Work Text:
Осень пришла котом с пушистым рыжим хвостом и замела аллеи парков опавшими листьями, рыжеватыми в темную крапинку. Рицка не любил осень — холодно, сыро и приходится приходить домой все раньше и раньше. Приходить домой и пересекаться с кем-то чужим, кто был когда-то его мамой. Или это он чужой, пришелец, занявший место правильного и хорошего Рицки после смерти Сеймея? А каким был этот правильный Рицка? Память молчит, скрытая за густой дымкой. Иногда в этом тумане вспыхивают картинки: Сеймей называет свое истинное имя, Сеймей защищает от матери, Сеймей… Везде Сеймей, а потянуться мыслью дальше, за образ брата, и наткнешься на стену.
Рицка досадливо дернул пушистым ухом, стараясь не думать ни о Сеймее, ни о матери. Уроки закончились, и теперь нужно было думать, где можно убить время до темноты. Обычно он бродил по парку, распинывая кучки опавших листьев, и фотографировал лысеющие деревья, но сегодня с утра зарядил мелкий противный дождь, и гулять не хотелось. Еще обычно он сидел в квартире Соби и грел ладони о чашку с чаем, но тот последние дни не появлялся у школы и вообще пропал как не бывало. А звонить ему Рицка не хотел — еще подумает, что Рицка соскучился. Взрослые часто думают глупости.
Выйдя из школы, Рицка едва не вздрогнул — у ворот замер знакомый силуэт. Соби курил, прикрывая сигарету от дождя ладонью. Пальто, конечно же, он и не подумал застегнуть и даже зонт с собой не взял. Глупый взрослый.
— Хватит уже тут торчать, — буркнул он, не глядя в сторону Соби, — Тебя учителя видят.
Соби только тихо рассмеялся и затушил сигарету, убирая окурок в полупустую пачку. Краем глаза Рицка замечает еще две выкуренные до фильтра сигареты. Соби всегда курит, когда не знает чем занять руки, лучше бы конфеты ел, чем травить легкие.
— Я ждал тебя.
Рицку раздражала эта простота, с которой взрослые, а с ними и Соби, говорили о своих чувствах. Раздражала эта спокойная улыбка, с которой Соби смотрел на него сквозь пелену мелкого дождя, будто не было этого недельного исчезновения, будто он имел право вот так просто стоять и ждать. Рицка раздраженно дернул ухом и, не оборачиваясь, пошел вперед по мокрому асфальту, зная, что Соби пойдет следом. Шаги у того были почти неслышные — как и положено Бойцу, но тень от высокого силуэта падала на лужи рядом с Рицкой.
— Где ты был? — вопрос вырвался сам, резче, чем хотелось бы. Рицка тут же прикусил язык, делая вид, что рассматривает мокрую ветку клена, свесившуюся через ограду. Даже фотоаппарат сжал зябнущими ладонями.
— Были дела, — ответил Соби уклончиво, и в голосе его скользнула усталость, прикрытая привычной мягкостью. — Прости, что не предупредил.
Рицка фыркнул. Ему не нужны были извинения. Он прекрасно знал, какие у Соби бывают дела, после этих «дел» тот обычно зализывает раны, потому что принял вызов на дуэль и не позвал его, Рицку, свою пару. Пусть не истинную, но пару. Соби врал, а Рицка ненавидел, когда врут взрослые. Сеймей говорил, что не бросит. Соврал. Соби говорит, что любит. Врет. Врет, потому что это Сеймей незадолго до смерти приказал ему приглядывать за Рицкой.
Рицка шел, не разбирая дороги, чувствуя за спиной молчаливое присутствие. Дождь усилился, застучал по листьям, по асфальту, и холодные капли скатывались за шиворот легкой куртки. Следовало бы накинуть капюшон, но Рицка упрямо шагал с непокрытой головой, позволяя воде путаться в волосах и холодить кончики черных кошачьих ушек. Рицка поймал себя на том, что они нервно подрагивают, стряхивая капли, и насильно заставил их замереть — пусть Соби не думает, что ему холодно. Пусть Соби видит. Пусть видит, что Рицке плевать на холод, на дождь, на его исчезновения. Особенно на его исчезновения.
