Work Text:
—Пошёл в пизду. Не пущу.
Пальцы поудобнее перехватывают оружие: показать, кто здесь, сука, главный. На остальных вроде работало. Остальные боялись.
Но - не оно.
Совсем не оно.
Вот ни капли.
Человек? на пороге не стирает хамоватой своей улыбочки. Мертвяцкой, как ступни покойника в хладной камере морга. Висящая лоскутами кожа - комбинезон не по размеру больше, струпья из гноя колышет туда-сюда под ветром из тонких слов; кажется, существо вот-вот накренится в выражении гнева. Разозлён, что ли? - удивление.
Не-а.
Оно смеётся.
Ты с трудом подавляешь дрожь.
—Даже не поздороваешься. А ведь мы четыре дня тут не виделись. Скучал по мне, трусишка?
Мимо. Абсолютнейший промах. По правде говоря, ты надеялся, что тварь-таки застрелили на обходе КЧС-ники; должна же от них быть хоть какая-то польза?..
Надежды, впрочем, пошли прахом.
В огонёчках напротив загораются блики жажды:
—Слу-у-у-у-шай... Ты один тут, Владелец?
Хладнокровный оскал.
—Нет. Со мной ружьё и Тотошка. Собака моя, в смысле.
Ты не считаешь нужным упоминать, что собаки у тебя нет и никогда в твоей сраной жизни (в жопу её всю еби) не было. Откуда, блядь?.. Последний раз, как ты притащил в дом странно-пушистое существо, отец вышвырнул его на мороз в тот же день. Сучья паскуда... А Тотошкой ты с тех пор зовёшь ту фарфоровую белиберду на полочке: не пропадать же фантазии.
Жалко ведь.
К тому же - оно уже и само почуяло привкус чего-то безрадостного. Как крот чует запах чужих отходов. Вот ведь паршивая гнида.
—Нравится твоё место. Чуднóй аромат. Вонь гнилой юности и напрасно прожитых ожиданий... — визгливый смешок. — Может, поэтому оно притягивает таких, как я? Что думаешь - а, Хозяин?
Вошедший подмигивает.
—Не возражаешь... Я тут немножечко осмотрюсь.
А потом, без перерыва:
—Конечно, не возражаешь. Куда ж ты денешься...
Ты не успеваешь выставить ногу или захлопнуть дверь - оно уже сделало шаг вперёд.
Вглубь комнаты.
К тебе.
Ты моргаешь.
Ну вот и всё.
Сейчас вот всё и закончится. Эта жутчайшая хрень уже совсем близко; пары шагов хватит, чтоб доползти до тебя своими длиннющими ногами. И где только такие костыли выдают? Комплектом с нечеловеческой силой, что ли?..
Неважно. Тварь уже у тебя перед носом. И она в своём полном праве.
Ты ведь действительно в доме один. Все прочие жильцы дома - вон тут вот, в коридоре рядочком стоят. Лежат, вернее... Э-э-э... Сидят?..
"Обретаются", — ты мрачно вздыхаешь. Обводя взглядом завалы мешков и черных пакетов для мусора: как никогда ты рад, что чокнутый старик, видимо, мнил себя героем блокады и закупал контейнеры для отходов на сорок пять лет вперёд.
Пригодилось вот в этот раз. Удобно.
Совсем скоро к ним присоединишься и ты.
А ты ведь правда хотел как лучше. Только получилось как всегда. Ты что, виноват, что никогда не был особенно хорош по части угадывания выползавших из-под земли шпионов?.. Радует хоть, что парочку из них тебе всё ж таки удалось подстрелить. Прежде, чем они покромсали в паштет тебя, разумеется. Грудь сдавливает ощущением сладкой горечи: ты немножко собой гордишься. Самую малость.
Ибо знаешь, что те из них, кто не догадывался о своей истинной природе, не опасны - в сравнении с теми, кто эту природу всё-таки осознал. Осознал и... Принял.
Последние убивали садистки и с наслаждением, — брезгливая мысль. Практически все. Зачем? А чёрт его знает.
Может, это был своеобразный способ заявить о своих правах.
"Может, они еще и профсоюзы организуют?.. Чтоб совсем всё как у людей было", — ты язвительно думаешь, отступая подальше от подлеца на пороге. Тебе не хочется встречаться с ним лицом к лицу.
