Work Text:
Огонь с заедающей зажигалки ласкает неровный край самокрутки. Когда дым тонкой струйкой бежит к потолку, в глазах напротив появляется отвратительная, нервозная дрожь. Андрей открывает рот с неправдоподобным смешком и говорит осторожно:
— В отелях нельзя курить.
Марат тянет гадкий привкус с дешёвой папиросной бумаги. Только на первую затяжку тошно, потом станет приятнее. Было бы гораздо легче, если бы скромное нечто перед ним разделось без разговоров, не играя в святое своим провокационно выступающим сквозь футболку крестиком.
Он ведь не святой. Сафин, может, и рад был бы первым развратить душу под веснушчатой кожей, но на синеватой от вен шее — не его следы. Этот милый ангел вытворяет что-то куда грязнее, чем секс за деньги, ведь он не верит, что занимается сексом за деньги. Ведь богатые так известны тем, что помогают безвозмездно. Их душевная доброта даже оплетает его запястья красными ссадинами. Вызывает зуд в абсолютно девственных внутренностях.
— Я знаю. — Безразличие, ещё затяжка, голова раскалывается от того, что приходится выплевывать такую пошлую очевидность. — Жирик, кажется, запретил.
Марат не интересуется политикой. Ему не нравится идея власти, дающей возможность что-то купить.
Он готов милосердно трахнуть Андрея за бесплатно, просто потому что тот так отчаянно нуждается. Ему нужно или внимание, или член, входящий в глотку до гланд. Лучше бы он просто согласился раскурить траву, неумело повторяя что-то из камасутры. Замолчал бы, не возникая, пока крошатся звенья золотой цепочки, которая мешает взять его без спросу куда больше, чем бездонная тоска светленьких глаз.
— Как ты куришь эту дрянь? — Рублёв кладёт напряжённые руки Марату на шею, то ли кокетничает, то ли серьёзно возникает с абсолютно расслабленным лицом.
И целует. Вызывающе, длинно, явно с долгой мучительной мысленной подготовкой, целует, задевая на губах привкус дряни, так умело и отвратительно падше. Сафин даже не отвечает на поцелуй, лишь заводит в сочащийся похотью рот угол своего подбородка, царапающий небрежной щетиной. Ещё затяжка, ещё запах достойной жизни прямо в бледную ржавчину волос, Марат тушит сморщенный пепел об язык, убивая чувствительность на рецепторах, что поползут прелюдией по родинкам хрупкого тела.
Ему хочется делать всё то, что больной мозг Андрея нафантазировал, почти так же, как возвращаться в теннис. Не хочется, до зубного скрипа и зубов на тонкой щеке.
— Это то же самое, что твои антидепрессанты. — Правда, в несколько раз безопаснее. В несколько раз меньше снижают либидо и почти не вызывают сонливость, из-за которой у Андрея свистит нос. — Только я всё ещё чувствую.
Ровно столько же, сколько и до этого. Скромный спектр безразличия: похоть, ненависть и экстаз. Андрей не чувствует и этого, но не может бросить свои проклятые таблетки. Марат слизывает горечь аптеки с его языка, делая одолжение глубоким поцелуем: мерзко, почти так же кисло, как слюна после дыма, почти так же заводит, как испуганная неподвижность оголённой мышцы.
Пальцы всё ещё пахнут горько, страшно и слишком понятно. Сафин падает бёдрами на ужасно мягкую кровать, на которой не то что спать, наверняка неудобно сношаться. Всё потонет в синтетике матраса, блокируя динамику. Рублев остаётся на ногах, лишь притворяясь невинностью.
— Я хочу тебя. — Андрей кусает губу и неумело садится на чужие колени. Делает вид, что неумело. Делает вид, что не привык к унизительной позе, что каждый раз вынуждает его поминать Бога всуе.
— Вместо тебя можно включать порно. — Марат кладёт руку на талию, идеально подходящую под локоть. Фигуру, идеально деформированную под одну единственную нужду. — Будет так же безвкусно.
Его подбородок ложиться Марату на макушку, его ломкие волосы мешаются с чёрными кудрями. Сафин ведёт языком по солёной шее, но от того неприятно, ведь это гель для душа, а не пот, заставляющий блестеть мертвенно-тонкую кожу.
— Я тебе не нравлюсь? — Андрей мог бы дрожать, если бы не антидепрессанты. Если бы его пустой желудок не пытался переварить таблетку вместе с собой, оседая кислотой на губах.
Сафин должен думать о том, как бы взять мальчишку резко и грубо, вынуждая исписанные синяками ноги дрожать в бестолковой судороге. Марат думает про зажигалку, которая всё ещё в кармане, к которой он потянется гораздо раньше, чем думает мозг под рыжей копной.
Если мозг там вообще думает.
