Work Text:
Последний аккорд Пятой симфонии Малера еще вибрирует в воздухе, когда Нарцисса Блэк медленно опускает смычок. В огромном, пустом зале Альберт-холла тишина кажется почти осязаемой, такой же тяжелой, как бархатный багровый занавес. Под ключицей, в том месте, где инструмент часами упирался в кожу, чувствуется тупая ноющая боль, а рука немеет, кончики пальцев горят от стальных струн. Однако лицо остается беспристрастным, ни один мускул не дрогнул.
Совершенство. Она всегда была идеалом.
Последние четыре часа Нарцисса буквально выжимала из оркестра жизнь, при этом сама оставалась их бьющимся сердцем, безжалостным метрономом. Любая ошибка, будь то фальшь, которую она услышала у духовых, или ускоренный ритм, ей лишь стоило бросить в их сторону один холодный, режущий взгляд голубых глаз, и они выравнивались так быстро, словно от этого зависела их жизнь. Для Нарциссы в музыке не было преувеличений, а ошибка приравнивалась к смерти.
— На сегодня достаточно, — ее голос, чистый и лишенный эмоций, разнесся по залу, перекрывая шорох собираемых нот. — Завтра всех жду ровно в девять. Четвертая часть все еще звучит так, будто вы играете ее на похоронах, а не на триумфе жизни. Надеюсь, времени до утра вам хватит, чтобы найти в себе хотя бы крупицу страсти.
Нарцисса никогда не ждет ответа, уходит сразу, чувствуя, как ее взглядом провожают музыканты. Они смотрят на идеально прямую, обтянутую дорогим пиджаком спину, как покачиваются ее бедра из стороны в сторону, они знают, первая скрипка всегда права, поэтому в их взоре нет ничего, кроме смеси обожания и тихого ужаса.
Нарциссе нравится сочетание.
В гримерке она, наконец, позволяет себе выдохнуть и на мгновение закрыть глаза. Медленными шагами она подходит к зеркалу и привычным, доведенным до автоматизма жестом, поправляет высокий хвост. Платиновые пряди лежат волос к волоску, ни намека на хаос. Нарцисса смотрит на свое отражение, в голове появляются мысли, что так выглядит совершенство. Она смотрит вглубь голубых глаз, чувствуя, как внутри удовлетворение сменяется тихим раздражением. Люциус никогда не видел в ней этого. Он смотрел на ее выступления так, словно скрипка была лишь дорогим аксессуаром, а ее игра и профессия подчеркивали его статус в обществе. Он никогда не слышал того, что она пыталась сказать через музыку, видел лишь технику, престиж, блестящую партию, но никогда не видел ее саму. Его непонимание было тихим и вежливым, наверное, поэтому развод дался обоим так легко, он оказался не просто необходим им, но и единственным, с чем они оба согласились, когда речь зашла о дальнейшей жизни.
Нарцисса выкидывает удушающие мысли и надевает пальто. Хватит всего этого. Она выходит из здания, позволяя вечернему Лондону поприветствовать себя серым воздухом и густеющим сумраком. Огни Альберт-холла остаются позади, когда она делает несколько шагов к дороге. Такси уже ждет.
— Сохо, — коротко бросает она водителю, называя адрес, который знает наизусть.
Машина едет быстро, Нарцисса льнет виском к холодному стеклу, отдаваясь собственным мыслям. Дорога до бара всегда занимает около часа, и она невольно думает о сестрах и о блаженном отсутствии необходимости быть идеальной «великой Блэк».
Беллатрикс. Боль в груди отзывается резким спазмом. Она всегда была слишком яркой, слишком громкой, слишком… сломленной. Возможно, дело было во влиянии их семьи, в том, как они вечно требовали покорности от старшей из сестер, или же виновата была ее компания друзей, которых и в уме нельзя было так назвать. Нарцисса не знала, больше не знала правды. Наркотики сожгли Беллатрикс изнутри, превратив ее в тень той женщины, которой она могла бы стать. Нарцисса до сих пор видела в кошмарах ее лихорадочно блестящие глаза и дрожащие руки. Смерть Беллы была грязной и несправедливой, и именно после нее Нарцисса еще сильнее затянулась в корсет своего ледяного спокойствия. Чтобы не сойти с ума, как Белла. Чтобы не сгореть.
Осталась еще Андромеда. Она стала единственной, кто нашел в себе силы уйти от семейных догм и построить что-то свое. И Нарцисса была счастлива за сестру, а Андромеда была довольна своей жизнью в своем маленьком, хаотичном, прокуренном мире. Ее бар «Largo» в итоге стал для них обеих убежищем, местом, где их фамилия не играла роли. После смерти Беллы они остались друг у друга и поняли, что нельзя отпустить, потерять себя, и это родство с тех пор было единственной опорой для них обеих.
Такси замедляет ход, когда оказывается в районе Пикадилли, и Нарцисса невольно переводит взгляд за окно. Она смотрит на неоновые вывески, на спешащих людей и влюбленные парочки, и все ощутимее чувствует себя все дальше от этого мира. Словно инструмент, настроенный слишком тонко для этой грубой реальности.
Проходит еще около получаса, и машина, наконец, тормозит в одном из узких переулков Сохо. Нарцисса расплачивается и выходит.
«LARGO»
Гласит неоновая вывеска, отбрасывая розово-фиолетовый свет на мокрый асфальт.