Но придётся.
С тех пор, как началась эта катавасия, меры предосторожности впились на подкорку подобно азбуке. КЧС вот все уши прожужжало. Типа: не поддавайтесь панике. Терпите. Не включайте напрасно газ.
Проверяйте все двери и окна.
Спите.
Любите.
Трахайтесь.
Наслаждайтесь последним мгновением.
И, последнее - по твоему мнению - самое важное:
«Никогда...»
«Ни за что...»
«Ни при каких обстоятельствах...»
«...не пускайте в свой дом бледного человека.»
На этом сегодня всё, далее - репортаж о последствиях неверного выбора. Действительно: как его не пускать, если он сам входит? Разрешения спрашивает, и то хорошо. Вежливый, однако.
Тебе такое практически нравится.
Если бы оно ещё просило позволения перед тем, как снести тебе к чертям голову, было бы совсем замечательно... Но так тоже неплохо.
Когда оно делает по направлению к кухне пару шагов, твои ноги становятся вялыми, как помпоны. Не то что бежать - даже ползти не сможешь; было бы ещё зачем, в принципе.
Хотя отчаянно желавшее жить тело не обманешь: оно изворачивается и хрипит в попытках отсрочить неизбежное. Подчиняясь самому первобытному инстинкту, ты замираешь. Делаешь один шаг.
Второй.
Третий...
Как-то совершенно автоматически руки натыкаются на препятствие в виде столешницы - чтобы не упасть, ты цепляешься за его худющие плечи.
Его булькающий хохот - эхо во мраке.
В сознании - сиплый голос.
«Обними
голодными
руками...
...своего
неспасённого
Христа.»
Ты молчишь.
Твой пот жалко очерчивается под рубашкой. Хватка на бицепсе слабнет.
Заинтересовавшись, очевидно, такой вот реакцией, оно вертит тебя из стороны в сторону. Ты до сих пор не до конца понимаешь, которое из чувств долга - похоть или омерзение - в тебе сейчас возобладает.
Да и пофиг, в общем-то. Один раз живём, хули... В твоём случае - ещё и последний.
Гость с любопытством глядит на тебя.
—Никто тебе не поможет. Никто-никто. Совсем никогошеньки у тебя не осталось. Как-то даже... Гру-у-у-у-у-устно, знаешь? — ещё раз смешок, — Но ничего. Мы-то с тобой точно знаем, как скрасить век одиночества.
Голову кружит отчаянием. Из глотки - скуление.
Верно.
Справедливо.
Отчётливо.
В логике существу не откажешь.
Лёжа лицом вниз на диване, ты меланхолично рассматриваешь его тощую с виду наружность. Струпья. Наросты. Ногти сухие. Меж складок - язвы. Как от проказы. Трупная, омерзительная текстура лепрозника.
Интересно, можно ли это считать за некрофилию?..
"Только не некрофилия. Умоляю. Пожалуйста, Господи, прошу тебя, ну не надо..." — ты молишься без единого звука; даром, что в бога никогда и не верил. За все тридцать четыре года жизни осознание, что тебя, возможно, обесчестил сейчас живой мертвец, немного роняло боевой дух.
Оно хрипло смеётся, рваным дыханьем твой мозг опаляя; чуть мерзко, но не настолько. Но с другой стороны - то, что тело сверху определённо было не трупом, немножечко обнадеживало.
Совсем капельку. Чуть-чуть. Обычно акт "обесчещивания" с мертвецами происходил ровным счётом по обратному сценарию... Ты так думаешь. За исключением тех редких случаев, когда не «ты» нарушаешь их вечный покой - а «они», сука, твой.
Отвратительно.
Позеленев, ты с трудом удерживаешь позыв рвоты. Ты не хочешь об этом думать. У тебя всё же есть стойкое ощущение, что такого открытия твоя психика просто не выдержит.
Рука на чужом плече - ещё недавно исследовавшая - сжимается крепко-крепко. Гость замирает.
Ты под ним - тоже.
