Work Text:
Он просыпается, чувствуя чужой вес на себе и странное давление на средний палец. Приоткрыв глаза, он с осуждением глядит на досадное явление, посмевшее нарушить его сон. Разумеется, досадное явление, оседлавшее его талию — не кто иной, как презренная Шихоин Йоруичи собственной кошачьей персоной, совершенно голая, длинные лиловые пряди в беспорядке рассыпаны по плечам, тускло поблескивает в потоках лунного света темная кожа, покрытая тончайшей пленкой высохшего пота — что вполне естественно спустя некоторое время после копуляции.
На мгновение, и только на мгновение, он позволяет себе изучать ее, не говоря ни слова. Она держит его руку в своей на весу, и он мог бы с некоторой охотой признать, что мягкие прикосновения к ладони вполне приятны, если бы не неопознанные манипуляции со средним пальцем, которые его и разбудили.
Он переводит взгляд на ее руки и с растущим ужасом наблюдает, как она, вооруженная маникюрными ножницами, состригает ноготь с его среднего пальца. Последнее движение — и ноготь, длинный и с такой тщательностью выкрашенный, падает на покрытый шрамами живот.
Он резко садится и с силой хватает ее запястье, надеясь сломать кость; в золотистых кошачьих глазах плещется неуемное и неуместное озорство.
— Бесстыжая свиноматка! Ты соображаешь, что делаешь?!
Шихоин глядит на него из-под полуприкрытых тяжелых век, пухлые губы кривятся в нехорошей ухмылке. Она подается вперед, придавливая его своим весом еще сильнее, и прикосновение шелковистых, идеальной формы бедер к его бокам явно содержит в себе неприличный намек. Но он только оскаливает зубы, охваченный жаждой убийства и ничем более.
— Свиноматка? — чертова баба склоняется к его лицу, ее свободная рука неуловимым движением ложится ему на грудь, пальцы растопырены, словно когти на лапе, занесенной для удара. Он на миг ловит ее взгляд, а в нем — отражение собственного, преисполненного чистейшего концентрата ненависти — а затем она еще одним неуловимым движением высвобождает запястье из захвата и с силой толкает его спиной на футон. — Что же ты тогда такое, Куроцучи Маюри, если спишь со свиноматкой?
— Исследователь, изучающий ее половое поведение, — презрительно парирует он и пытается сесть снова; он уже пришел к твердому решению затащить ее к себе в лабораторию, погрузить в резервуар для особо крупных особей и наконец утопить, как он и собирался сделать в течение последнего столетия.
Но прежде, чем он успевает проделать что-либо из этого списка, она безо всяких усилий возвращает его в горизонтальное положение; и если дать себе труд скосить глаза, можно увидеть, как ее ладони скользят по его груди, темные — темнее даже его собственной кожи (и не покрытые бесконечными цепочками швов, разумеется). И он смотрит сквозь упавшие на лоб пряди челки, не забыв перед тем придать себе вид предельно отсутствующий. И теперь уже она ловит его взгляд, ее ресницы подрагивают, словно крылья неизвестной науке бабочки, и она всей собой излучает ленивую, самодовольную похоть.
— Вот всегда ты так, — говорит она ласково, но язык, совершенно по-кошачьи мелькнувший между губ, выдает попытку сарказма.
На себя бы посмотрела, вяло думает он; его интерес к ее персоне спадает так же резко, как вспыхнул. Их бессмысленные стычки всегда заканчиваются тем, что он задается вопросом, с какой стати так долго терпит ее, ее поведение и факт ее существования. Куда проще — и продуктивнее, надо сказать, — было бы распластать ее на хирургическом столе, зафиксировать и провести серию тестов на болевой порог. Или проверить реакцию на электрошок. Или еще что-нибудь — на воображение он никогда не жаловался. Но на краю сознания маячит убежденность, что происходящее — само по себе эксперимент и всегда было им, с самого начала, с момента первой встречи.
В первый раз она заговорила с ним чуть более ста лет назад. Тогда он, совсем недавно освобожденный из Гнезда Личинок, тратил свое драгоценное время на разработки по гигаям. Личность ординарная сказала бы «это был конец очередного безумно долгого дня», но дни Куроцучи Маюри никогда не заканчивались. Он только периодически замедлял их, ровно настолько, чтобы выполнить бессмысленные, но необходимые действия по самообслуживанию — такие как мытье, например. Будь у него возможность избавиться и от этих вынужденных пауз в работе, он так и поступил бы, не задумываясь, но увы — нельзя было допустить, чтобы вырабатываемые организмом химические соединения вступали в неучтенные реакции с исследуемым материалом.
Хотя эффект мог оказаться небезынтересным...
