Work Text:
Большую часть времени ему кажется, что Анжольрас совсем не изменился. Его бледность из тёплой, мраморной, приобрела холодный подтон. Он всё такой же неподвижный — теперь, сидя за столом, он не отклоняется от листа бумаги даже для того, чтобы размять плечи. Когда он двигается, Грантеру кажется, что у него рябит в глазах, и он невольно думает о взмахах крыльев колибри, о хищных кошках и двадцать пятом кадре. Они живут вместе уже четыре месяца, но Грантер всё ещё не может привыкнуть к отсутствию звука шагов, к незаметным движениям, к его сверхъестественной силе. К последней не привыкли они оба — в их доме всегда что-то сломано, дерево кухонных ящиков и межкомнатных дверей крошится под его пальцами, он постоянно просит новые ручки, постоянно раздавливает стаканы с кофе, который не пьёт, но заваривает по привычке и ставит рядом с собой. Немногое человеческое, что он ещё делает. Первое время Грантер бросался к аптечке, но порезы на руках Анжольраса заживают быстрее, чем он успевает их забинтовать, поэтому теперь он идёт только за шваброй для осколков и думает о том, сколько секунд понадобится Анжольрасу, чтобы превратить в крошку его шейные позвонки.
Комбеферр приносит кровь в пластиковых пакетах после ночных смен в неотложке. Их холодильник выглядит так, как в их доме вечный Хэллоуин — банки пива, засохший кусок сыра и гемоконы с кровью. Обычно её достаточно — в Париже постоянно кто-то истекает кровью, глупо терять её зря, но в спокойные ночи, когда город в самом деле спит, Комбефер приходит с пустыми руками, и тогда Грантер в ответ на его извиняющийся взгляд закатывает рукав и садится в кресло.
Месяц назад больницу Комбефера закрывали на карантин, и он оставил у него в сгибе локтя катетер, из которого Грантер нацеживал ежедневную порцию в большой пивной стакан.
— Сегодня на кране первая отрицательная, мсье, — пошутил он, глядя в отливающие красным голодные глаза Анжольраса, но тот не засмеялся. Грантер знает, что Анжольрас больше любит положительный резус-фактор, пусть тот никогда не мог объяснить, в чём разница.
Грантер старается не обижаться на то, что даже его добровольно предложенная кровь — много и много литров, которые так старательно производит его костный мозг, которые он щедро предлагает Анжольрасу, всё равно недостаточна. Иногда у него получается.
— Почему ты согласился? — как-то спросил его Анжольрас, вытирая алые от крови губы тыльной стороной ладони, размазывая её по лицу ещё больше. С тех пор, как он перестал быть живым, он стал меньше заботиться о чистоте, и разводы крови теперь остаются на полу, на поверхностях, на одежде — как будто они живут на сете съёмок фильма ужасов. Или американского психопата.
Грантер не стал напоминать ему, что он не согласился, он предложил, это Анжольрас согласился.
— Брэма Стокера люблю, сил нет.
— Я серьёзно.
— И я серьёзно. Правда я не думал, что ты будешь пить кровь из стакана. Я представлял себе что-то более готическое. Как ты будешь впиваться мне в шею или что-то в этом роде.
— Ты бы хотел, чтобы я укусил тебя? Но это варварство.
— Это хотя бы не притворство.
Анжольрас опустил взгляд в стакан и слизал языком несколько собравшихся на стенке капель.
— С человеческим телом сложнее остановиться.
— Это касается не только крови.
Когда Комбефер снова приходит с пустыми руками, Грантер едва стоит на ногах. Он смеётся, когда видит сомнение в его глазах, но глаза Анжольраса горят алым огнём, ему нужна кровь, и где ещё они найдут добровольца так быстро? Пьяный Анжольрас — потрясающее зрелище, он ажитированно рассуждает о том, что правительство Франции не может бесконечно игнорировать и маргинализировать таких как они, что в какой-то момент жертв станет слишком много, и тогда им придётся что-то делать. Его лицо испачкано кровью — он пил так торопливо, что испачкал подбородок, пролил добрый глоток на пол, чем в самом деле разозлил Грантера.
— Свинья, — заключил он, поправляя тугую повязку на локте. — Не получишь больше ни капли.
Грантер, конечно, врёт, но под его взглядом Анжольрас встаёт на колени и тщательно слизывает с кухонной плитки всё до последней капли. Грантеру кажется, что он только что затушил бычок о Мона Лизу, и это придаёт ему смелости.
— Я хочу, чтобы ты укусил меня.
— Что, если я не смогу остановиться?
— Тогда ты убьёшь меня.
Анжольрас стоит перед ним неподвижной статуей, и Грантер вспоминает о скульптуре Спартака Фуатье, которую эко-активисты облили красной краской. Он проводил часть реставрации, часами счищал въевшуюся краску из микротрещин мрамора, борясь за каждую крупинку, бормотал что-то утешительное фигуре, гладил его по плечам. Мраморный Спартак обращал так же мало внимания на его эрекцию как Анжольрас.
— Ты делаешь это по доброй воле? — вдруг спрашивает Анжольрас, и Грантер не может сделать смеха. Он хватается за живот, пьяно гогочет, у него кружится голова.
— Доброй воле? Доброй воли не существует, Анжольрас, я делаю это потому что люблю тебя, а ты меня презираешь, а так ты зависишь от меня, и мне хорошо от этого. Так я могу смотреть на тебя, когда захочу. Я даже могу убедить себя, что контролирую тебя. У нас с тобой отношения покупателя и дилера, покупателя и проститутки, только я никак не могу решить, кто из нас кто.
Анжольрас долго молчит, как мраморный Спартак, и облизывает губы.
— Я хотел бы дать тебе что-то взамен.
— Тогда укуси меня. Сделай хоть что-то по-настоящему.
— В шею, как у Брэма Стокера?
— Куда захочешь.
Анжольрас обводит его взглядом и кладёт ладонь ему на внутреннюю часть бедра.
— Сюда.
Грантер видит, как из-под покрытых подсохшей кровавой корочкой губ выглядывают кончики клыков, и его спина покрывается холодной испариной.
— Ты убьёшь меня? — спрашивает он и вдруг чувствует себя тем, кем он и является для Анжольраса — жертвой, куском кровавого мяса.
— Возможно, — просто отвечает тот. — Я надеюсь, что нет. Я не очень голоден.
— Если что, без обид, — улыбается Грантер. — Скажи Комбеферу, что я сам попросил.
Анжольрас кивает и делает шаг вперёд.