Будто бы угадав твои мысли, оно наклоняется к самому твоему уху:
—Я жив, Владелец. Не в том значении, что вы, падальщики, называете «жизнью»... Но я дышу и стираю в пыль камень под твоим ботинком. Ем пищу. Грызу землю и чувствую под зубами корку из злобы. Что, по-твоему, есть Смерть, как не отсутствие скуки?
Существо влажно хихикает. Навалившись на тебя всем телом, принюхивается дальше - а после, с любопытством юного натуралиста, принимается изучать твоё бренное туловище. Тебя как-то не очень смущает тот факт, что хладность его кожи компенсирует горячность действий, с коей он этой кожей тыкал тебе прямо в лицо. С наглым и уверенным самодостоинством орто-хирурга.
Ты еле вздыхаешь. Едва не закашлявшись от вони своего ужаса - но вздыхаешь же.
В конечном итоге...
Оно смотрит на тебя всё тем же пугающим взглядом. Ты передёргиваешься. Любопытство сгубило не только кошку - но и существ из совершенно различных миров и измерений. Теперь ты в этом абсолютно точно уверен.
***
...когда спустя время ты приходишь в себя, часы демонстрируют за полночь.
Оно все ещё здесь.
И оно кладёт подбородок тебе на макушку. Скалится жутко (ещё более жутко, чем обычно; в полутьме комнаты белые зубы выделялись особенно ярко) - а после вовлекает в странные, убийственно-душащие объятия, больше напоминавшие стремление раздавить.
Пальцы с ладоней - ребристые, будто сама Смерть. Холодные и мокрые. Замороженные индьюшачьи лапки в морозильнике. Кажется, будто они совсем не перекачивают кровь.
Вздрогнув, ты натыкаешься на его издевательский взгляд; рот сам собой тянет ухмылка. В чем-то небрежная и дурная.
Боже. Как это мило...
Ты почти хочешь сунуть в него руку и погладить внутри все внутренности. У тебя с детства были специфические предпочтения в людях.
Или в том, что себя за них выдаёт.
К слову, об этом... Твой мозг даже не успевает затормозить язык, прежде чем из него вырывается хриплое:
—Кто вы?
Ты смущённо икаешь. Отступать уже некуда.
—То есть... — быстрый кивок, — Кто вы «на самом деле»? Кто такие «Гости»? Чего вы от нас хотите?!
Вопреки воле голос звучит с отчаянием. Не так-то просто сдержать ужас от неизвестного.
Рассерженный вдох. Ты собираешься с силами:
—...что «ты» такое?..
Многоножки из жёстких ногтей перестают бегать по коже: оно заинтересовано. Потому и не нападает - вместо того предпочитая едко, лениво выплёвывать по слогам буквы.
Призрак лукаво улыбается.
—Мы - это вы. Вы - это мы, но сквозь бутылочную стекляшку отчаяния. Ты - как я. Я - как ты.
Хохот.
—...и я тебя съем.
Настенные часы бьют два ночи - и смех, дребезжащий, как скрип колеса у машин, разносит в пустоте твоих комнат.
***
В ту ночь оно так и не ушло. Не покинуло юдоль скорби, не вспороло горловой вырез от уха до уха... Оно лежит на кровати и смотрит на тебя пристально-впалым взглядом. Так, что даже заснув, ты чувствуешь его щупальца в своих скользких мыслях.
Оно остаётся с тобой до восхода кроваво-смертельного Солнца. Смертельного и для тебя - и для того, кто провёл рядом с тобой всю ночь.
Ты почти можешь слышать стон, когда оно скользит мимо твоей ванной с таблетками в кухню.
...и оно не убивает.
Совсем-совсем. Правда. Ты так и не понял, почему. По какой-то загадочной, совершеннейше странной причине оно - а ты успел приглядеться к сородичам - не предпринимало никаких попыток проредить популяцию человечьих.
Почему-то это напрягает больше, чем если бы тварь устроила здесь второй Армагеддон. Ты в этом почти что уверен.
А, в жопу, на самом-то деле. Вот правда.
Ты впускаешь в дом новых жильцов. Ты хамишь и развлекаешь себя беседой за чашечкой своего "Бобер Чёрни". Сам не зная зачем: привычка, наверное.
Прятаться-то теперь всё равно не от кого... Да и не к чему.