— Меня заводит идея смотреть, как ты корчишься от стресса на корте, а не трахаться с тобой в стерильно чистом отеле. — На нём Андрей, и это спорт. Но настоящий спорт, что-то среднее между идеалом тела и войной, заводит гораздо больше. Марат царапает бёдра, голые ниже спортивных шорт, удивляет и шокирует, вызывая лишнюю тревогу. — Мне нравится смотреть, как ты кричишь от боли, пока по тебе стекает адреналиновый пот.
Он привык к чему-то более грязному. Простому. Хороший мальчик, или шлюха, или сучка, или всё то, что подходит блядям, работающим за рубли, но Марата не заводит простота, отдающая дешёвым латексом, ему нужно больше. Осмысленнее. Глубже не в Андрея, но ему в голову, в душу, в сердце, которое замирает у него во время стона.
— Я не буду с тобой спать, Андрей. — Марат наклоняет его слишком легко. Словно в Андрее почти нет мышц, только желание играть, что гневно несёт его хоть к каким-то свершениям. — Мне противно от твоей сопливой флегматичности. Просто попробуй выйти на рамки. — В красноватые губы Марат вставляет затушенный косяк. Изо рта в рот, передавая не наслаждение, но опыт. — Кровати. Себя.
Резинка шорт остаётся чуть выше колена, Андрей обхватывает губами бумажные складки перед листами. Сафин бросает зажигалку на пол сразу же, после того как та исполняет свой последний долг. Такой праведный, но не хороший мальчик сходит на нет с первым глотком черноты вместо кислорода. Он только дышит, даже не держит то, что курит, просто принимает своё длинное, но необходимое падение.
Хотя Марат предпочёл бы назвать это просветлением в удивительно светлой черепной коробке.
— Я хотел бы быть твоим тренером. — Спонтанная идея. Худшие слова произносят после водки, а лучшие — после травы. Марат произносит это, гордясь собой чуть больше, чем необходимо.
Рублёв курит. Послушно и неуверенно, почти съедая бумагу размокшую от чужой слюны. Хочет ли он такого тренера? Да, но не в спортивном смысле. Он хотел бы объездить его в состоянии лёгкого опьянения, но не прыгать на корте под руководством старого деспота.
— Чтобы трахать меня в раздевалке за плохую игру? — Андрей смеётся, но уже от травы, а не от того, что предложение его по настоящему смешит. Он выдыхает с дымом тихое, не для ушей Марата восклицание: — Как же грешно.
Андрей смеётся, потому что не может не согласится. Сафин более чем уверен, что тот не откажет. Может быть, после пары докуренных косяков, после пары десятков шлепков по испорченной заднице, после того, как Марат поставит ультиматум в момент уязвимости и запишет это на диктофон.
Была бы за окном не Москва, была бы чуть крепче трава, Андрей уже бы валялся в его ногах, умоляя.
— Чтобы связать тебе руки повязкой с твоих волос и взять, пока деревянная скамья ломает тебе спину. — Не фантазия, а почти обещание. Марат не снимает с Андрея футболку, а только задирает её для подбородка.
Не обещает секс, но дразнит до слома. Ведёт языком по розовым ореолам, заставляет давиться дымом, не держит, но не выпускает. Не хочется хватать за чужие следы, хочется метить уникально и бесцветно. Царапать, лизать, оставлять фантом прикосновения, но не красный след.
— Я проебу все матчи. — У Рублёва краснеют глаза. Он абсолютно пуст, абсолютно духовно готов почти ко всему. Он тушит огонёк о язык, пытаясь повторить Марата. Но только плюётся пеплом и визжит от неожиданной боли. — Ты же ужасный тренер. Я не пробовал, но...
Лишь подавленный стон от смерти нервных окончаний вызывает у Сафина волнение. Не возбуждение, не желание, но стремление взять. Не сейчас, но так скоро, что сластит на языке предвкушение.
— Проебешь, если я тебе скажу. — Марат не снимает с Андрей белья, но хватает его пальцами, как ракетку. Со злобой, азартом и уверенностью победителя.
Было бы прекрасно просто его сломать. Проглотить без остатка страх, неоправданное стремление заняться сексом, а не своей больной головой, нужду в Марате, каждый раз подменяемую новым членом.
— Пожалуйста. — Андрей молит о разрядке. Молит о том, что мучает его ещё с вертикального положения. Ещё с тяжёлого поднятия по лестнице. Мучает его всегда, когда рядом Марат.
А Марату нравится мучить. Нравится просто подняться с постели, глядя, как корчиться Андрей под тяжестью собственного разврата. Как хватается рукой за крестик, совсем случайно задевая запястьем сосок. Бог ему не поможет закончить, и Марат тоже, и брошенный, прелестный в своём страдании, Андрей лезет пальцами под резинку, горделиво избавляя себя от заслуженной кары.
— Андрюш, а ты всегда веришь в Бога? — Марат смеётся, пытаясь найти в мини-баре хоть что-нибудь сносное. Дразнит слишком грубо. Практически оскорбляет его веру, не испытывая мук совести. — Или только когда занимаешься сексом?