Work Text:
Солнечный удар
Дышать, сказать честно, вообще нечем. Воздух над полем висит густой, тяжёлый, словно кисель, и забит пылью так, что аж мерзко скрипит на зубах; лето две тысячи второго решило, видимо, доконать их всех окончательно — аномальная для этого места засуха выжгла опен-эйр практически до состояния марсианской пустыни.
Бэкстейдж раскидывается цветастым, шумным цыганским табором прямо посреди этого пекла. Они торчат тут с самого обеда, деля на всех густую тень от хлипких тентов, перекрикивая грохот басов с главной сцены, и поначалу-то даже бодрятся: рубятся под сеты знакомых команд, орут песни свои и чужие, братаются с музыкантами, жалуясь на ебучую жару, которая спадает разве что к глубокой ночи. Глушат тёплое, отдающее пластиком пиво, наивно пытаясь залить пересохшие глотки. Но солнце никого не жалеет: Поручик после их собственного сета матерится так, что уши вянут — жалуется, что барабанные палочки вылетают из рук одна за одной, как несчастные обмылки, Яшка с Реником в итоге плюют на всё и уползают под спасительный кузов чьей-то «Газели», прячась от прямых лучей, и лишь Балу ржёт, выливая на голову остатки минералки — слава богу, почти бесконечной — прямо поверх одежды. Басист, чё с него взять. Словом, недолго музыка играла — выдохшись в очередной раз, парни расползаются по всем возможным углам, лишь бы хоть как-то выжить.
И только Андрюха с Горшком в итоге остаются торчать на самом солнцепёке у металлических лесов сцены.
— Башку напечёт, Андрюх, — резонно замечает Балу. — Совсем дурачком станешь…
— Да иди ты, — беззлобно бурчит Андрей. — От дурачка слышу…
Он стягивает через голову насквозь мокрую, мерзко прилипающую к лопаткам футболку и со стоном вытирает ей же лицо. Пиздец, конечно. Последние дни они реально существуют на каком-то конченом автопилоте: жара — бухло, чтобы взбодриться, — саундчек — опять жара, опять бухло, чтобы скоротать время, — выступление — бухло, чтобы хоть как-то снять напряжение. И так по кругу.
Рядом сипло дышит Миха. Выглядит он всё-таки совсем замученным — грудная клетка ходит ходуном, мокрые пряди, которые несколько часов назад были бодро торчащими иголками, сейчас просто намертво прилипают к лицу, а в руке, как единственное спасение, зажата пластиковая бутылка тёплой выдохшейся минералки. Короче, замученный, но вполне себе живой. Андрей смотрит на него — и невольно думает: как у этого дурака вообще сердце всё ещё бьётся в таком бешеном ритме? Миха-то вечно выкладывается на сцене до кровавых соплей, не жалея ни себя, ни других, выворачивается наизнанку — Андрей часто думает, откуда в этом тощем теле столько дури, и каждый раз ловит себя на какой-то кристально ясной, спокойной мысли, что именно эта дурь его всю жизнь и цепляет.
Рядом с Михой всё кажется ярче, громче, острее. И эту странную, щемящую нежность Андрей таскает под рёбрами уже давно; она всегда просыпалась вот в такие моменты, когда нужно было утащить вымотанного Горшка в тень, когда они пьяно обнимались — и после удачных гигов, и просто так, когда Андрей при любой возможности придерживал его за острые плечи, чувствуя этот родной бешеный пульс. Называть это как-то вслух не хотелось, да и не моглось, но заботиться о Михе всегда было важнее, чем о самом себе, пока тот совсем с ног не свалится.
А он не свалится. Разве что побубнит:
— Бля, ё-моё, я… не, я сдохну сейчас, плюс тридцать пять, блять, даже в тени! — и запрокинет голову, выливая остатки литровой минералки прямо себе на лицо.
Капли смешиваются с грязью и потом, стекают по шее, прокрадываясь светлыми дорожками по ключицам.
Андрей на это зрелище невольно залипает. Всё, картина Репина «Приплыли». Ладно, то ли от жары в голове уже плавится последний здравый смысл, то ли этот самый здравый смысл ему вообще нахрен не сдался. Сил строить из себя адекватного при этих плюс тридцати пяти в тени нет совершенно, поэтому…
— Так, ну-ка пошли, — Андрей перехватывает его за локоть, — тут речка ж должна быть где-то за лесом… Пойдём, пойдём, Мих, ты так совсем скопытишься на этой жаре, ты ж сколько пива за утро выжрал? Совсем хуёво станет, ну…
Ну, Миха-то с ним даже не спорит — только мычит что-то в знак согласия и послушно плетётся следом.