Название означает самый медленный, самый широкий и глубокий темп в музыке.
Время здесь всегда словно замирает. Тяжелая дверь, обитая изнутри потемневшей от времени кожей, поддается почти с глухим, стонущим звуком, когда Нарцисса шагает внутрь, глубоко вздыхает. Ее маска чуть заметно трещит, она хочет мартини и забыть обо всем на свете.
Лондонский сумрак мгновенно сменяется густой обволакивающей атмосферой, и этот переход каждый раз напоминает ей погружение в глубокую воду. Звуки города отсекаются резко, будто кто-то взмахивает смычком, как по команде дирижера, оставляя за собой лишь гул голосов, звон хрусталя и тот специфический аромат, который спустя столько лет она бы не спутала ни с чем другим.
В «Largo» пахнет старым деревом, пропитавшимся разговорами и меланхолией, дорогим табаком и алкоголем. И Нарцисса втягивает приятный аромат, довольствуясь каждой секундой здесь. Она медленно стягивает перчатки, палец за пальцем, не останавливаясь и продолжая свой путь к барной стойке. Скользит взглядом по помещению, привычно оценивая. Андромеда по истине была мастером своего дела, она создала здесь особый уголок для тех, кто устал от блеска и фальши внешнего мира. Над потолком висели лампы с абажурами из янтарного стекла, свет отбрасывал теплые блики на столики, при этом погружая углы в глубокую, милосердную тень. Никто здесь не рассматривал тебя в упор, здесь люди имели полное право на свою порцию одиночества.
На стенах, в строгих темных рамах, висели черно-белые фотографии великих джазменов и композиторов. Нарцисса знала, что где-то в глубине коридора, ведущего к служебным помещениям, висит и их старое семейное фото, на котором запечатлены три сестры Блэк, еще юные, еще не знающие, что жизнь так жестоко поступит с ними. Беллатрикс на том снимке смеялась, закинув голову, не подозревая о том, какой мрак поглотит её разум и тело.
Нарцисса заставляет себя не смотреть в ту сторону. Боль от потери Беллы скорее похожа на старую рану на пальце скрипача — играть не мешает, но стоит задеть, как мир теряет свои краски. Поэтому Нарцисса уговаривает себя идти прямо, держит спину ровно, хотя от Андромеды не ускользает то, насколько Нарцисса на самом деле выглядит уставшей. Она знает ее еще со времен, когда их самой большой заботой были уроки французского в их поместье, поэтому видит едва скрытые консилером синяки под глазами и замечает, как крепко та сжимает ручку своей сумочки.
Андромеда откладывает полотенце. Между ними никогда не было нужны в долгих приветствиях.
— Выглядишь так, будто закончила не репетицию, а изгнание бесов, Цисси, — тихо говорит Андромеда, в ее голосе звучит та мягкая и теплая ирония, которую Нарцисса ни от кого другого бы не приняла. — Садись. Ты слишком бледна даже для своего аристократического стандарта.
Нарцисса опускается на высокий стул, ставя сумку на барную стойку. От Андромеды не ускользает, как облегченно сестра вздыхает, наконец, позволяя себе хоть немного расслабиться.
— Малер не терпит компромиссов, Энди, — отвечает Нарцисса, голос ее чуть хриплый. — А мой оркестр, кажется, решил сегодня проверить пределы моего терпения. Если бы я не была обязана держать лицо, я бы разбила смычок о голову первого альта.
Андромеда понимающе улыбается и начинает готовить напиток. Она всегда знает, что нужно Нарциссе. Лед с мелодичным звоном падает в стакан, и этот звук здесь считается подобием музыки, также важен, как и все вокруг.
— Твой мартини. Холодный, как твое сердце в лучшие дни, — Андромеда пододвигает бокал к сестре. В прозрачной жидкости плавает одна безупречная оливка.
Нарцисса с улыбкой забирает бокал и делает глоток, прикрывая глаза и позволяя алкоголю медленно растечься по венам и смыть остатки напряжения после многочасовой репетиции.
— Твой бар — единственное место в этом городе, где мне всегда спокойно, — признается она, открыв глаза и смотря на сестру. — Знаешь, я до сих пор удивляюсь, как тебе это удалось. Создать нечто столь… подлинное, без лишнего пафоса.
— Сюда люди приходят, чтобы отдохнуть и снять свои маски, — Андромеда обводит взглядом бар. — Я здесь счастлива. Мой собственный мирок, где я сама устанавливаю правила. Ты же знаешь, Цисси, как бывает хорошо, когда ты наконец перестаешь пытаться соответствовать чужим ожиданиям?
Горькая усмешка слетает с губ Нарциссы.
— Да, жаль только, что мой путь в этому был более… разрушительным. Иногда я смотрю на тебя и думаю, что ты была самой мудрой из нас. Ты ушла первой, не стала ждать, пока стены дома Блэков начнут рушиться нам на головы.
Тень Беллатрикс на долю секунды возникает между ними. О ней не говорят в слух, но она живет в их общих жестах или в том, как они обе иногда вздрагивают от резких звуков. Смерть сестры могла либо окончательно их разлучить, либо сплотить. К счастью, случилось второе.
Андромеда накрывает руку Нарциссы своей, нежно сжимая.