И во время одной такой вынужденной паузы под потоками ледяной воды из начищенного до блеска хромированного душа это и случилось. Он почувствовал чужое присутствие у себя за спиной и повернул голову, надев на лицо обреченно-кислое выражение — в полной уверенности, что там стоит Урахара Киске, личность, бьющая все рекорды невыносимости среди рода человеческого. Но вместо него увидел женщину-кошку, которая всегда беззвучно ступала на мягких лапах, скрывающих когти, и которую он так часто имел неудовольствие видеть рядом с Урахарой.
Она изобразила притворное удивление, адресованное то ли ему, то ли чашке чая в руке; а он подумал, что темный цвет ее кожи обусловлен тем, что двойные солнца ее глаз горят слишком жарко, обжигая тело. Тело, прикрытое только белым капитанским хаори, весьма небрежно запахнутым, которое не скрывало ни длинных, отличной формы ног, ни солидных выпуклостей груди.
Притворное удивление сменилось таким же неискренним потрясением, а затем — откровенной насмешкой, на что его лицевые мускулы отреагировали непроизвольной судорогой, сложившейся — совершенно закономерно — в гримасу отвращения. Он стоял неподвижно и смотрел, как ее желтые глаза неторопливо изучают его обнаженную фигуру, как изгибается рот, обнажая сверкающие и наверняка острые зубы.
— Что-то мне начинает казаться, что я только что была в постели с вами, а не с Киске, — сообщила она; в хрипловатом голосе слышались нотки безудержного (и безжалостного) веселья. Он лишь нахмурился, повернул кран с куда большей силой, чем следовало бы, выключая воду, и схватил полотенце.
Она ухмыльнулась и указала изящным пальцем в его сторону — точно намечая мишень.
— Итак, кто та счастливейшая в мире кошечка, которая получила вас в распоряжение в качестве персональной когтеточки?
Он ядовито усмехается в ответ воспоминанию; усмешка жжет губы, во рту разливается желчная горечь. Бесстыжая баба... Ее довольное утробное урчание, блеск в хитрых, наглых, вечно смеющихся глазищах — он попался на все это. Был пойман на невидимый крючок, царапающий кожу изнутри, отравлен болезненным лихорадочным холодом под ложечкой — с таким же успехом он мог, не глядя, слить в колбу содержимое нескольких пробирок и выпить залпом. Все его существо было охвачено желанием разобрать принцессу клана Шихоин на составляющие и подвергнуть их анализу, и он не намерен был останавливаться, пока этот процесс не будет завершен.
Если бы только он был тогда более конкретен, формулируя для себя характер этого анализа... Или если бы она не поцеловала его ровно три дня спустя (поцеловала его, развратная свинья!), и если бы он не поймал тогда ее взгляд или, возможно, не пялился бы на ее губы, на которых отпечаталась краска с его лица...
Бесстыжая баба.
Он глухо рычит, чувствуя, будто острые когти яростно скребут стенки его черепа изнутри. Он прекрасно знает, почему до сих пор не поймал ее раз и навсегда, не выпустил ей внутренности и не рассортировал их по банкам с этикетками, не пустил образцы ее тканей на препараты; и фрустрация, вызываемая этим знанием, положительно невыносима. Источник его неиссякаемого интереса к ней сводится к тому, что она противоречит всему, что он знает (и всему, что составляет основу его убеждений). Он не может считать показания приборов и прийти с их помощью к тому или иному выводу, не может смешать реактивы и получить более или менее формализуемый результат, не может даже приколоть ее к стене, точно гигантскую адскую бабочку. Шихоин Йоруичи, таким образом, несовместима с жизнью, посвященной чистой науке.
Она — первозданный хаос, непредсказуемый, неуправляемый. Он не в силах ни доказать ее, ни опровергнуть, и это сводит его с ума.
Но даже если отложить в сторону все нелепые и возмутительные отговорки, к которым он прибегает перед самим собой, раз за разом откладывая процесс ее насильственного вскрытия, и попытаться исследовать причины, по которым она раз за разом возвращается к нему... Он не в состоянии построить даже простую гипотезу, не говоря уже о том, чтобы определить точный ответ, и это только фрустрирует еще сильнее (хотя последнее, казалось бы, с точки зрения психофизиологии и невозможно).
Он был избавлен от нее на долгие сто лет; ему даже удалось забыть о своей мании изучения Шихоин Йоруичи — и без того было достаточно свежих объектов для исследований. А потом началась и закончилась Зимняя война, и настал момент, когда он увидел ее снова — на развалинах того, что было прекрасной, единственной в своем роде моделью города в натуральную величину. Общество душ одержало победу, и он вернулся в Каракуру за законными трофеями, а вместо этого обнаружил ее (и прилагающегося к ней Урахару, который за сто лет не стал ни на йоту менее невыносимым).