Продираются они сквозь сухой кустарник, всё дальше от гудящей сцены и снующих техников. Ветки наждачкой царапают голые плечи, под ногами хрустит ломкая жёлтая солома, в которую превратилась когда-то длинная трава; идти тяжело, ноги ватные, но Андрей упрямо тащит Миху за собой. В голове бьётся только одна мысль — вода. Хоть какая-нибудь вода. И тишина. Не видеть никого, не слышать этих бесконечных криков, тупо остаться вот так вдвоём, чтобы мозг наконец перестал гудеть. И чтоб Миха освежился, чтоб его. За Миху Андрей переживает сильно больше своего. Всегда переживал, даже когда сам готов был рухнуть замертво.
То, что открывается их мутным от жары взглядам за деревьями, конечно, больше напоминает вялый ручей: из-за засухи вода отступила на добрую пару метров, обнажив склизкий, потрескавшийся глинистый берег, густо поросший пожухлой осокой, но вода-то там всё-таки есть, текучая, живая. Хоть какая-нибудь, как и мечталось. И главное — здесь, на удивление, абсолютно пусто. Ни залётных панков, ищущих где бы догнаться, ни парочек, вообще никого; гул фестиваля наконец смолкает где-то далеко за спиной, оставляя их в звенящей тишине наедине со стрёкотом кузнечиков.
Миха спотыкается на склоне, едва не летя носом в эту самую глину, и сдавленно матерится.
— Ну и лужа, блять…
— Мих, не выебонь, ну, чем богаты. Лезь уж в лужу, давай-давай…
Стягивать джинсы сил уже не хватает, и они вваливаются в эту лужу — ну, правда, чем уж богаты в такую засуху — прямо в одежде. Но вода же, на удивление, оказывается спасительно прохладной — она легко обхватывает щиколотки, забирается выше по бёдрам, фигачит резким, таким нужным контрастом с плавящимся воздухом.
Миха, кажется, сразу позабыв все свои претензии к «луже», падает на колени прямо на илистое дно, зачерпывает воду ладонями, с фырканьем умывается, остервенело стирая с лица остатки фестивальной грязи. Андрей точно так же опускается рядом — кожу от прохлады воды стягивает долгожданным ознобом ещё до того, как расплавленный мозг успевает всецело осознать этот кайф.
Миха снова смешно фыркает, отплёвываясь от мутной воды, и вдруг сгребает её целой пригоршней, плеща Андрею прямо в лицо.
— Э, бля! — Андрей давится неожиданным холодом. — Ты чё… Ты чё, балбес!
Миха гогочет — хрипло, но заливисто, и Андрей мстительно пихает его в плечо мокрой ладонью. Миха теряет равновесие, взмахивает руками и с громким плюхом заваливается на спину прямо в камыши, поднимая фонтан брызг.
— Ах ты ж сука! Андрюха, блять! Пизда тебе! — и мёртвой хваткой вцепляется Андрею в штанину, рывком утягивая за собой.
Андрей лишь на секунду успевает почувствовать, как ноги предательски едут по склизкой глине — и с удивлённым, хотя какое уж тут удивление, выдохом бухается в воду целиком. Миха тут же кидается сверху, наваливаясь всем своим тощим весом, пытаясь то ли утопить, то ли просто вывалять в грязи по самую макушку, скользит мокрыми руками по плечам, и Андрей, отплёвываясь от мутной воды, перехватывает его запястья, выкручивая их с каким-то остервенелым азартом.
Они барахтаются в этой тёплой жиже, как глупые, но бесконечно счастливые щенки, поднимают со дна муть, гнилые листья, какой-то колючий мусор; вода заливается за воротник, противно хлюпает в ботинках, остужает напечённые солнцем головы. Миха гогочет, вырывает руку и смачно заезжает Андрею мокрой ладонью по затылку, пригибая к воде — Андрей же в ответ несильно толкает его под колено, лишая баланса, и опрокидывает, с силой вжимая лопатками прямо в илистое дно.
Тяжёлые промокшие джинсы, конечно, сковывают движения аки настоящие кандалы. Мышцы уже горят от сопротивления воды и дикой усталости, пульс рвано бьёт в глотку — но они в этой шутливой потасовке сцепляются намертво, скользкие, перемазанные илом, обмениваясь тычками и толчками. Где-то острое колено больно бьёт по бедру, где-то пальцы скребут по рёбрам сквозь мокрую ткань; Андрей отбивается, стряхивая с себя Михину хватку, ржёт до рези в боках — всё, пока кислород в лёгких не выгорает, кажется, дотла, и он не валится наконец спиной на мелководье.