— Мы обе заплатили свою цену, — мягко говорит она. — Так, давай не будем о прошлом. Расскажи мне о Драко. Я видела его на прошлой неделе, он заскакивал за ключами. Он становится пугающе похожим на тебя, когда хмурится.
При упоминании сына лицо Нарциссы тут же преображается, и лед в глазах тает, уступая место гордости.
— Он — единственное, что я сделала правильно в жизни, Энди. Драко справляется отлично. У него твоя хватка и мой упрямый характер. Люциус до сих пор пытается влиять на него через адвокатов, присылает эти свои бесконечные наставления о «чести семьи» и «социальном долге». Но мой мальчик научился читать между строк. Он знает, что истинная честь — это свобода выбора, а не банковский счет в Гринготтсе, — Нарцисса вздыхает и продолжает уже в более приподнятом настроении. — Он хочет зайти в выходные, если ты не против. Ему нравится это место также, как и мне.
— Я всегда ему рада, ты же знаешь, — Андромеда искренне улыбается. — Драко всегда напоминает мне, что наша фамилия — это не только проклятие, но и сила. Главное, направить ее в правильное русло.
Нарцисса допивает мартини, чувствуя, как онемение в пальцах, наконец, проходит. Она смотрит на сестру, на ее спокойное лицо, ее руки и то, как она уверенно стоит за барной стойкой, и в этот момент она по-настоящему счастлива и благодарна за то, что они есть друг у друга.
— Спасибо, Энди. За мартини и за то, что ты рядом, — Нарцисса чуть крепче сжимает руку сестры. — Мне нужно было это услышать и увидеть тебя. После всего, что сегодня получилось и нет, твой хаос как всегда притягателен.
Андромеда смеется, забирая пустой бокал.
— Ну, хаоса у меня сегодня предостаточно. Особенно там, за роялем, — она кивает в сторону сцены. — Посмотри на это с другой стороны, возможно, этот хаос — именно то, что тебе нужно в твоей безупречности?
Нарцисса медленно поворачивает голову, и ее взгляд, острый и холодный, замирает на фигуре у рояля. Снова она. С губ срывается невольный вздох.
Гермиона Грейнджер в этот момент как раз убирает со лба непослушную кудрявую прядь, так естественно, без единой капли сценической выверенности, к которой так привыкла Нарцисса. В этой девушке все было вызывающе против правил: от того, как она сидит, чуть подавшись вперед, до того, как в секундном раздумье ее пальцы замирают над клавишами.
— Ты ее еще не уволила? — Нарцисса спрашивает негромко, но в ее голосе отчетливо сквозит лязг металла. Она не поворачивается к сестре, продолжая изучать профиль пианистки с таким видом, будто та стала случайным пятном в идеальной нотной тетради.
Андромеда тихо хмыкает. Она прекрасно знает этот тон. Тон, которым Нарцисса выносит приговоры бездарным стажерам в оркестре.
— Нет, Цисси, — спокойно отвечает она, бросив мимолетный взгляд на сцену и продолжая протирать бокалы. — Она не так плоха. Более того, она приносит этому месту живую искру, которой ему так не хватает.
Нарцисса слегка прищуривается, в голубых глазах мелькает нечто, похожее на раздражение.
— Твое умение преуменьшать проблему просто поражает, — говорит она и, наконец, переводит взгляд на новый бокал перед собой. — Эта девчонка — ходячее нарушение всех законов гармонии.
Нарцисса делает глоток, позволяя жидкости обжечь горло и заглушить то, что нестерпимо рвется наружу. Как бы она не сопротивлялась, как бы не противилась, борьба внутри идет ожесточенная. Андромеда просто не видит. Она не понимает, как две последние недели для Нарциссы стали странной изматывающей пыткой. Она приходила сюда под предлогом увидеть сестру и отдохнуть, но на самом деле Нарциссу тянуло сюда нечто иное, неосознанное и неправильное, — дикое желание увидеть вновь этот хаос под именем Гермиона Грейнджер.
Гермиона Грейнджер была воплощением всего того, что Нарцисса подавляла в себе годами. Когда девушка начинала играть, она не смотрела в ноты, они просто переставали существовать. Она закрывала глаза и позволяла музыке течь сквозь неё, допуская шероховатости, резкие переходы и те самые «грязные» аккорды, которые заставляли Нарциссу морщиться.
«Как можно быть настолько беспечной?» — думала Нарцисса, наблюдая за тем, как Гермиона берет первую ноту. — «Как можно так бесстыдно обнажать свои чувства перед случайными прохожими в баре?».
Её раздражало в этой девчонке всё. Раздражало, что та не заботится о технике так, как заботятся о ней профессионалы. Раздражало, что её каштановые волосы живут своей жизнью, выбиваясь из прически. Но больше всего Нарциссу пугало собственное признание, которое она тщательно прятала в самом темном уголке своего сознания: стоит этой девчонке по-настоящему впасть в транс, стоит ей коснуться клавиш с той первобытной страстью, которую она демонстрировала в прошлый четверг, и Нарцисса не сможет отвести взгляда.
Шторм.
Нарцисса наблюдает со стороны, пусть и страшно, и неприятно видеть разрушение порядка, но невозможно оторваться.
— Она играет так, будто нот не существует, — почти шепчет Нарцисса, и в ее голосе, против ее воли, конечно, скользит нотка странного восхищения, скрытого за слоями критики. — Это не музыка, Андромеда. Это… какая-то анатомия души. Слишком откровенно.
