Work Text:
Жар
Жар. Сухость. Невыносимая духота, от которой не скрыться, сковала тело и мозг. Она била снаружи раскалённым воздухом, сдавливала внутри, разъедая кожу.
Бескрайняя степь, выжженная до цвета ржавчины; белое огромное небо сливалось с бесцветным солнцем.
Среди этого пейзажа Андрей с ужасом заметил знакомую фигуру. Солнце палило безжалостно, и под его лучами Дагон иссыхал. Андрей рванулся к нему, но тело не слушалось. В его глазах отразился весь ужас бессилия и медленного уничтожения: кожа Дагона, обычно влажная и живая, становилась матовой, тусклой, потом покрывалась сеткой трещин, как высохшая грязь на дне старого озера. Красивая чешуя на плечах и предплечьях начала осыпаться с кошмарным звуком. Нежные перепонки на ушах, которые так трогательно шевелились, когда Дагоша был взволнован, съёжились, обнажив тонкие, беззащитные хрящи. Его губы, всегда прохладные и мягкие, потрескались. Глаза, эти бездонные чёрные озёра, помутнели, затянулись бельмом жажды. Он стоял, не двигаясь, превращаясь в памятник собственной гибели, и Андрей знал — это его вина. Он привёл его сюда, в эту безводную пустыню.
Ужас сжал его грудь. Он попытался закричать, рвануться вперёд, разбить этот паралич. Сделал последнее, отчаянное усилие.
Боль. Резкая, яркая, ударила в затылок. Он вскрикнул — уже по-настоящему — и сел в постели, в темноте.
Перед глазами плясали белые пятна, постепенно уступая место знакомым очертаниям. Тонкая полоска от прибрежного фонаря на потолке, смутный силуэт занавесок, неподвижных в душной ночи. Дверь на балкон была распахнута настежь, но желанного свежего бриза не чувствовалось.
Андрей тяжело вздохнул, прижимая ладонь к груди, где сердце колотилось, как загнанное. Пот ручьями стекал по спине и вискам.
Боковое зрение выхватило два больших, поблёскивающих в полумраке пятна. В них читались волнение и испуг.
— Андрюш? — голос был приятным и вкрадчивым, как шелест прибрежных волн. — Всё хорошо?
Большой, тёмный и беспокойный Дагон метнулся к нему. Когтистые, но бесконечно осторожные лапы — с прохладными, чуть шершавыми подушечками — схватили его за вспотевшие бока. Схватили так, будто пытались удержать от падения в пропасть.
Лба коснулось что-то прохладное. Мягкие, пухлые губы. Они прижались на секунду, затем исчезли. Рядом раздалось встревоженное сопение, будто существо принюхивалось, пытаясь по запаху и температуре поставить диагноз.
— Ты горячий, — констатировал Дагон.
Андрей попытался улыбнуться. Голос вышел сдавленным, хриплым.
— Спасибо, ты тоже огонь.
— Я о температуре тела, — серьёзно ответил бог, не отрывая взгляда огромных взволнованных глаз. — Ты заболел.
От этих слов, произнесённых с такой по-детски серьёзной тревогой, последние осколки кошмара вонзились в сердце уже наяву. Он видел перед собой не иссохшую статую, а живого, напуганного за него Дагона. И этот контраст был невыносим.
— Бредни снятся… — прошептал Андрей, закрывая глаза и падая обратно на подушку. Она была мокрой и горячей.
— Дагош, принеси, пожалуйста, водички. Много.
Тёмное пятно немедленно отделилось от кровати. В тишине квартиры, нарушаемой только его тяжёлым дыханием, Андрей слышал быстрые, почти бесшумные шаги по паркету, затем звон на кухне, шум воды.
Через минуту Дагон вернулся с полулитровой банкой, полной до краёв. Он присел на край кровати, помогая подняться. Андрей жадно, не отрываясь, пил. Вода смыла со стенок гортани ощущение песка, но внутренний жар лишь слегка отступил, затаившись где-то в глубине.
Он рухнул на подушку, ощущая слабость во всём теле. Сильные, осторожные руки снова потянулись к нему. Андрей запротестовал:
— Не надо, усохнешь.
К его спине прижался шумный, прохладный и… живой Дагон. Это было так хорошо, что Андрей невольно издал стон облегчения.
— Ничего со мной не будет, — прозвучал над самым ухом тихий, но твёрдый голос. Лапы обхватили его со спины, прижимая к прохладной груди. — А вот твои мозги могут свариться.
Широкая ладонь легла на затылок. И оттуда, из точек соприкосновения с прохладными подушечками, по всему перегретому телу разлилась волна… не просто прохлады. Это было иное ощущение. Глубокое, спокойное. Словно его макушку опустили в тихую, бездонную воду, и эта вода вытягивала наружу весь жар, всю лихорадку, всю сухую панику сна.
Дагон прижался плотнее, нос ткнулся в потный загривок.
Жар отступил, даруя место тяжёлой, влажной усталости. Сознание поплыло. И в этом полусне, на грани, разум Андрея пронзил тот самый вопрос, вырвавшийся из тёмных уголков кошмарной степи.
— Дагош… — прошептал он сухими губами. — А ты не можешь… высохнуть?
Тишина. Только мерное, чуть шумное дыхание за спиной.
— Нет, конечно, — наконец ответил Дагон, и в его голосе прозвучало лёгкое, обиженное недоумение. — Я не рыба и не морской ёж. Я… я иначе устроен.
Успокаивающие слова. Но отголоски сна были сильнее.
— А вдруг… — выдохнул Андрей, уже почти не слыша себя.
— Никаких «вдруг». — Его лапа на затылке слегка сжалась. — Это ты можешь высохнуть, если не помочь. Какие же вы, люди, хлипкие… — он заворчал, прижимаясь губами к горячей шее, и это ворчание было наполнено такой бездонной, невысказанной нежностью и заботой, что у Андрея снова сжалось сердце, но уже по-другому.
Он хотел объяснить свой страх: что он боится однажды проснуться и не найти этого прохладного прикосновения, потому что его мимолётный мир не способен удержать это божество.
Но усталость, настоящая, физическая, навалилась на него всей тяжестью, смешавшись с усталостью душевной. Она срубила его. Последнее, что он почувствовал, — это лёгкое движение пальцев по волосам, заботливое, успокаивающее, и поцелуй в загривок.
И тихий, тихий шёпот, который, возможно, ему только почудился в наступающем забытьи, но который прозвучал с такой ясностью и силой, что растворил последние остатки пустынного марева:
— Со мной тебе ничего не угрожает. Я не оставлю тебя, Андрюш.
И в эту ночь, несмотря на духоту, на остаточный жар в крови, Андрей больше не видел снов. Он тонул. Тонул в прохладной, безмятежной, живой глубине, что надёжно обнимала его со всех сторон и не собиралась никуда пропадать.