Над ними висит слепящее белёсое небо, вода ощутимо пахнет тиной, стоялым теплом и мокрым железом. Затылок утопает в мягкой глине — но панки грязи не боятся, — мокрые волосы облепляют лоб; солнце продолжает печь макушку, но телу наконец-то, наконец-то становится терпимо.
Миха лежит совсем рядом, почти плечом к плечу, дышит рвано, загнанно, прикрыв глаза. Андрей скашивает взгляд: на чужих ключицах блестит речная вода, скатывается по впалому животу, скрывается под намокшей тканью джинсов…
Андрей поворачивает голову. Он снова, чтоб его, залипает на эти капли, одна за другой скользящие по чужой шее. И ведь это, чёрт возьми, не в первый раз! Не в первый раз его так легонько коротит от вида влажной кожи или хриплого смеха, просто раньше удавалось заталкивать это куда подальше, умело списывать на братскую любовь и пьяный угар, но только вот сейчас, в этой полной изоляции, под этим ясным небом, прятаться больше не за что. И внутри всё снова странно ворочается, пульс бьёт в уши тяжёлым набатом, перекрывая даже стрёкот кузнечиков в траве.
Врачи описывают солнечный удар сухим списком симптомов: помутнение сознания, сбой терморегуляции, бред от перегрева. Андрей всегда доверял медицине, списывая плавящиеся мысли на эти чёртовы плюс тридцать пять в тени. Только сейчас терморегуляция отказывает совершенно по другой причине: настоящий удар бьёт изнутри тяжёлым кузнечным молотом, в голове мутит, ангелы летают — в мозгах (точнее, в том, что от них осталось) лишь густой, вязкий туман.
Андрей медленно переворачивается на бок, опираясь локтем о склизкое дно. Пальцы сами тянутся вперёд, ложатся на мокрое, горячее плечо Михи, стирая грязный пот и налипшую ряску.
Ничего особенного-то, вот так трогаться всегда было абсолютно привычным делом. Личное пространство? Да шло бы оно к чёрту, это личное пространство, ни в дурной голове Михи, ни в башке Андрея не было никогда даже зачатков такого понятия.
Миха в ответ на лёгкое поглаживание по мокрому плечу только довольно мурчит разомлевшим котом и жмурится, подставляя влажное лицо слепящим солнечным лучам. Ему-то просто хорошо. Ему в этой луже прохладно, его отпустила жара.
А вот Андрея-то жара накрывает с головой, катится по мозгам глухим таким, асфальтовым катком, неумолимо подталкивающим на какую-то хрень. Точно дурачком становится, прав был Балу, потому что ему хочется, до зубовного скрежета и хочется податься вперёд, но и колется так, что дышать больно. Две тысячи второй, блядь, год, суровые реалии, пацанские понятия: за такие закидоны можно легко остаться с выбитыми зубами — будет как Миха, — потерять друга — Миху, — потерять группу — его с Михой группу, — потерять вообще всё. Но только мозг плавится с концами, странные инстинкты орут дурниной, а тело реагирует быстрее трусливого разума: Андрей, очертя голову, рывком подаётся вперёд и вжимается губами в приоткрытый Михин рот.
Поцелуй выходит каким-то совсем неловким, смазанным — и неуместным. И, конечно же, безответным. Миха просто цепенеет, его плечо под пальцами Андрея мгновенно каменеет гранитной плитой — и в следующую секунду Миха с силой отпихивает его толчком в грудь.
Андрей заваливается на спину, поднимая фонтан грязных брызг, и ошарашенно садится на мелководье, отплёвываясь от мутной воды. Миха таращится на него абсолютно круглыми, дикими глазами и тяжело дышит, невольно отползая по склизкому дну на полметра назад.
— Ты чё, блять, ебанулся, Андрюх, ё-моё, ты чё творишь? — с искренним удивлением на грани полноценного охуевания, но даже не повышая особо голоса, тараторит Миха. — Ты… Ты чё, блять, пидор? Те совсем башку нажарило? Перегрелся?
Перегрелся, думает Андрей — и кивает. Просто часто кивает, просто разом на всё, но главное — он перегрелся, да. Солнечный удар. Случается такое. С ним, вот, случилось быстрее, чем с Михой, хотя колдырил Горшок едва ли не кратно больше него, и в условиях такой палящей жары, такой колючей засухи, в пыли которой всё-таки выросла фестивальная сцена, Миха должен был бы первым поплатиться за все свои дурные привычки.