— Может быть, именно поэтому люди перестают пить и начинают слушать, когда она за инструментом? — мягко отмечает Андромеда и оглядывает зал. — Посмотри на зал, Цисси.
Нарцисса не хочет смотреть. Она прекрасно знает, что там увидит. Она видела это с самого первого дня, когда только заметила Гермиону. Правда, тогда она подумала, что это лишь временная самоучка, но Грейнджер не уходила, а стала частью «Largo», его ритмом.
В груди будто натягивается струна. Каждое движение Гермионы, каждый поворот головы отзывается в теле Нарциссы фантомной болью. Одна часть ее хочет встать и немедленно покинуть бар, чтобы никогда больше не слышать этого непрофессионального шума, но другая, та, что тоскует по Белластрикс и задыхается в рамках совершенства, которые выстроены с детства, — жаждет, чтобы музыка стала еше громче, хаотичнее, чтобы наконец разбила ледяное сердце, высвободив от оков и стужи.
Гермиона похожа на диссонанс, а Нарцисса, будучи настоящим профессионалом, прекрасно знает, что иногда именно диссонанс делает симфонию гениальной. Знание ее пугает.
Гермиона не просто нажимает на клавиши, она словно находится в постоянной борьбе с инструментом. Ее каштановые кудри окончательно вырываются из заколки и рассыпаются по плечам, закрывая лицо. Но от Нарциссы не ускользает ее взгляд, в этих карих глазах она видит что-то пугающе знакомое: отчаянное желание быть услышанной. Нарциссу передергивает. В технике Грейнджер слишком много огрехов, она упускает сложные пассажи, слишком напрягает левое запястье, и так щедро жмет на педаль, что звуки наслаиваются друг на друга, создавая марево.
Но во всей этой необузданной манере игры Нарцисса видит то, чего лишилась много лет назад. Она обменяла эту искренность на безупречность, на звание лучшей скрипачки страны и на право называться совершенством. Поэтому, когда она смотрит на Гермиону, чувствует, как внутри бьется нечто темное и голодное. Зависть? Или узнавание?
Когда Гермиона доигрывает последнюю ноту, резко бросая ее в воздухе, бар, наконец, погружается в тишину, пропитанную запахом виски и старого дерева.
Нарцисса медленно поднимается и подходит к роялю именно тогда, когда Гермиона, тяжело дыша, опускает руки на колени. Нарцисса замирает в полушаге, возвышаясь над девушкой.
— Вы слишком торопитесь в кульминации, — говорит Блэк. Ее голос, ледяной и точный, не терпящий препирательств, в затихшем зале звучит как удар смычка по натянутой до предела струне. — Вы боитесь тишины, Грейнджер, поэтому стараетесь заполнить ее шумом. Вы не даете музыке дышать, вы ее душите.
Гермиона медленно поднимает голову, на ее лбу блестят мелкие капельки пота, щеки покрыты нездоровым румянцем. Она не вздрагивает от резких слов, не отводит взгляда. Гермиона прекрасно знает, кто стоит перед ней. Нарцисса Блэк, в музыкальных кругах получившая прозвище «ледяной королевы», и не только за ее платиновые волосы, скорее, за ее безжалостность к любой форме дилетантства.
— Тишина бывает разной, мадам, — Гермиона отвечает и, несмотря на усталость, ее голос звучит почти вызывающе, дерзко. Она встает, оказываясь лицом к лицу с Нарциссой. Расстояние между ними сокращается до нескольких дюймов, и Нарцисса чувствует исходящий от нее жар. — Моя тишина слишком громкая, слишком живая… Ваша же… Ваша просто мертвая. Ваша музыка скорее напоминает музейный экспонат, к которому боишься притронуться, моя же полна жизни.
Глаза Нарциссы суживаются, в их голубизне вспыхивает опасное пламя. Никто и никогда не смел говорить с ней в таком тоне. Никто не смел заглядывать за её фасад так бесцеремонно.
— Мертвая? — Нарцисса делает еще один шаг, почти касаясь грудью плеча Гермионы. — Порядок — это как раз то, что отделяет искусство от хаоса, в котором вы барахтаетесь. Ваша игра — это истерика, а не творчество. Вы, оказывается, не умеете держать себя в руках не только за инструментом, но и в жизни.
— Я хотя бы что-то чувствую, — Гермиона почти шипит в ответ и смотрит так пристально на Нарциссу, что та, сама того не осознавая, задерживает дыхание. — А вы? Вы помните, когда в последний раз ваше сердце билось быстрее не из-за страха ошибиться в ноте, а из-за того, что звук разрывает вас на части?
Напряжение в воздухе становится вдруг почти физически ощутимым, это было не просто столкновение двух музыкантов, это была борьба двух миров. Нарцисса вдруг понимает, что ее выверенная дистанция рушится прямо на глазах, потому что не может отвести взгляда от припухших губ. Между ними так сильно наэлектризован воздух, что кажется, будто рояль вспыхнет прямо здесь и сейчас.
Гермиона первой не выдерживает. Невыносимо так близко стоять к этой женщине, между ними слишком много правды и слишком много невысказанного желания. Уже несколько недель она только и делает, что высказывает свои замечания, дерзко, без лишних эмоций, прямо в цель бьет. Но Гермиона не сдается, хотя и чувствует, что задыхается от близости Нарциссы Блэк, от ее запаха, дорогого парфюма с нотами ириса и холодной стали в глазах.
