Work Text:
Я страшно милый
В ванной комнате было тихо, если не считать лёгкого, едва уловимого плеска воды и шороха карандаша по бумаге.
Андрей сидел на полу, привалившись спиной к стенке. Ноги вытянуты, на коленях — раскрытый альбом для набросков. Рядом, на кафельном полу, небрежно брошена папка с рисунками, из которой торчат мятые листы, карандаши и ластик. Он водил грифелем по шершавой бумаге, то хмурясь, то прикусывая губу, пытаясь поймать ускользающий образ.
В ванне, наполненной водой до самых краёв, возлежал Дагон.
Он откинулся на высокий бортик, запрокинув голову так, что вечно непослушные волосы щекотали покатые плечи. Глаза его были закрыты. Лицо расслабленное, без привычной маски тревоги и постоянного контроля. Когтистая лапа свешивалась через край ванны, и с кончиков пальцев, покрытых тёмной, уже почти нечеловеческой кожей, тяжёлыми каплями стекала вода.
Ещё пару месяцев назад Дагон и помыслить не мог о таком. Лежать в ванне, не заперев дверь, не прислушиваться к каждому шороху и дать себе свободу тела, когда рядом человек. Его человек.
Мысль об этом была тёплой и тяжёлой, как толща воды над головой в родных глубинах. Она давила приятно, убаюкивала. Он позволил себе провалиться в это, отпуская последние ниточки, которыми обычно привязывал свою истинную сущность к человеческому облику.
Из-под воды медленно, лениво, как сонные змеи, выползли несколько щупалец. Они не метались, не искали угрозы. Они просто расслабленно оплели края ванны, свесились через бортик, позволяя воде стекать на пол, образуя на кафеле небольшие лужицы. На плечах проступила чешуя — мелкая, перламутровая. По лицу, скулам и шее разбегались круги его истинной кожи. Он был прекрасен в этой беззащитности. Настоящий. Хтонический. И абсолютно спокойный.
Тишину нарушил голос Андрея. Он оторвался от альбома, перестал выводить линии и протянул лист в сторону ванны.
— Дагош, посмотри. Похож?
Морской бог лениво, с усилием, будто просыпаясь от сладкой дрёмы, приоткрыл один глаз. Перед носом возник рисунок. Контрастные, резкие пятна. Огромный силуэт над морем. Сгусток щупалец, выползающий из пены, десятки глаз, устремлённых на зрителя.
Дагон посмотрел на рисунок, а потом на Андрея, и легко, без тени сомнения, качнул головой.
— Не.
— Не? — Андрей нахмурился. — Ты же сам описывал. Щупальца. Громадный рост. Выше валунов на берегу, выше маяка на холме. Глазища, от которых кровь стынет.
— Да. — Миша снова закрыл глаза, погружая руку в воду, заставляя щупальца лениво шевелиться. — Всё это есть. Но… не похож.
Андрей выдохнул, зашуршал папкой, выуживая следующий лист.
— А тут?
Новый рисунок. Более абстрактный. Древний ужас, сотканный из теней и геометрически невозможных форм.
Дагон мотнул головой, и капли с его волос брызнули в стороны.
— Нет.
Ещё лист: самого Дагона сын в образе морского царя, восседающего на троне из кораллов. Величественно. Страшно. Эпично.
— Не-а.
Андрей вытаскивал лист за листом и получал лишь отрицание.
— А этот? Я попытался передать текстуру...
— Нет.
— Ну а этот? Я тут попытался понять анатомию щупалец по твоим описаниям!
— Не похож.
— Да что ж... — Андрей отбросил папку, листы разлетелись по мокрому полу. — Я уже всё испробовал! Чего тебе не хватает?
— Сути, — довольно ответил Миша, растекаясь по дну ванны.
— Какой сути?! Я твою суть и рисую!
— Нет. Ты рисуешь то, чего люди боятся. А суть… она в другом.
Андрей собирался возразить, даже рот открыл, но замер. Дагон потянулся к полочке, где стоял флакон с шампунем. Его когтистая лапа, большая и сильная, неловко попыталась ухватить скользкий пластик. Когти соскользнули. Он попробовал снова, но пальцы с перепонками не желали подчиняться. Флакон выскользнул, стукнулся о край ванны и с тихим плеском ушёл под воду.
Миша, хмурясь, стал шарить по дну и бубнить что-то под нос. Весь он — такой растрёпанный и разморённый тёплой водой — вызывал в Андрее щемящее умиление.
Огромный, могущественный сын древнего бога, чей истинный облик способен вселять ужас и сводить смертных с ума, сидит в его ванне и пытается найти и открыть флакон с шампунем. И в груди Андрея что-то сжалось. Сладко, тепло, до боли. Умиление. Чистое, абсолютное, всепоглощающее умиление.
— Дагош, — позвал он.
Андрей порылся в папке, извлёк небольшой листочек и протянул его Дагону.
На листе был нарисован… монстр. Но монстр карикатурный, почти детский. Круглая голова с щупальцами, смешное туловище с не менее смешными огромными, наивными глазами, а у лапок — поломанные человечки. А сверху было выведено:
«Я МИЛЫЙ».