Но нет. Князь, что удивительно, перегрелся первым. Перегрелся настолько, что сейчас прежний страх мешается с каким-то абсолютно диким, ненормальным, леденящим спину облегчением: всё, пиздец, точка невозврата пройдена.
— Перегрелся, — сипло выдавливает он, глядя в эти бешеные карие глаза. — Ага. Солнечный удар… По ходу. Бля…
— Те привидилось, что я тёлка, что ли, ё-моё? — голос Михи срывается на смешок. Сука, ну вот почему он сейчас такой возмутительно трезвый, когда Андрея просто плавит и мажет под этим солнцепёком… — Ты чё, Дюх, ё-моё, ну? Ты за бабу меня принял?
Ага, за бабу, бля, смешно. Обоссаться, прям вот в эту воду и можно.
Господи, да как же хуёво. Или наоборот, до чёртиков хорошо — Андрей пока так и не понял. Какой, нахуй, герыч, какое бухло, когда такой приход можно словить просто под палящим солнцем? Такой, чтобы из тебя жадной лягухой выпрыгнуло то, что до текущего момента странно и глупо жалось по углам, не называлось никак даже с самим собой наедине, но…
Так, ну-ка, стоп. Перегрелся. Вправду же перегрелся. Андрей смущённо трогает свою макушку — да, на ней крабов можно жарить, он слышал такие истории от знакомых, когда те тусили где-то в ОАЭ, прямо на камнях этих несчастных крабов распластывали, и…
Забавно как-то выходит, что крабом сейчас стал он сам. Андрей, неуклюже отмахнувшись, с фырчанием откидывается было назад в воду, но Миха ловит его за плечо.
Откуда ж столько силищи в этом тщедушном теле, а. Миха удерживает его за плечи, встряхивает, взволнованно в глаза заглядывает…
— Дюх? Всё хорошо, Андрюх?
— Да… Нормально, норм, заебись.
Так, ну был бы это настоящий солнечный удар — язык бы как минимум заплетался, да и в отключку свалиться хотелось бы поскорее. А сейчас просто почему-то из всего красочного словарного запаса остаётся какая-то хрень. Мол, нет, не перепутал я тебя с бабой, Мих, я знаю, я вижу, что это ты, и вот так просто — захотелось тебя потрогать и засосать. Нормально, норм, заебись. Поэкспериментировал, зубы на месте остались — и слава богу.
— Ты чё бормочешь там, ё-моё? — Миха снова трясёт его за плечо. — В тень пойдём, может, а?
— Не-не-не, — Андрей трясёт головой. Какие-то мушки, конечно, летают перед глазами, но ему всё ещё абсолютно… Нормально. И немного, ну совсем чуть-чуть стыдно за такой поистине пидорский порыв, но пока он может его списать перед Михой на солнечный удар. — Ща, погоди, ща. Освежусь…
Андрей зачерпывает обеими руками воду — мутную, тёплую, щедро перемешанную с речным илом и песком — и остервенело трёт лицо. Песок царапает кожу жёсткой наждачкой, бабы, кажется, называют эту пыточную хрень модным словом «скраб»… Да, точно, скраб, чтоб его. И Андрей сейчас скребёт себе щёки, лоб, зарывается мокрыми грязными пальцами в волосы, будто пытаясь физически содрать с себя, стереть это повисшее в воздухе тяжёлое напряжение. Хоть как-то остудить плавящуюся башку.
Вода заливается в нос, в глаза, щиплет невыносимо, но он всё трёт и трёт зудящую кожу. Религия учит смывать грехи святой водой, Андрей же пытается смыть свой внезапный пидорский грешок водой почти болотной, заземлить себя до состояния нормального, адекватного пацана. Только вот река из-за засухи обмелела вкрай, чистой влаги в ней почти не осталось — и вместо долгожданного очищения Андрей лишь глубже втирает в собственное лицо въедливую, липкую грязь. Да уж, от себя самого не отмоешься, сколько ни три.
Миха всё это время сидит рядом, не шевелится — только смотрит, внимательно так. Взгляд у него скользит по Андреевым потемневшим волосам, по красным от песка щекам, по подбородку, с которого капает грязная вода, и Миха вдруг задорно фыркает:
— Ну ты и трубочист, Дюх, ё-моё. Чумазый весь, пиздец просто.
Андрей тупо хлопает глазами, не успевая перестроить расплавленные мозги на эту будничную интонацию.
— Чё? — только и выдыхает он.