Не говоря ни слова, Гермиона резко разворачивается и почти бегом бросается в сторону служебных помещений, скрываясь за тяжелой портьерой, ведущей в комнату для персонала.
В воздухе звенит недосказанность.
Нарцисса отступает от рояля не сразу, стоит еще несколько минут, чувствуя, как пальцы мелко подрагивают. Она смотрит на пустую банкетку так, словно та может дать ответы на вопросы, которые она не была готова задать. В груди все еще вибрирует тот самый диссонанс, вызванный дерзостью (или смелостью?) Грейнджер, а кончики пальцев покалывает от электричества, разлитого в воздухе. Медленно, стараясь сохранить остатки своего ледяного величия, Нарцисса все же возвращается к барной стойке и опускается на стул.
Андромеда, которая наблюдала за всей этой сценой, теперь стоит, сложив руки на груди, в ее взгляде нет обычного сочувствия, лишь строгое, почти материнское осуждение, которое хуже всего другого всегда выбивает Нарциссу из колеи.
— Это было грубо, Цисси. Ты обидела девушку, — тихо, но твердо говорит Андромеда. Она отодвигает от нее бокал и всем своим видом показывает, что не собирается наливать новый напиток. — Причем обидела незаслуженно. На тебя это не похоже. Твоя критика всегда была острой, но она никогда не была… личной. А сейчас ты ударила по самому больному.
— Она играет как дилетантка, Энди! Она позорит твой инструмент. Я лишь указала на очевидные технические провалы…
— Нет, — перебивает Андромеда, и её голос становится ещё тише. — Ты не на провалы указывала. Ты пыталась защититься от того, что она заставила тебя почувствовать. Ты вела себя как Люциус, Нарцисса. Ты использовала свою статусность, чтобы растоптать чужую искренность.
Как Люциус.
Слова звучат как пощечина. Сравнение с бывшим мужем заставляет Нарциссу напрячься и сжать пальцы в кулаки. Внутри возникает тягучее чувство смятения, и Нарцисса вспоминает взгляд Гермионы и то, как девчонка почти сбежала, не в силах выносить напряжение между ними. Она и правда была так резка? Но ведь сказала правду.
Нарцисса смотрит на Андромеду с вопросом.
— Она сидит в подсобке, — Андромеда кивает в сторону тяжёлой портьеры. — Иди и извинись. Если не как великая скрипачка, то хотя бы как моя сестра. Я не хочу, чтобы «Largo» превращался в место, где люди уходят в слезах из-за чужого высокомерия.
Нарцисса хочет возразить, на языке так и вертится сказать, что Блэки не извиняются перед случайными пианистками, которые две недели играют в баре, но собственная гордость вдруг кажется неподъемной ношей. Нарцисса нехотя поднимается и, поправив пиджак, направляется в сторону служебных помещений. Каждое движение дается с трудом, будто внутри что-то отчаянно сопротивляется, пытаясь ухватиться за привычное, а не идти к хаосу.
Нарцисса отодвигает портьеру и входит в небольшую комнату. Воздух здесь кажется другим, более теплым, пахнущим мятой и старой бумагой. На полу стоят несколько коробок, но Нарцисса сразу замечает Гермиону, которая сидит на диване и обеими руками сжимает большую керамическую кружку, от которой поднимается пар. Ее кудри, окончательно растрепанные, закрывают лицо, но по тому, как вздрагивают ее плечи, Нарциссе ясно, что та пытается выровнять дыхание.
Нарцисса не была готова говорить речи, поэтому весь ее арсенал колкостей и замечаний вдруг рассыпается в прах. В этой тесной комнате, в тусклом свете единственной лампы, она чувствует себя нелепо со своей идеальной прической и холодным взглядом. А девушка перед ней, наоборот, даже сейчас она выглядит дерзкой и упрямой. И это и раздражает, и восхищает Нарциссу.
Гермиона, почувствовав чужое присутствие, медленно поднимает взгляд. Ее карие глаза все еще немного влажные. Но она не говорит не слова. Нарцисса знает, она ждет нового удара.
— Чай с мятой? — Нарцисса говорит первое, что приходит в голову. — Плохой выбор после такого эмоционального выброса. Вам нужно что-то более… заземляющее.
Гермиона делает маленький глоток, но взгляда не отводит.
— Пришли продолжить лекцию о моей профнепригодности, мадам Блэк? — спрашивает она, голос слегка дрожит, но Гермиона тут же берет его под контроль. — Или лично проверить, достаточно ли глубоко вошел ваш смычок?
Нарцисса не отвечает, а лишь делает несколько шагов вперед. Пространство между ними вновь сокращается, возвращая в воздух то самое электричество, от которого кровь в жилах течет быстрее. Нарцисса знает, что должна извиниться, но слова застревают в горле, потому что на самом-то деле ей хочется сделать нечто совсем иное.
Нарцисса делает еще шаг, и расстояние между ними критическое, в музыке такое называют паузой перед взрывом. Она смотрит прямо на Гермиону, замечая каждую деталь: как пульсирует жилка на шее, как на щеках подсыхают дорожки от слез.