Единственное, от чего тебе нужно было скрываться, теперь стоит в углу твоей гостевой комнаты и пялит на тебя немигающими в упор зрачками.
Страшно.
Но ко всему привыкаешь.
***
Когда ты пробуждаешься ото сна в следующий раз, обнаруживаешь его сидящим возле кошачьей поилки. Зверь, кстати, обнаруживается там же - и ни капли, надо сказать, этой ситуацией не потревоженный.
Ты всё равно считаешь своим долгом вмешаться.
—Кота не тронь, — предупреждающе хмуришься. Кот, это рыжущее солнце, нежит своё пузо на коврике: так и просит трепать за это пузо всей пятернёй ладони.
Раскачивающийся на карачках Гость улыбается.
—Не буду.
Пальцы лениво лохматят уши.
—Он же... Из «наших». Ты что, не знал?
Ты давишься воздухом. Глядишь сквозь недоумение на животное - и затем только понимаешь, с какого-такого чёрта та мертвячка не отпугивала кота своим потусторонним присутствием. В том же, что его предыдущая хозяйка - Гость, ты почему-то уверен на сто с лишним процентов. Даже чересчур.
Существо могло с таким же успехом повесить на грудь табличку с надписью "я жру людей" - всё равно весь внешний видок даже не думал это скрывать. Интересно, улавливала ли она здесь присутствие ещё одного нелюдя? Или они как-то встречались. Может, знакомились даже... Хрен его знает.
Ты одухотворенно высмаркиваешь из себя комок спёртой слизи.
А вот действительно: есть ли у этих тварей «друзья»?.. Хотя бы немножечко. На полшишечки так, слегонца; они ж должны между собой как-то коммуницировать? Делиться новеньким, перекинуться словечком о жертвах... Убивать друг друга, в конце-то концов. Как без этого.
Существо равнодушно зевает. Вероятно, оно тоже задумывалось о наличии у собственной персоны категории дружбы.
Гость жмурит веки.
—Есть. Чувство общего полутоварищества в сущности представляет собой не более, чем готовность друг друга добить. По ситуации, разумеется... Как завернул, ага?
Лукавая ухмылка. Тварь томно вздыхает.
—Но ту, по ком ты усиленно корчишь свои рожи, я не знаю.
"И на том спасибо", — усталый выдох. Ты ложишься спать вновь, не говоря ни слова.
***
Тебя будит грохот у уха.
Когда среди ночи оно стоит над твоей постелью, аки апостол Пётр над грешницей, ты думаешь, что настал-таки твой конец. Странно: но от этой мысли в башке не щёлкает ровным счетом ничего.
Может быть, ты просто устал. Не то чтобы это было особой новостью. Тебе даже как-то приятно, что укокошит тебя именно оно - а не кто-нибудь из его недоприятелей. Как-то более лестно, что ли... По твоему мнению, ты заслужил хотя бы этот почёт.
Всегда приятнее погибнуть от руки элитного монстра, чем чмошной пехоты с лопатами: по молодости ты достаточно играл во всякие там Doom'ы, чтоб отличить высокоуровневого врага от падали.
Именно поэтому ты знаешь, что оно среди них - главное.
И только когда взгляд зацепляет труп одного из его "приятелей" возле стенки, до мозга наконец добирается осознание.
А вместе с ним - ужас.
Это нечто - заведующая детсадом с погибшими. В руках у неё ножи для резки картофеля.
В брюхе - дыра.
Вот чёрт.
Желчь у самой стенки горла грозит достичь пищевода, выплёскивая содержимое ужина наружу.
Ты понимаешь, что проворонил под носом Гостя. Который - как неожиданно - выпустил бы из тебя все соки, не будь поблизости чокнутого маньяка.
—Не благодари, Домовладелец.
Оно потирает запястье вырванной из другого Гостя печёнкой.
—На том свете сочтёмся.
Труп несимпатично переливается в лунном свете всеми оттенками красного. Тебе практически плохо; неясно, правда, от вида сырого мяса - или от того, как именно смотрит на тебя твой невольный спаситель.
Ты сползаешь с кровати и молча рыщешь в поисках нового мешочка для мусора.
Бледный человек стоит там остаток всей ночи и изучает твой спящий фасад здравомыслия.
***
—Почему на тебе нет одежды?
