый. Люди же учатся. Как ходить, ездить на велосипеде или машине, так и трахаться. Так что да, главная проблема – не дать вам меня убить. Но это мои проблемы, что-то придумаю. Умирать в мои планы не входит, уверяю.

– Потому, что я послужил причиной смерти вашей подруги, хоть и не своей рукой умертвил её – или вы успели забыть об этом? Или же никакого горя из-за этого в вас нет, вы даже рады, что предательницу, отнявшую у вас мужчину, постигло наказание? Быстро вы осушили ваши лицемерные слёзы…

Под глазами у неё лежали тени – не из-за туши, как она беспокоилась вчера, она умывалась уже несколько раз, а больше с тех пор не красилась. А волосы её сверкали в свете всего двух ламп трёхрожковой люстры – слишком слабо, конечно, слишком тускло, не так, как могли б в солнечном свете. И отрастающие корни казались тенью, подобной всем тем теням, что залегли в углах и щелях.

– А какой в слезах смысл? Сколько вы, мистер Хирш, знали Кэт? Столько, сколько нужно, чтоб накачать колесо велосипеда. А я – 5 лет. Все эти годы удивлялась, как она ещё не влипла во что-нибудь катастрофичнее Эша… А Эша я ей простила, да. На любовь всей жизни он, простите, не тянул, с ним бывало хорошо, но не настолько, чтоб при встрече в волосы друг другу вцепляться. Но и такими подругами, чтоб свет в глазах померк и непонятно, как и зачем дальше жить, мы не были. У меня и другие дорогие мне люди есть. Раз уж мы о библейских персонажах заговорили – помните, как бог решил наказать Давида за эту историю с Вирсавией, убив их первого ребёнка? И пока младенец болел, царь молился и постился, надеясь вымолить отмену приговора, а когда ребёнок всё-таки умер – умылся, отряхнулся, велел накрывать на стол? Потому что хоть лоб расшиби, умерший уже не воскреснет. Вот и я – всю дорогу я, конечно, гнала от себя мрачные мысли, старалась думать о том, как найду Кэт живой, убеждала себя, что она, покружив по таким вот разбитым дорогам среди пустошей и полувымерших городов, вернётся к Эшу, там я их обоих и найду, и мы все вместе вернёмся домой – это в идеале. Но я ведь не дура, я понимала, что случиться могло всякое. Что может быть, она, с переломанными руками и ногами, умирает в придорожной канаве, или заблудилась в лесу и напоролась на гадюку… Мир полон всяких угроз и помимо вас, мистер Хирш. И других убийц кроме вас тоже. Можно просто встретить ребят, которые зарежут за мелочь на очередную дозу. Так что я ещё поплачу, конечно, всему своё время, мне ведь, наверняка, первой проводить опознание… а сейчас хватит с вас моих слёз.

– Да, верно, гибель вашей подруги – несчастный случай, но не сами ли вы сказали, что если б она не побежала – итог был бы тот же? Тем более после того, как вы узнали о Мэй…

Она взяла его за руку, водила пальцами по застарелым шрамам на запястьях – ничего соблазняющего в этих прикосновениях не должно быть, как и причинять боль они не могли. Он не выдёргивал руку – и не двигал ни единым пальцем, словно она одеревенела, словно он её не чувствовал. Хотя всё на самом деле чувствовал.

– Да, именно после этого. После того, как убедилась, что из-за чего… Я-то, уж извините, не верю ни в какое божественное вмешательство – потому что если б бог что-то имел против меня или Кэт, он справился б без помощи ваших рук, и потому что миллионы людей в мире спокойно трахаются в своё удовольствие, без летального исхода. Я не хочу заставлять вас, и не представляю, как, но я предлагаю попробовать. Может быть, у нас получится… сделать хоть что-то из того, что вам запрещено, и убедиться, что мы оба остались живы. И небо не рухнуло, и земля не разверзлась, и ваша матушка не выкопалась с кладбища… Да, если угодно, я готова рискнуть именно ради того, чтоб она не торжествовала. Это важно для меня как для женщины и в дальнейшем, когда-нибудь, матери. Мне ведь всё равно как-то жить со всем тем, что я тут узнала. Что две женщины – я надеюсь, действительно только две – умерли не потому, что были неосторожными дурами, хотя и поэтому тоже, и даже не потому, что некоторые мужчины склонны к необузданной жестокости, а потому, что некоторые родители забивают головы своим детям всяким говном. Запугивают их до истерики, из лучших, типа, побуждений. Я не надеюсь за один день разрушить то, на что у них ушли десятилетия – хотя обычно рушить легче, чем строить, но не в данном случае… Но хоть немного пошатнуть, хоть какую-то трещину пустить. Тогда всё станет чуть менее абсурдно и жестоко.