Гермиона не шевелится. Она просто смотрит в ответ, и в ее взгляде нет ни грамма смирения, наоборот, она смотрит с немым вызовом на ту, кто привык, что перед ней опускают глаза.
Нарцисса медленно, не сводя взгляда с карих глаз, протягивает руку и, ее пальцы, длинные, музыкальные, безупречно ухоженные, накрывают руки Гермионы. На мгновение. Кожа к коже. Нарцисса чувствует, как по предплечьям скользит волна жара, прежде чем мягко, но непреклонно тянет кружку на себя.
Гермиона разжимает пальцы не сразу. Кажется, секунду, они обе держат эту кружку, словно это единственное, что удерживает их от падения в бездну. Наконец, она отпускает, и Нарцисса забирает чай и, даже не глядя, ставит его на покосившийся столик рядом с диваном.
— Вы… — начинает говорить Гермиона, и ее голос срывается, превращаясь в хриплый полушепот. — Вы пришли, чтобы снова сказать, как я ничтожна? Что моя музыка — это мусор?
Нарцисса молчит. Вместо ответа она наклоняется, опираясь руками о спинку дивана по обе стороны от головы Гермионы. Она буквально чувствует ее дыхание на своих губах. От Гермионы пахнет мятой и тем самым упрямством, от которого Нарцисса так долго пыталась избавиться.
— Ваша музыка — катастрофа, Грейнджер, — шепчет Нарцисса, и ее голубые глаза, обычно холодные, как лед, теперь кажутся темными, почти черными в тусклом свете лампы. — Но это единственная катастрофа, на которую я хочу смотреть, не отрываясь, последние две недели.
Гермиона резко вдыхает, зрачки расширяются, заполняя почти всю радужку.
— Вы ведь ненавидите меня, — выдыхает она, и в этом обвинении столько же боли, сколько и влечения.
— Я ненавижу то, что вы со мной делаете, — парирует Нарцисса, и ее голос, кажется, начинает вибрировать от напряжения, которое больше невозможно скрывать. — Я ненавижу каждую вашу фальшивую ноту и каждую вашу кудрявую прядь, которая мешает мне думать о партитуре.
Она почти невесомо, благоговейно касается непослушных прядей и заправляет локон Гермионы за ухо. Пальцы задерживаются на нежной коже шеи, чувствуя, как бешено бьется пульс девушки.
— Вы пришли извиниться? — Гермиона вдруг прикусывает губу, и этот жест становится последней каплей.
— Нет, — выдыхает Нарцисса, не в силах больше уступать собственному желанию. — Я пришла убедиться, что вы не только играете так, будто завтра не наступит.
В воздухе между ними больше нет места для слов, только для искр, которые вот-вот начнут пожар. Нарцисса видит в глазах Гермионы вызов и чувствует, что ее собственная выверенная, идеальная жизнь рассыпается под этим взглядом. И впервые за тридцать семь лет ей наплевать на последствия.
— Я хочу почувствовать ваш хаос, — этот шепот Нарциссы звучит не как просьба, а как капитуляция. Это настоящее признание в том, что ее безупречный мир дал трещину, признание, что она больше не может игнорировать тот жар, что неделями мучает ее в присутствии этой девчонки.
Нарцисса подается вперед первой, ее движения лишены привычной грации, в них лишь жажда на грани с отчаянием. Когда их губы соприкасаются, это похоже на первое соприкосновение смычка с перетянутой струной. Осторожно, почти пугливо, пробуя на вкус этот новый опасный резонанс. Но стоит Гермионе ответить, а она отвечает, рванув навстречу с такой же неистовой силой, с какой играла сегодня, внутри будто что-то окончательно распадается.
Поцелуй мгновенно перерастает в нечто жадное, глубокое и разрушительное. Он далек от акта нежности, скорее больше похож на столкновение двух стихий, и Нарцисса углубляет поцелуй, чувствуя вкус мятного чая и чего-то еще, острого и живого. Ее холодный разум, годами диктовавший темп и ритм, замолкает, оглушенный этим живым безумием.
Нарцисса не знает, когда все становится таким настоящим. В какой-то момент пространство в этой комнате сворачивается в одну единственную точку невыносимого жара. Нарцисса чувствует тяжесть и одновременно невероятную правильность того, что Гермиона оказывается у нее на коленях. Тонкие пальцы девушки впиваются в платиновые волосы, безжалостно разрушая идеальный хвост и заставляя их рассыпаться по плечам. Нарцисса лишь глухо выдыхает в губы Гермионы, звук, в котором столько же боли от утраченного контроля, сколько и облегчения.
Дышать трудно. Руки, всегда такие точные, теперь живут собственной жизнью. Они везде: ласкают изгиб спины Гермионы через тонкую ткань рубашки, они впитывают жар ее кожи, когда касаются пульсирующей жилки на шее. Она целует и целует, словно пытается запомнить этот ритм, неровный, сбивчивый, но такой искренний. Пламя не обжигает, а скорее превращает ее ледяную сущность в нечто более податливое и живое.
В этом нет логики. Только надрыв, от осознания которого Нарцисса чувствует, как ее ледяная броня, сотканная годами, трещит и рассыпается от прикосновений, под натиском этого жара. Она словно ищет в Гермионе спасения от собственного совершенства, а Гермиона в ней — опору для своего хаоса.