— Замерзнешь, — вздохнул Соби, и Рицка различил в его голосе усталость, — Пойдем, ты голодный.
Соби не спрашивал, он утверждал, словно знал, словно имел право знать, что чувствует Рицка и чего он хочет. Хотя есть и вправду хотелось, но признаться в этом Соби значило бы показать себя слабым. А Рицка научился быть сильным и самостоятельным.
Но уже меньше чем через полчаса он сидел в квартире Соби, закутанный в рубашку не по размеру и такие же штаны, пока его собственная одежда сушилась, и пил горячий чай. С имбирем, наверное. Потому что от каждого глотка в груди разливалось жгучее тепло, словно там поселилось оранжевое солнце и теперь разгоралось все ярче. Сам Соби стоял, закатав рукава, и сосредоточенно нарезал морковку кружочками.
— Ты неправильно режешь, — буркнул Рицка, глядя в янтарную глубину чашки. В отражении плясал рыжеватый квадрат кухонной лампы, — И я не люблю морковь в супе.
Соби обернулся, и в руке у него блеснуло лезвие ножа, поймав теплый блик. На секунду Рицке показалось, что лезвие горячее от морковного сока, раскаляется едва ли не докрасна, но блик исчез, и нож снова стал просто ножом.
— А что ты любишь в супе, Рицка? — поинтересовался Соби, склонив голову чуть набок.
Рицка фыркнул и перевел взгляд на лампу, делая вид, что рассматривать потолок ему куда интереснее, чем объяснять что-то глупому взрослому. Он терпеть не мог фальшивое участие и фальшивый интерес, а фальшивый интерес, смешанный со снисходительной насмешкой, он терпеть не мог вдвойне.
— Лапшу,— буркнул Рицка, следя, как Соби спокойно забрасывает оранжевые монетки моркови в кипящий бульон. — И яйцо.
— Рицка-Рицка, — тихо рассмеялся Соби, только плечи задрожали, — а в прошлый раз ты сказал, что не любишь яйца в бульоне.
— А теперь люблю, — буркнул Рицка, делая глоток чая, чтоб не отвечать больше на глупые замечания Соби, — И вообще я не голодный.
— Врешь, — с невозмутимой улыбкой парировал тот, продолжая помешивать бульон, — Ты не ел с обеда, а то и с утра.
Рицка ненавидел, как спокойно Соби разбирал его на кусочки. Словно у него была инструкция к Рицке, написанная мелким убористым почерком, и он мысленно сверялся с ней каждый раз, когда тот огрызался. В такие моменты хотелось уйти еще глубже в себя, где и этот вечер проницательный глупый взрослый не достанет. Хотелось спрятать уязвимость за делано равнодушным: «Плевать». Но не получалось.
Рицка пропустил момент, когда Соби оказался прямо перед ним, загораживая собой свет лампы. Блики ложились на его светлые волосы мягкими мазками, рассыпались вокруг головы ореолом. Рицка невольно подумал, что надо бы сфотографировать, чтоб Соби потом писал свой автопортрет по этому фото. Не успел. Тонкие пальцы скользнули по щекам, и Рицка зажмурился, ожидая боли, хоть и знал, что Соби скорее руки себе отгрызет, чем причинит вред ему, Рицке.
— Я люблю тебя, Рицка…
— Врешь, — он мотнул головой, пытаясь высвободиться из ладоней, лежащих на щеках.
Рицка хотел сказать, что Соби послал Сеймей, что если бы тот не умер, Соби бы любил не Рицку, а его старшего брата, что у Соби даже имя «Возлюбленный» вырезано неровными шрамами по ключицам. Не успел — губы Соби прижались к его собственным. Губы у Соби были обветренные, Рицка это запомнил с первого поцелуя в парке, а еще Соби их постоянно кусал, когда думал, что Рицка не видит. Глупый взрослый. Оранжевое солнце внутри взорвалось обжигающей вспышкой, обожгло щеки и веки. А через секунду Соби уже отстранился и вернулся к бульону.
— Все равно врешь, глупый взрослый, — буркнул Рицка, задирая голову и глядя на лампочку. Это не слезы, это просто он на яркий свет долго смотрел, — Понятно?
— Я понимаю, Рицка.