Он проигнорировал ее и полностью переключил внимание на трупы арранкаров, без пяти минут (на что он очень рассчитывал) трупы вайзардов и шинигами, и осуществление общего руководства бесполезной идиоткой Нему, которая даже простейшую работу не могла выполнить без постоянных пинков.
И все же он, как ни старался, не мог удержаться от попыток скосить глаза в ее сторону, развернуться так, чтобы видеть ее хотя бы на краю периферического поля зрения. Опальная принцесса так и стояла рядом с Урахарой, но золотые глаза неотрывно глядели на него и только на него, и лицо ее напоминало ритуальную маску из темной бронзы.
Как только они оказались за пределами слышимости всех остальных, она опять усмехнулась и заговорила первой — и опять, как нарочно, о его внешности:
— Ты стал такой красивый, Куроцучи. Образ тиранического фараона из древней династии... тебе так очень идет, правда. А скажи-ка мне, египтяне все еще поклоняются своим мау*?
«Своим» мау. Нет, твердит он про себя, и никогда не поклонялись ничему, кроме пропахшего озоном и химикатами воздуха лабораторий, и менее всего — какой-то распущенной аристократке. Менее всего — изгибам ее бедер, когда она сидит вот так, как сейчас, оседлав его талию, менее всего — ее тонким и сильным пальцам, которые стискивают его запястье мертвой хваткой, менее всего — золоту ее глаз, которые парализуют его, не давая отвести взгляда.
— Как думаешь, Киске приходилось доставлять мне удовольствие таким способом? — спрашивает она, и кончик ее языка издевательски оглаживает его пострадавший палец. Он скалится и рычит снова, охваченный злостью, и снова предпринимает попытку вырваться, и снова она удерживает его на месте — а потом лукаво ухмыляется и направляет его руку себе между ног. Он касается мягких складок и чувствует исходящий от них лихорадочный жар, и вязкую влагу на коже; и несмотря на то, что ей не стоило бы в такой момент упоминать имя человека, которого он так глубоко ненавидит, он не может удержаться от того, чтобы начать перебирать пальцами, пробуя ее на ощупь — а затем с силой вогнать два пальца внутрь.
Чертова кошка стонет, опираясь ему на грудь в попытках сохранить равновесие, и толкается навстречу его руке. Ее бедра стискивают его бока еще сильнее — он не может не любоваться, как под гладкой темной кожей играют мускулы, не может удержать естественную реакцию организма на подобное зрелище; по позвонкам снизу вверх пробегают разряды дрожи, и, пожалуй, все, что он может — сохранять нейтральное выражение лица.
Его пальцы, перемазанные ее смазкой, ритмично погружаются во влажное и теплое нутро; он чувствует, как острые ногти расцарапывают шрамы на его груди, как она зажимает его руку между их телами, насаживаясь глубже; он слушает ее хриплые стоны. А затем, в порядке мелкой мести, резко сгибает пальцы так, чтобы с гарантией причинить ей боль. Возможно, даже нанести травму.
Но она, верная своей кошачьей природе, только издает протяжный мяв и судорожно сжимается, вгоняя коленки ему под ребра. Когда она глядит на него сверху вниз, ее оскал выглядит таким же звериным, как ее помутневшие глаза с разъехавшимися во всю радужку зрачками. Она беззвучно хохочет и игриво бьет его лапой по лицу, оставляя четыре параллельных царапины; он сдерживает шипение и лишь оглушительно скрипит зубами в ответ.
И сквозь зубы же издает невнятный стон, когда она перехватывает оба его запястья одной рукой и прижимает их к подушке; и поводит бедрами, как бы невзначай задевая его член — возбужденный, как он вынужден с неудовольствием отметить.Она продолжает издевательски ухмыляться, нависая над ним и замирая на — убийственно долгое — мгновение, и все, что он чувствует сейчас, сосредоточено в прикосновении горячих складок плоти к головке члена — а потом одним плавным движением принимает его в себя.
Ее хватка на его запястьях ни на миг не ослабевает, когда она начинает двигаться, с той же — если не большей — смертоносной грацией, которую он видел в ее исполнении во время боя. Хриплые стоны и хриплое мурлыканье обжигают его лицо, и ее насмешливая — звериная — ухмылка становится только шире, когда она кусает его губы.
И ни рефлекторные сокращения гладкой мускулатуры в такт ее движениям, ни все учащающееся дыхание, ни пелена, заволакивающая взгляд, который привык все видеть с абсолютной ясностью, не способны отвлечь его от одной-единственной мысли...
В следующий раз придет очередь Шихоин Йоруичи лишиться когтей — и он позаботится о том, чтобы сделать этот процесс настолько запредельно болезненным, чтобы вселить в нее непреходящий ужас до конца дней.