Нарцисса прижимает Гермиону к себе еще крепче, пряча лицо в изгибе ее шеи, вдыхая аромат ее кожи и чувствуя, как ее собственный мир, предсказуемый и понятный, окончательно и бесповоротно меняется под пальцами этой девчонки, которая посмела научить ее чувствовать.
Дрожащими пальцами, которые способны извлечь из скрипки самый тонкий, едва уловимый пианиссимо, Нарцисса касается воротника рубашки Гермионы и медленно отодвигает край, открывая изгиб ключицы, и прижимается к нему губами. Под кожей бешено колотится жизнь.
Гермиона откидывает голову назад, открывая больше кожи и желая большего. Из груди вырывается надломленный вздох, звук, подтверждающий, что это не просто физическая близость, а скорее акт совместного разрушения. Она чувствует, как ледяная королева буквально плавится под ее руками, как жар утягивает их, обнажая опасную нежность.
— Вы… вы горите, — голос Гермионы похож на шепот, но она больше не в силах ничего сказать. Нарцисса не отвечает, ее руки скользят под рубашку, кончики пальцев едва касаются ребер, и этот контакт заставляет их обеих содрогнуться от электрического разряда между ними. Нарцисса целует ложбинку между ключицами, жара в комнате становится такой ощутимой, а воздух плотным, что можно резать смычком. Она отрывается и поднимает взгляд на Гермиону. Ее взгляд затуманен, зрачки огромны, а губы приоткрыты. И в голове Нарциссы только одна мысль. Как она могла существовать в своей стерильной тишине так долго? Как могла считать совершенством то, в чем не было удушающего, сладкого надрыва?
— Не останавливайтесь, — выдыхает Гермиона и притягивает Нарциссу ближе, она будто слышит в уме то, что спрашивает себя женщина, и желает стереть последние дюймы пространства между ними. — Разбейте этот лед до конца.
Нарцисса подчиняется. Она отдается этому хаосу, позволяя себе быть не первой скрипкой, не великой Блэк, а просто женщиной, которая впервые нашла музыку, созвучную с потаенным желанием ее собственной души.
Нарцисса целует отчаянно, дерзко, прикусывая губу и срывая стон, когда скользит пальцами вниз, минуя пояс брюк. Воздух в комнате окончательно исчезает. Гермиона выгибается в спине, откидывая голову назад и открывая линию горла. Нарцисса касается шеи губами, слизывает жар, чувствуя, как пальцы тонут в теплой влаге. Она не замедляет темп, наоборот, задает ритм, рваный, властный и неумолимый, и наблюдает за тем, как лицо Гермионы искажается в сладкой муке, как затуманивается ее взгляд.
— Да… именно так, — выдыхает Гермиона, её пальцы судорожно сжимаются на плечах Нарциссы, впиваясь ногтями в дорогую ткань, словно она пытается удержаться за реальность, которая стремительно ускользает из-под ног.
Движения пальцев Нарциссы становятся увереннее, глубже, заставляя Гермиону дрожать всем телом. В этой тесной комнате, среди коробок и старой мебели, Нарцисса играет самую порочную и прекрасную симфонию. Она чувствует, как внутри Гермионы натягивается последняя струна, как её дыхание становится прерывистым, превращаясь в серию рваных всхлипов.
Кульминация настигает их внезапно. На мгновение замерев, Гермиона широко распахивает глаза, а затем мощная волна экстаза накрывает ее. Имя Нарциссы, слетевшее с ее губ, — звук, который вдребезги разбивает остатки тишины в этой комнате.
Нарцисса подхватывает ее, крепко прижимая к себе, она впитывает каждую конвульсию, каждый судорожный вздох, чувствуя, как жар Гермионы передается и ей. Гермиона тяжело дышит и утыкается лицом в изгиб шеи. Ей требуется время, чтобы прийти в себя.
— Вы… — выдыхает Гермиона, когда мир вокруг них наконец начинает медленно восстанавливать свои очертания. — Вы сломали меня.
Нарцисса медленно отстраняется и смотрит на девушку. Ее платиновые волосы окончательно потеряли вид совершенства, губы распухли от поцелуев, а в глазах больше не было льда, только темное затихающее пламя. Она нежно касается щеки Гермионы, убирая мокрую прядь волос.
— Нет, Грейнджер, — шепчет Нарцисса, и в её голосе впервые за вечер звучит не тень высокомерия, а нечто похожее на смирение. — Мы обе только что сломали друг друга. И, кажется, это была самая чистая нота, которую я когда-либо слышала.
Неожиданно тишину подсобки прерывает звук отодвигаемой портьеры, в дверном проеме замирает Андромеда. Ей хватает секунды, чтобы ее острый все понимающий взгляд запечатлел картину: Нарцисса с расстрепанными волосами и расстегнутым пиджаком, Гермиона, чье лицо покрыто лихорадочным румянцем, а губы вызывающе припухшие.
— Я просила извиниться, Цисси, а не… это! — бросает Андромеда и тут же исчезает за портьерой, которая еще некоторое время продолжает колыхаться, выдавая ее недавнее присутствие.
В комнате вновь воцаряется тишина, но теперь она более густая и вязкая. Нарцисса шумно выдыхает, пытаясь вернуть себе хотя бы подобие своего самообладания. Она чувствует, как кровь все еще пульсирует в кончиках пальцев, напоминая о недавнем жаре и о податливом теле Гермионы Грейнджер, когда та выгибалась в ее руках.