— Вот твоя главная суть, — сказал Андрей, и голос его дрогнул от смеха.
Дагон уставился на рисунок. Его щупальца задвигались, приводя воду в беспокойное движение. Он сел, опираясь руками о бортик. Рассматривал долго, хмуря брови.
А потом мотнул головой. Коротко. И, словно по волшебству, на бумаге, там, где было написано «Я МИЛЫЙ», чернила потекли, буквы поплыли, перестраиваясь, складываясь в новую надпись:
«Я СТРАШНЫЙ».
Андрей фыркнул и прямо поверх его правки написал:
«Я СТРАШНО МИЛЫЙ».
Миша смотрел на получившуюся фразу. Его губы дрогнули. Он пытался сдержаться, спрятать улыбку, но она предательски выползала наружу, обнажая чуть более острые, чем у людей, зубы. Глаза его сияли. И тогда он, пряча эту самую улыбку, сделал лёгкий, небрежный взмах рукой.
Прямо над головой Андрея сгустился клубок тумана. Маленькое фиолетовое облачко покрутилось на месте, словно выбирая цель, и — ливануло. Прямо на Андрея. Мелкие и частые капли обрушились на его макушку.
— Эй! — Андрей вскрикнул от неожиданности, прикрывая голову руками. Но облачко следовало за ним, стоило ему отодвинуться. — Ты что творишь?!
Хтоническое отродье сидело в ванне и широко улыбалось. Из его жабр от смеха вырывались пузырьки.
Андрей, окончательно промокший до нитки, с капельками воды на ресницах, смотрел на это сияющее, довольное лицо. Он засмеялся в ответ и рванул к ванне.
— Ах ты ж... морской проказник!
Он перемахнул через бортик, плюхнувшись в воду прямо в мокрой одежде, и набросился на морского бога. Началась шуточная борьба. Андрей пытался поймать его руки, защекотать, отомстить за дождик. Дагон извивался, хохоча, уворачиваясь, используя свою гибкость. Вода хлестала через край, заливая пол. Облачко, повинуясь воле хозяина, кружило над ними, продолжая поливать не только Андрея.
— Сдавайся! — Андрей навис над ним, пытаясь прижать плечи к бортику.
— Никогда! — Дагон сделал резкое движение, и его щупальца — сильные, гибкие, живые — разом обвились вокруг Андрея. Они оплели его спину, талию, ноги, прижимая к прохладному, упругому телу, лишая возможности двигаться. Но не больно, не угрожающе, а крепко, надёжно, словно создавая кокон.
Андрей замер. Смех затих.
Он оказался в ловушке из живой плоти, прижатый к груди Дагона так тесно, что чувствовал биение его нечеловеческого сердца — медленное, мощное, как далёкий барабанный бой. Их лица были в сантиметре друг от друга. Вода стекала по их волосам, по щекам, смешиваясь.
Тучка растворилась.
Писатель видел, как один глаз засветился изнутри — желтоватым, древним светом. Зрачок стремительно утончался, становясь нечеловеческим. Это не было страшно. Это завораживало.
Андрей медленно, осторожно высвободил руку из плена щупалец (они позволили, чуть ослабив хватку) и запустил её в мокрые, спутанные волосы. Погладил по голове, как гладят испуганного зверя, как успокаивают любимого.
— Дагошик ты мой, — тихо, едва слышно, прошептал Андрей.
И, не в силах больше ждать ни секунды, притянул его к себе.
Поцелуй был долгим. Таким долгим, что, казалось, время перестало существовать. Таким нежным, что вода вокруг них, должно быть, нагрелась от этого тепла. Губы бога были прохладными, мягкими, чуть солоноватыми на вкус. Андрей чувствовал, как под его пальцами большое тело подрагивает, чувствовал, как щупальца, всё ещё обвивающие его, приходят в движение, вызывая мурашки.
Когда они отстранились — только чтобы перевести дыхание, только чтобы посмотреть друг другу в глаза, — Андрей поднял руку и большим пальцем провёл по влажной скуле, по чешуйкам, которые там мерцали.
— Ты удивительный, — прошептал он.
И обида на неудачные рисунки исчезла бесследно. Растворилась в этом моменте.
— Я обязательно попробую нарисовать тебя снова, — сказал Андрей, прижимаясь лбом к его лбу. — И, может быть, когда-нибудь у меня получится.
— А если не получится? — тихо спросил Дагон, и в его светящемся глазу мелькнула тень привычной тревоги.
— А если не получится, — Андрей улыбнулся, касаясь губами его переносицы, — то ничего страшного. Потому что самое главное я уже нарисовал. — Он кивнул в сторону раскисшего от воды листа с надписью «Я СТРАШНО МИЛЫЙ». — И самое главное — ты здесь, со мной. И пусть я не смогу тебя полностью... постичь на листе бумаги. Зато, — Андрей, смущаясь, поиграл бровями, — смогу вот так.
И притянул для нового поцелуя, звонкого и немного детского.
Миша смотрел на него долго, изучающе, с восхищением и любовью. Обнял, прося Андрея лечь рядом. Так тот и сделал: притих на его груди и крепко обнял.