— То самое, бля, — Миха кривит губы в усмешке, чуть подаваясь вперёд. — С тобой таким грязным я точно сосаться больше не буду.
Андрей промаргивается, вытирает глаза кулаком. Вот это ему напекло башку, конечно…
— Чё? — недоуменно повторяет он.
— Чо, чо, хуй через плечо, — продолжает веселиться Горшок. — Сосаться с тобой таким не буду.
— А… — хуй на, Андрюш. — А с каким будешь?
Браво, Андрей. Самое то, что только можно спросить в сложившейся ситуации.
— Да лан, Андрюх, я шучу!
Андрей вздёргивает бровь. Жест-то вроде ироничный, саркастичный даже, только внутри всё сжимается, потому что становится-то, сука, ещё непонятнее. Насчёт чего Миха шутит? Насчёт того, что сосаться не будет? Или наоборот он про то, что сосаться всё-таки будет?
— Бля, — выдыхает всё-таки Андрей, — Мих. Бля, как с тобой сложно-то, а…
— Да ну, да ладно, Дюх, шучу, говорю же! Панки грязи не боятся!
И прежде чем Андрей успевает хоть как-то уточнить, что такое Миха вообще несёт, тот подаётся вперёд, перехватывает Андрея за шею мокрой рукой, притягивает к себе — и сам прижимается к его губам.
Весь этот испуг, всё громкое возмущение — всё просто испаряется в раскалённом воздухе. Миха больно мажет зубами по его нижней губе — Андрей на каком-то странном рефлексе дёргается было назад, но чужие скользкие пальцы на затылке держат его мёртвой хваткой.
Низ живота сводит тяжёлой судорогой, по мокрой спине прокатывается крупная дрожь; пальцы Андрея сами вцепляются в Михину футболку, комкая противно липнущую к рёбрам ткань. Они больше возятся, чем целуются, больше задыхаются и жмурятся от слепящего солнца; Миха наваливается грудью, скользит свободной рукой по спине Андрея, щедро размазывая по лопаткам свежую порцию ила.
Под ладонями колотится сердце — рваным, психованным битом, вода вокруг плещется парным молоком, жара никуда не уходит, давит бетонной плитой, но сейчас на этот климатический апокалипсис становится почему-то абсолютно похуй. Где-то на задворках сознания мелькает мысль, мол, вдруг заметят, вдруг кто-то сюда припрётся, но…
Тоже как-то плевать.
Миха отлипает первым, утыкается лбом в чужое плечо, и Андрей тупо пялится на его макушку, чувствуя, как губы горят странным огнём.
— Так ты хотел? — бурчит Миха.
Андрей едва-едва разбирает слова и неуверенно кивает, а потом спохватывается — кивка-то Горшок не увидит.
— Ага. Наверное…
Миха встряхивает волосами и поднимает голову — хмурый и невдупляющий, мол, я, значит, тут для тебя старался, а ты…
— Наверное? Я тут, ё-моё…
— Да, да, так, — обрывает его Андрей, спеша успокоить. — Да. Я просто… — он черпает воду и ещё раз умывает лицо, — бля. Даже не знаю, откуда это, Мих. Просто…
— Перегрелся, — с кивком заканчивает за него Миха. Ишь ты, какой понятливый.
Андрей снова кивает. Снова — неуверенно.
Точно ли перегрелся?
И точно ли нужно вслух признавать, если нет?
— Наверное. Не знаю.
Горшок коротко щурится, а потом вдруг расплывается в улыбке. Куда только предсказуемость его девается иногда, с ума сойти, просто с ума сойти — Андрей был на все сто уверен, что Миха его просто оттащит куда-то в кусты, в редкую тень, реально подумав на тепловой удар, что отходит по щекам — так, для ободрения, — а Горшок… Сидит тут себе. Лыбится во все свои теоретические тридцать два зуба, и тут вдруг морщится, сплёвывая куда-то в камыши:
— Тьфу! Бля…
— Ты чё? — всё, Андрей со своей жижей вместо головы отказывается успевать за чужими приколами.
— Ряски нажрался, — Миха вытирает рот тыльной стороной грязной ладони и серьёзно так, с претензией смотрит на Андрея. — Говорил же, умывайся нормально, ё-моё. Вся ж рожа теперь в песке, блин!
И гогочет. Так довольно гогочет, что Андрей думает: если это правда солнечный удар, то, наверное, не так уж он и плохо ощущается. По крайней мере, сейчас. А это палящее солнце, возможно, будет светить над ними ещё очень долго — и по всем прогнозам погоды, и без них.
Не так уж ты и плоха, чёртова засуха.