Гермиона судорожно, почти панически пытается привести себя в порядок, застегивает пуговицы рубашки, то и дело промахиваясь, и нарочито избегает взгляда Нарциссы.
Нарцисса же, наоборот, открыто наблюдает за ней. Обычно холодный взгляд становится темным от так и не утоленного до конца желания. Нарцисса вдруг понимает, что экстаз Гермионы не принес ей успокоения, напротив, он лишь разбередил ту пустоту, что раньше заполнялась идеальными партитурами и контролем всех и вся. Теперь же Нарцисса хочет снова прикоснуться к этой коже, снова услышать этот надломленный стон.
— Не люблю извиняться, когда я права, — говорит Нарцисса, в ее голосе нет ни капли раскаяния.
Реплика действует мгновенно. Гермиона замирает, пальцы так и зависли на воротнике, она резко вскидывает голову, смотря прямо на Нарциссу. В карих глазах вспыхивает чистое раздражение, смешанное с тем глубоким, темным влечением, которое она пока сама еще не готова признавать. Она смотрит с тем самым упрямством, которое так раздражает Нарциссу в ее игре на рояле, а теперь заставляет сердце биться быстрее.
Нарциссе нравится этот взгляд. Ей нравится видеть, как Грейнджер вновь готова к бою, в ней столько искренней ярости и страсти, что Нарцисса всеми клеточками чувствует, как по позвоночнику пробегает разряд. Ей впервые за долгое время не хочется уходить. Она хочет прижать эту девчонку к стене и заставить ее признать, что этот хаос между ними — лучшее, что случалось с ними обеими.
— Вы невыносимы, — вздыхает Гермиона, и в ее голосе слышится дрожь, то ли от гнева, то ли от того, что ее все еще колотит после близости с женщиной.
— Возможно, — Нарцисса делает шаг вперед, игнорируя шум бара и вновь сокращая дистанцию. — Но вы только что признали, Грейнджер, что моя «мертвая тишина» способна довести вас до безумия. И поверьте, мое желание не утихло. Оно лишь сменило тональность.
Нарцисса знает, что их ждет Андромеда, да и целый мир, полный ожиданий и правил. Но здесь, в этой маленькой комнатке, под взглядом рассерженной пианистки, она впервые чувствует, что ведет стоящую партию. И она не собирается ее заканчивать.
Нарцисса протягивает руку и медленно, почти демонстративно, касается кончиком пальцев нижней губы Гермионы. С вызывающей медлительностью она очерчивает контур, чувствуя, что Гермиона затаила дыхание. В этом жесте скрыто многое: холод совершенства и, наоборот, почти хищная жажда, которую Гермиона пробудила в ней своими неправильными аккордами.
Нарцисса вдруг ясно осознает, что внутри нее, под тончайшим шелком белья и безупречным пиджаком, все еще ноет жажда. Они не закончили, нет. Это было лишь затянувшимся вступлением.
Гермиона не отрывает от нее взгляда. Смотрит с вызовом, упрямством и той самой готовностью идти до конца, которая так пугает и восхищает Нарциссу. Она вдруг резко перехватывает ее запястье, но не для того, чтобы оттолкнуть. Нет, Гермиона не отпускает, наоборот, сжимает, чувствуя, что пульс великой скрипачки бьется также неровно и часто, как и ее собственный.
— Вы думаете, что победили, мадам Блэк? — вопрос Гермионы звучит немного дерзко. — Думаете, что достаточно одного раза, чтобы приручить мой хаос своей техникой?
Нарцисса, неотрывно смотря Гермионе в глаза, наклоняется чуть ближе. Платиновая прядь скользит по щеке, ослепительно белая в тусклом свете лампы. Гермиона ловит себя на мысли, что хочет убрать ее, аккуратно, но тут же отгоняет ее прочь. Нарцисса чуть улыбается, слабо, почти неуловимо, это улыбка женщины, который нашел себе достойного противника.
— Приручить? — Нарцисса выдыхает это слово прямо в губы Гермионы. — Нет, Грейнджер. Приручать вас все равно что убить музыку. А я предпочитаю, когда инструмент сопротивляется мастеру.
Нарцисса мягко высвобождает руку и, не отводя взгляда, застегивает пиджак. Теперь все, что пестрит за стенами этого бара, кажется еще большей фальшивкой. Единственной правдой остается эта прокуренная комната и эта девчонка с ее сумасшедшей энергией.
Нарцисса подходит к дверному проему и останавливается у самой портьеры. Она оборачивается, в глазах блестит холодное обещающее пламя.
— Завтра в это же время, Грейнджер. И не смейте приходить в себя. Мне нужно, чтобы вы были так же невыносимы, как сегодня.
Она уходит, не дожидаясь ответа, кивает Андромеде, проходя мимо и выходит из «Largo». На улице она понимает, что впервые не чувствует себя одинокой, она чувствует себя живой, чувствует надрыв.
А в подсобке Гермиона Грейнджер сидит на диване, сжимая в руках пустую кружку из-под чая. В ушах колотится кровь. Она прекрасно понимает, что это хождение по острию может уничтожить ее, но, зная себя, она уверена, что не отступит.
Если Нарцисса Блэк хочет хаоса, она его получит. В таком объеме, который не снился ни одной партитуре мира.