Work Text:
Отсвет розовой зари
Связки гудят так, словно по ним прошлись наждачкой — зернистой такой, строительной, — и это мерзкое саднящее ощущение не перекрывается даже эйфорией от того, что прогон наконец-то закончился. Софико сидит прямо на полу, привалившись спиной к шершавой стене, и лениво разглядывает носки своих кед; в голове — гулко и звонко, как в опустевшем концертном зале, когда звук уже ушёл, а вот эхо в стенах всё ещё бьётся.
Невыносимо хочется курить. Или спать, но это уже из разряда какой-то недостижимой роскоши, о которой и мечтать-то стыдно. Или чтобы кто-нибудь просто, ну вот просто выключил свет и оставил её в покое. Ну, хотя бы.
Кто-то — Ренегат, конечно, кто же ещё — это сделать может, но он, и сам вусмерть уставший, только стоит рядом, нависая привычной тёмной глыбой, молчит и крутит в мозолистых пальцах зажигалку — щёлк-щёлк, щёлк-щёлк. Ритм этот дурацкий въедается под корку.
— Карл у Клары украл… — бормочет Софико себе под нос, просто чтобы проверить, шевелится ли вообще язык. Ага, шевелится, но паскудно, заплетается, став совсем ватным и неповоротливым. — Украл кораллы…
— А Клара у Карла? — лениво подключается Реник.
— А Клара… — Софико набирает в грудь побольше пыльного воздуха, пытаясь выдать скороговорку на одном дыхании, как учил педагог по речи, как требовала профессия, будь она трижды неладна: — А Клара у Карла украла… Крал… Клар… нет, блять! Клар-нет!
— Хреновая из тебя воровка, Софико, — насмешливо хмыкает Реник. — Да и кларнет — штука громоздкая…
— Душнила! Да сдался мне этот кларнет, — бурчит Софико, откидывая прилипшую ко лбу влажную прядь. — Ненавижу эту скорово… Скороговорку, блин! Карл у Клары… Украл кораллы. А Клара у Карла украла… — у неё почти получается, дыхания еле хватает, — …браслет!
— Браслет?..
— Ага! — Софико радостно вскидывает руку, крутит в воздухе тонким запястьем, на котором сейчас болтается только растянутая резинка для волос. — Кораллово-алый! Кораллово-а-алый браслет мне на проща-анье подари…
— И нахрена тебе, Клара, коралловый браслет?
— А чтоб был, — просто пожимает плечами Софико. — Красиво же! И потом… Если уж красть, то бриллиант королевы. Что-то классное, а… А не кларнет, блин, он холодный и железный, ну его к чёрту…
*
К мюзиклу, спустя три дня, ломающая мозг скороговорка наконец-то ей поддаётся, только смысла, конечно, в этом уже ноль — как до выступления, так и после. Софико пытается просочиться из гримёрки к выходу, глотнуть хоть немного нормального воздуха, сбежать от этой разношёрстной липкой духоты, мешанины из запахов лака для волос и чужого пота, но — ожидаемо врезается в чёртову глыбу.
Ренегат. Конечно. Ренегат перегораживает дорогу и суёт ей в ладонь бархатную коробочку — молча, грубовато, словно контрабанду передаёт на границе.
— Держи! Чтоб красть не пришлось.
Софико, раздражённо фыркнув, щёлкает крышкой.
Внутри — густая, тёмно-красная тяжесть. Никакого дешёвого пластика, никакой стыдной бутафории, от которой за версту несёт базарщиной — а гладкие, глянцевые бусины цвета венозной крови, которые перемежаются с острыми металлическими конусами шипов. И подвески, так отчётливо орущие о том, кто их выбирал и к чему вообще такой подарок: серебристый крест и лезвие с застывшей на нём каплей стеклянной крови.
— Саш… — Софико поднимает глаза, и дыхание сбивается к чертям, застревает где-то в горле. — Это же…
— А ну молчи, — сипло обрывает он. — Просто дай руку.
Ренегат возится с микроскопическим замочком, чертыхается сквозь зубы:
— Сделают же херню, хрен застегнёшь…
Щелчок — браслет смыкается на запястье. Сидит как влитой.
— Носи, Софико! И только попробуй потерять.
Не дав ничего сказать — ни возмутиться, ни обрадоваться, ни выдать какую-нибудь едкую колкость, — он отпускает её руку, как ни в чём не бывало разворачивается и уходит назад в толпу — к своим, к выпивке, оставляя после себя только эту странную тяжесть на запястье.
Софико так и стоит посреди гудящей гримёрки, смотрит на алые бусины: на прощанье? Хрен там.
*
Надо отдать должное, им не видеться ещё очень, очень долго. Может быть, полгода, а может, целый грёбаный год. Шутка ли — разные графики, совершенно разная жизнь; у него — гастрольный чёс, зассанные плацкарты, бесконечные саундчеки в чужих городах, где названия сливаются в одно. У неё — свои премьеры, свои вымотанные нервы, свои горящие дедлайны.
Софико, разумеется, в мистику не верит. Во все эти «энергетические привязки», заговорённые амулеты и прочую эзотерическую муть — увольте, она уже взрослая девочка со своим здоровым цинизмом и хроническим недосыпом. Только вот Вселенная — тётка упрямая и со специфическим юморком, и с ней хрен поспоришь.
И Вселенная эта начинает откровенно, со вкусом издеваться.
Стоит щёлкнуть тугим замочком на запястье — и Ренегат материализуется. Не из воздуха, конечно — упаси Господь, — но из цифрового шума.
В первый раз это кажется просто случайностью. Ну, подумаешь, сторис лайкнул через полчаса, как она браслет нацепила. Палец дрогнул, ленту листал от тоски в автобусе — бывает, чё.