Жуя свой утренний тост с маслом, ты спрашиваешь как-то безынтересно. Сонненько так, будто для вида —
...но никто и не утверждал, будто тебе совсем нет до этого дела.
Оно - уж точно.
Это видно по стрёмному блеску и чему-то, отдалённо напоминающему веселье в нечеловечьих зрачках. Раньше тебе тебе было бы страшно.
Теперь - похер.
Прогресс, как-никак.
Существо в ответ бледно скалится:
—Сколько в твоих пустых мыслях скуки, раз ты спросил у меня такую банальщину? Мозг гниёт под воздействием Солнца... Недели? Месяцы? Убожество. — С отвращеньем плевок, — Когда-то... И псы носили жестчайшие шкуры.
Развернувшись вполоборота к твоей альма-матер, оно не шевелится. Оно вообще никогда не шевелится в пределах твоего поля зрения: а подскочит тогда, как вздумаешь отвернуться. Р-р-раз - и тварь уже у тебя под боком; сопит и дышит в затылок. Паскуда. Как в этих дебильных аналоговых хоррорах, с кучей скримеров и литрами овощного супа из печени... Ты давненько не был в кинотеатре, но полагаешь, что с тех самых пор в этой нише мало что поменялось.
Тебе кажется, существо действует тебе на нервы специально.
Белоснежно-ровный оскал сверкает из-под рванья ухмылки. Пустое и мёртвое обещание убить. Выпотрошить. Сломать тонкую шею и высосать гнилью всю кровь.
Ты вздрагиваешь.
...вероятнее всего, ему просто нравится над тобой издеваться.
Ночью, сжимая чуть нервно его дряблую кожу в ладонях, ты думаешь лишь о том, как забавно было бы эту кожу намотать на асфальтоукладчик.
***
На пятнадцатый день вашего с ним соседства в двери усиленно ломится сотрудник из КЧС. Какой-то из, ты не уточнял: ублюдки так и не вернули тебе старых жильцов. Как будто от них вообще кто-либо возвращался...
Иногда тебе кажется, что лучше уж было попасть в лапы Гостей, чем сотрудников органов.
Один из их представителей, видимо, был точно такого же мнения:
—Я могу от него избавиться.
Застывшая резью улыбка.
—Хочешь?
—Тебе-то какая разница, — ты фыркаешь. Мрачный глоток кофе - стало чуть-чуть полегче, — Будто тебе нужно моё разрешение, чтобы от кого-то... Избавляться.
С противоположного конца кухоньки слышится раздражённое посапывание. И дёрганье. Оно... Обижено?
Серость усмешки.
Боже. Тебе ни капли не стыдно за свою неприветливость. Ты видел, как существо "избавляется" от целой группы охотников - и видеть это воочию снова не имеешь ни малейшего желания. Тебе хватило насаженной на палку башки в качестве извращённой угрозы... Шутник хренов. При жизни, наверное, был каким-то тупым комедиантом.
Увидев, что оно не отрывает от тебя испытующего сверла гляделок, ты всё же вздыхаешь.
—Слушай. Мне всё равно. Хочешь убить? Убей. — затяжка. Ещё одна, чуть поменьше. Надо бы бросить, — Хочешь сожрать мой больной мозг? Валяй. Только не еби ты его - богом прошу. Или в кого вы там, суки, верите...
Сигарета брошена в окурочную банку для кофе, которую ты берёг со дня его самой покупки.
Бледная тварь напротив готовится было ответить. До того, как оно успевает прервать тебя очередной волной жути, ты опережаешь его резким щелчком:
—Интересно, кем ты был раньше.
Ты дым выпускаешь.
—До того... Как эта вся хрень приключилась. Ну, или то, что было тобой, по крайней мере. Кем оно, интересно, было?..
Впервые за всё время знакомства ты видишь его по-настоящему удивлённым. Кажется - Гость в самом деле слегка смущён.
Ну, во всяком случае... Очень-очень далёким аналогом того, что при обычных условиях назвалось бы "смущением", ты полагаешь.
Четвёртая сигарета вытряхивается из пачки.
Гость всё ещё смотрит.
—Тебе интересно... Кем был «он»?