 

День был пасмурный, солнце выглянуло только ненадолго в полдень, а сейчас в любом случае ушло на другую сторону дома. но всё же был ещё не вечер, и Эми задёрнула штору. Но прежде они совместными усилиями развернули кровать так, чтоб легче было протащить стол мимо неё к двери.

– Хорошо, что она открывается внутрь. Вот так. Понятно, что сюда некому зайти, но полагаю, это важно. Вы взрослый мужчина, и имеет право знать, что мать не зайдёт в вашу комнату.

– Это ведь отрезает и вам возможный путь к бегству.

– Да, я это понимаю. Надеюсь обойтись без бегства.

Они обсудили основные детали заблаговременно, частично ещё пока Хирш был связан, частично далее, в процессе подготовки.

– Быть может, целесообразно всё же связать меня?

– Нет, исключено, связываний с вас в жизни хватило. Кроме того, если я всё правильно поняла, этот ваш… механизм защиты включается не на предмет того, что могут сделать с вами, а – что можете сделать вы сам. Значит, и чтобы его преодолеть…

– Но по крайней мере, держите поблизости что-то, чем сможете защититься.

– Это, разумеется, уже лучше, но ведь этим чем-то можете воспользоваться и вы.

Они принесли для кровати вторую подушку и переоделись.

– Не знаю, что для вас тут предпочтительнее, целомудренная ночнушка до пят или наоборот, разврат так уж разврат, какой-нибудь кружевной пеньюарчик, который не столько прикрывает, сколько открывает, но у меня нет ни того ни другого. По дороге в мотелях я спала в майке и шортах. Если это неподходящий вариант, то не знаю… одолжите мне свою пижаму. Вещи вашей матушки я, простите, больше и трогать не хочу.

Кровать была несколько шире, чем обычно бывают односпальные, но всё же уже двуспальной, и они, когда неловко возились, устраиваясь, ещё не соприкасались, но уже чувствовали друг друга под общим одеялом. Чего в лихорадочном блеске глаз в полумраке было больше – предвкушения или страха?

– Вы очень смелая, очень сильная, мисс Барнетт. Оставайтесь такой. Я не хочу, чтоб с вами случилось плохое.

– Я знаю. Вы никогда этого не хотели. И ничего не случится, не сейчас. Хватит плохого.

– У нас ведь мало времени, мы не можем ждать до утра. Когда, быть может, выглянет солнце, и будет светить сюда, прямо на эту подушку. Но ни вас, ни меня тут уже не будет. Можно ли будет попросить, чтоб у меня было окно, выходящее на восток? Чтоб на рассвете светило солнце, и я представлял, как оно золотит ваши волосы. И знал, что где-то, неведомо где, вы живы-здоровы, и улыбаетесь новому дню, и рассветные лучи золотят ваши волосы. Для этого вы должны справиться, должны пережить это безумное предприятие. Пожалуйста.

– Мне случается вставать до рассвета, жизнь в большом городе, знаете ли… Вы не считаете, значит, что мне стоит вернуть свой природный цвет?

– Нет-нет, так хорошо… И то, что тёмные корни, хорошо. У нас всех тёмные корни… Можно поцеловать вас, мисс Барнетт?

– Думаю, это даже необходимо.

 

Notes:

¹ Я решил всеми силами избегать географической конкретики, чтобы, так сказать, «не обижать другие штаты, в которых могла произойти точно такая же история» ^{[вернуться к тексту]}