Во второй раз — забавным совпадением. Он пишет коммент под её фоткой в инсте, какую-то едкую ерунду про её «слишком умное лицо», но вот только делает это ровно в тот момент, когда Софико поправляет на запястье надетый дай бог пять минут назад браслет, едва ли не уколовшись о шип.
В третий раз… В третий раз это начинает уже не на шутку напрягать. Ну, или смешить до истерики. Или всё сразу.
Это становится чем-то вроде условного рефлекса, собачьей радости Павлова, причём со стороны Ренегата: щелчок металла на её коже — вибрация телефона в кармане.
Софико на себя злится, втихую кроет дурой, но упорно продолжает носить эту тяжёлую, шипастую штуку, даже когда та абсолютно, тотально не вяжется с её образом. Крутит гранёные бусины пальцами, царапается о лезвие, когда нервничает, когда скучает — почему-то, по кому-то, — по кому-то, ага, убеждай себя, дорогая. Когда просто хочет… Чего-то. Чего-то, в чём себе признаваться не хочется даже спьяну, даже наедине с запотевшим зеркалом в ванной.
Как и в том, что чёртов браслет, подаренный вроде как «на прощанье», работает с точностью до наоборот — как кнопка вызова какого-то. Браслет не то чтобы удобный, он цепляется за одежду, оставляет красные следы-вмятины на запястье, путается шипами в волосах, стоит только провести по ним рукой, но вот снимать его почему-то совсем, ни на секунду не тянет.
*
Вечер пятницы — самое подходящее время для самобичевания, но Софико выбирает вино. И, конечно же, браслет. Надевает она его уже больше по идиотской привычке, чем по необходимости, но разглядывает же с маниакальным восхищением каждый раз: бусины и холодный металл на бледной коже выглядят вызывающе, чужеродно, как яркая метка или свежий саднящий ожог…
«Ну давай, — думает она, делая глоток. — Работай, мистика ты фигова…»
Как бы там ни было — телефон оживает через десять минут.
Сердце делает кульбит, пропуская удар — глупо, по-школьному, до сбитого дыхания. Софико берёт трубку, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно и насмешливо, максимально привычно:
— Ну, чё, разрешения на огонёчек на сторис хочешь попросить?
— Привет, Соф, — фыркает Реник, и голос у него хриплый, уставший, но с той самой тягучей теплотой, которую хрен спрячешь… Да и не прячет он её уже особо, забил на это дело. — Слушай… Огонёк на сторис, ага. Не. Тут такое дело. Нам в тур надо…
— Так езжайте, благословляю!
— …Голос женский. В тур надо, в Тодда. Поедешь?
Софико замирает и смотрит на свою руку — на алые бусины и болтающееся лезвие, капля на котором сейчас кажется настоящей кровью, не иначе. Ехидный ответ всё никак не нащупывается — слова застревают в горле.
Тур. Женский голос. Ей петь ту самую песню, ту самую строчку — ирония высшей пробы, просто браво.
— Я поду-умаю, — тянет она, только вот сердце колотится где-то в горле, сливаясь с перестуком камешков и металла на её запястье. — Только ты, это… Чур, браслетов мне больше не дари, да? А то примета твоя, блин, сбоит по-чёрному… Вместо прощания какая-то вечная встреча получается!
— А то уж ты сильно против, — мягко хмыкает Ренегат.
— Ну-у, — Софико всё ещё смотрит на свою руку, которая, зараза такая, ещё и подрагивать начинает, выдавая с потрохами, — нет… Наверное.
— Давай, давай, не ломайся!
Софико готова поклясться на чём угодно, что отчётливо слышит в этом голосе ехидную улыбку.
— Ага. Только без холодного лезвия хотя бы, а? Хорошо?
— Как скажешь, — на удивление покладисто соглашается Ренегат. — Ладно, я… Попозже наберу, мы обсудим сейчас быстро, я перезвоню!
Экран гаснет, но в тишине комнаты всё ещё, кажется, витает этот его короткий смешок.
Софико выдыхает — резко, судорожно, до тупой боли в рёбрах. Запястье жжёт: этот чёртов браслет вдруг начинает казаться невыносимо тяжёлым, как кандалы, невыносимо горячим, пульсирующим в такт её собственной разогнавшейся по венам крови. Софико дёргает застёжку — зло, нетерпеливо, почти ломая ногти о тугой микроскопический механизм.
Щелчок — она сдирает с руки красную нить и швыряет её на прикроватную тумбочку. Камни и металл с резким грохотом скользят по лакированному дереву и замирают неаккуратной, багрово-серебристой кучей. Лежат, значится. Молчат.
Софико хватает бокал, и вино — уже успевшее нагреться, терпкое — проваливается внутрь большим глотком, немного прибивает пыль паники, только вот сердце всё равно колотится где-то у самого горла, отдаваясь в ушах.
Софико испуганно кидает взгляд на браслет: лежит он себе отдельно в полуметре от неё, просто кучка минералов и железок на нитке — выключенных и обесточенных, теперь уже абсолютно точно. Правда же?
«Правда», — говорит ей тягучее время. «Правда», — твердит минута, две тягомотные минуты, пять минут. Правда, правда… — и тут телефон на скомканной постели снова оживает, вздрагивает, требовательно и громко жужжит по простыне.
На экране — ну конечно же! — Ренегат.
Софико замирает и косится на тумбочку. Браслет всё там же — холодный, отброшенный ей самой, полностью лишённый контакта с базой, — только вот звонок всё равно идёт и идёт.
Она тянется к телефону — и губы сами собой растягиваются в кривой, нервной усмешке, сдаваясь: значит же, работает и так? Напрямую. И работало всё это время. С ума сойти — без всяких там грёбаных посредников.
И даже без браслетиков.