Оно натягивает на ключицах кожу. Та отслаивается от них с хрустом, похожим на копченые на углях крылышки барбекю: того и гляди, отвалится. Тебе не слишком хочется на это смотреть.
Поэтому ты глядишь ему в мёртвый иссиня взгляд.
—Нет. Или да. Не очень.
Ведёшь плечом.
—Мне интересно, каким был «ты».
Долгая пауза. Очень долгая. И даже, ты не побоишься этого слова, растерянная; будто бы вместе с ответом Гость пытается переосмыслить добрую половину жизни (или чего там у него было заместо неё).
Только когда тебе уже кажется, что реакции в ближайшие дни не предвидится - тебе её всё же дают. Немного с другого угла, правда... Однако это уже было что-то.
Оно как-то странно хмыкает.
—Я не помню. — честный ответ. Ты даже слегка ошарашен подобной искренностью.
Впервые за долгое время ты смотришь на него чуть внимательней. Расслабившись, существо задумчиво продолжает - мягко, но вместе с тем удивительно резко выплёвывая из голосовых трубок все звуки:
—Странная штука. Меня просто... Не было. И в то же время я просто... Был. Бытие Шрёдингера: не почувствуешь, не узнаешь. Ни дыхания самой Смерти - ни того, «что» ты на самом деле такое. Как эмбрион нерождённой плаценты... Мать которого ещё даже не появилась на свет.
Щелчок по матрасу.
—Не так-то просто свыкнуться с мыслью о собственной неполноценности, а, Владелец? — радушный Гость бесцветно скалится. На лице - ни эмоции, — Ну ты не волнуйся. Я-то уже давно привык и не жалуюсь.
Когда тот пугающе-быстрым движением пересекает всю комнату, перед глазами у тебя проносится вся жизнь. Она - и ещё шлейф из прогоркловатой затхлости, которой несло от твоего нового знакомства круглые сутки, не переставая. Нет, правда; что за пиздец?
Ноздри чуть морщит от влаги.
К счастью, движение, по-видимому, не задумывалось как угрожающее. По крайней мере, ты на это надеешься. В ту ночь ты так и не смог уснуть - наблюдая, как бледный нечеловек сидит себе тихонечко у дальней стенки квартиры. Ты не уверен: но тебя не отпускает предчувствие, будто оно "думает".
Ты не очень хочешь знать, о чем именно.
Все равно в тёмных глазах не разглядеть ничего, кроме лунного света; и полой, всепоглощающей пустоты в зрачке. Как неожиданно.
Загадочный Гость просидел тогда без движения полночи. Только под утро повернув лишь чуть-чуть голову: вероятнее, у него просто затекла шея. Ты встаёшь и идёшь делать себе тост как ни в чём не бывало.
***
Кто бы тогда знал, что то утро будет последним в относительном оазисе веры.
Уходя прочь вдоль улиц, ты оглядываешься назад: не очень уверенный, что конкретно желаешь там углядеть. Вряд ли надежду. Это было бы странно.
Еды нет.
Людей нет.
Пива - тоже.
По правде сказать, это была единственная причина, по которой ты отлип от семейного домика и отправился навстречу гибели... Пессимизм был вполне оправдан. По радио передали, будто излучение на Звезде достигло такой степени, что сожжёт теперь не только обычную кожу - но и термоустойчивый покров Гостя. Полный блэк-аут.
Краем мозга ты думаешь, как много потребовалось КЧС экспериментов, чтобы это понять. Предпочитаешь все ж таки о таком не задумываться; один чёрт, все помрут. Волноваться бессмысленно.
А вот чего тебе не понятно - так это то, каким образом охотники там выдерживали недели с подобными им. Неужто они там все разные?.. Твой личный Гость был неутолимо - прямо-таки чрезвычайно - болтлив... Так, как не были болтливы даже лудоман с гадалкой, да упокоит их души проклятая земля.
Потому что оно хочет держать твоё сердце поближе к горлу.
Ему нравится чужой страх.
Оно любит видеть, как страдают замученные им создания.
Оно любит спрашивать: в пустоту, не требуя ответа; спрашивать так, словно ты здесь - единственный слушатель, достойный спектакля:
—Слу-у-у-у-шай. Как тебе этот хаос? Они считают, придурки, что я тут - самое великое зло.
Раздражённый вздох.
—Они не видят, что мы - не причина. Не паршивое следствие. Что я... — оно прищёлкивает нёбом. "Странная привычка", ты отмечаешь.
В чём-то слегка человеческая.
—...что я - не один.
Жутковатый оскал.
—Что нас МНОГО. Очень. Очень много. СЛИШКОМ, МАТЬ ВАШУ, МНОГО!
Восхищённая улыбка аж до ушей. С чуть лопнувшей от натяжения кожей, обнажившей слои мышц, это выглядело более, чем жутко.
Оно заканчивает: довольно другим.
Необычным.
—Мертвецы с добрыми-добрыми глазами. Милый зрачок. Если их выколоть, получится неплохое фондю. Убьёшь меня - на моё место тут же придут другие. Всё просто, как в математике с уравнениями.
—Что будет, когда умрём оба?
Уточнение несёт скорее прагматичный характер, чем любопытство; возможно, тебе удастся оставить на своём теле подсказку или ещё какую-нибудь лабуду, чтоб дать шансы выжить потомкам.
Хотя вряд ли.
Оно с удовольствием оглядывает окрестности.
—Собаки правят миром, Владелец. Они внутри нас. Смотрят и ждут, когда придёт время... Забыл, что ли? Я ж говорил.
—Я помню, — бормочешь. Не ложь: ты и правда помнишь. Все-все его реплики, все-все едкие фразы; так точно, что аж тошно.
Не говоря больше ни слова, ты сцапываешь его крепко за плечо.
Его рука - сплошняком кость. Такая острющая, но тебе уже как-то и похер... Не то чтобы это сейчас было самой важной проблемой.
Потому что вы не успеете скрыться под крышей до того, как восход ознаменует собой гибель всего сущего. Ты видишь это настолько же ясно, как будто вдыхаешь носом запах горелой плоти с его эпителия... Глазные яблоки жжёт слезами - и ты моргаешь, с яростью. Разбитый и сдавшийся. Почти опустошенный изнутри своей искалеченной напрочь душонки.
Никому не хочется признавать собственное бессилие.
Солнце убьёт всех, кто не потрудился избежать его пристального внимания: живых ли, мёртвых - без разницы. Никому не спастись.
Вынужденная беспомощность.
...резко вздохнув, ты берёшь себя в руки. Поздно лить слёзы.
Собаки правят миром.
На пару с белёсым маньяком ты уходишь всё прочь от скопления пепелищ — а вдалеке, у города, догорают остатки цивилизации.
Чувствуя на руке его тонкую кожу, ты ведёшь носом в сторону гари.
И вдыхаешь отравленный дым от пожаров.
—«Ночь пройдет, наступит утро ясное»... — выдыхаешь на автопилоте. Сам не зная, откуда: кажется, что-то из советской мультипликации. Может быть, нечто из классики.
Что-то, что твой отец включал тебе перед сном, когда ты был совсем ещё мелким отбросом. Ты не помнишь точно, да тебе и не надо.
К твоему удивлению, Гость рядом чуток подпевает. В хриплом голосе: полунасмешка.
—«Знаю... Счастье нас с тобо-о-ой...»
Вдох.
—«...ждёт.»
С недоумением ты глядишь ему прямо в веки. Оно не пытается всматриваться в ответ.
Да и незачем.
Ночь пройдет: пройдет пора ненастная...
Солнце взойдёт.
Ярко-огненный диск полыхает на кромке неба. Ещё чуть-чуть - и он сожжёт всё, чего только коснутся его испепеляющие лучи ярости. Всё, от океанов до самой маленькой в мире парковки; ты знаешь, потому что видел это своими собственными глазами. Видел изнутри век и прогнившего поля мозга, как фотоплёнку: щёлк! - и мозги запечатлят последние секунды агонии.
Всё, что не успели пожрать Гости и уничтожить люди в попытках остановить неизбежное. Всё хорошее и плохое.
Всё живое и выжившее.
Вдвоём с бледным пришельцем вы смотрите на горизонт. Оно более не стремится продырявить твой череп, да. Тебе не особенно важно, почему.
Ты и так знаешь, что вас обоих ждёт дальше.
Солнце взойдёт.