Chapter Text
Уходя в пещеры Лин Си, последнее, что хотел обнаружить Шень Цинцю, так это своего ненавистного младшего боевого брата, слетевшего с катушек из-за отклонения ци. Он и в обычное время Лю Цингэ приятной компанией не считал, называя того варваром, зверьём, не знающим ни преград, ни слова “нет”. Поганец, одним словом. Возможно, не совсем по статусу бога войны поганцем называть, но иных (культурных, должно отметить) слов для описания своего “замечательного” Лю-шиди Шень подобрать не может. А использовать откровенные ругательства не по статусу уже ему. Вот так великий, прославленный, могущественный и т.д. Лю Цингэ остался в голове Цинцю просто поганцем, больше соответствуя прозвищу какого-нибудь ученика или младшего адепта.
И вот Шень напряжённо наблюдает за своим заклятым врагом – вогнавшим несчастный Чэнлуань по самую рукоять в стену и резко подрагивающими от напряжения руками, пытающимся этот меч то ли вытащить, то ли вогнать глубже, то ли просто посильнее камень раскурочить в своём странном припадке – и судорожно думает, что делать, пока есть пара мгновений.
С одной стороны разумнее уйти и позвать на помощь. Но есть одно “но”. Веское “но”. Как человек с обширным опытом искажений ци (особенно хорошо познакомившийся с ними в начале собственного пути совершенствования, когда душевные демоны и покалеченные, запоздало начавшие развиваться и оттого заскорузлые меридианы особенно мешали жить, так ещё и после обучения у мошенника), он практически с первого взгляда понял – искажение фатальное, так он ещё и обнаружил его с запозданием, в самый разгар. И он мог бы всё равно бросить Лю Цингэ, уйти и сказать: “ну, я пытался” и придраться тут было бы особо не к чему, тот же Му Цинфан, например, прекрасно знает, что Шень, несмотря на хороший запас знаний, при отклонениях помощник поганый. В противном случае, если его шиди помрёт, пока он здесь, даже если Цинцю попытается помочь, его вероятно обвинят в убийстве, в конце концов, какого ты торчал там, если мог уйти за помощью, покуда сам с отклонениями не в ладах. Но. Но! Если в первом случае лорд пика Цинцзин уверен, что помочь варвару никто не успеет, то во втором есть шанс, что он сам его спасёт от верной кончины. Но и шанс, что он сам в этой ситуации пострадает очень высок.
Геройствовать он не хочет совсем.
А ещё не хочет смерти боевого брата, сколько бы не утверждал обратное.
Всё-таки убийством он ему угрожает скорее по инерции, учитывая, что Шень Цзю уже даже о выживании Юэ Ци не жалеет, как жалел при встрече в последний день жизни У Янцзы. Так, раздражённо терпит существование, но за чужое выживание даже рад немного, спустя годы-то… Желай Цинцю чьей-то смерти – сделал бы всё возможное, чтобы на него даже малейшего подозрения не пало.
Благо, варвар сам принял решение. Ну как принял, наконец обнаружил чужое присутствие. Теперь отступать поздно. Придётся вложиться.
Шень напрягся и вытянулся точно натянутая струна его любимого циня.
На него смотрели два замутнённых чистой яростью и болью краснеющих глаза, на потрескавшихся губах застыли капельки крови, а с угла рта стекала струйкой всё та же алая жидкость. Она же пачкала белые одежды, вырываясь из множества порезов и ссадин. И когда только успел столько ущерба нанести?..
Почти по девичьи нежное и красивое лицо искажала гримаса наполовину отчаяния, наполовину гнева.
Лю Цингэ сделал рывок, стремительно сокращая расстояние, только вышедший из ножен Сюя кое-как успел заблокировать лезвие Чэнлуаня. Тело Цинцю вздрогнуло от напряжения, бил бог войны со всей силы, как и подобает заклинателю во время отклонения, а Шень и в лучшие времена предпочитал не принимать удары, а отводить и уклоняться. Лорд Байджаня отшатнулся корпусом назад, в обманчиво неловком движении отведя клинок и быстро попытавшись проткнуть плечо своего шисюна. Лезвие Чэнлуаня пролетело аккурат над плечом заклинателя в одеждах цвета цин, оставив на тех небольшое повреждение, но по большей части влетев именно в стену за спиной. Это был хороший шанс и Цинцю им безусловно воспользовался, чувствуя собственное подкатывающее отклонение. Ну, замечательно. Главное успеть. Лорд Цинцзина попытался ухватиться за чужое запястье, ибо попытка атаковать Лю Цингэ в таком состоянии может закончиться плачевно.
Вцепится-то в запястье он вцепился и даже почти успел начать переливать ци, одновременно пытаясь успокоить собственную вместе с нарастающей нервозностью и потерянным самообладанием, но прилетевшего в живот удара кулаком он как-то не ожидал. А стоило.
Шень Цинцю подкосился от силы вложенной в удар и внутренне оплакивал полетевшие коту под хвост попытки стабилизировать хотя бы себя. Ци взметнулась, забилась неровным потоком в духовных венах, а сознание поплыло. Впрочем, не смотря на кипящие внутренности и расцветающую под ребрами крупную гематому, все было ещё не настолько плохо. Сюя вылетел из руки и рухнул где-то поблизости. Но вот чужое запястье Шень так и не отпустил, теперь ухватившись и за второе только освободившейся рукой.
Только где-то на уровне ощущений и рефлексов он умудрился перенаправить руку, а вместе с ней и лезвие чужого меча с попытки вспороть Цинцю брюхо. Впрочем, вместо этого пострадало бедро. Клинок с лёгкостью рассёк плоть, безжалостно пронзая насквозь. Лорд тихо взвыл, отчаянно пытаясь не кричать или, ещё хуже, не заскулить от боли. Благо, кость не прошило. Заживало бы дольше. Если он вообще выберется из этой передряги в живых.
Лю Цингэ дёрнулся пытаясь достать клинок, но тут уже Шень Цинцю сжал руку до побеления костяшек, вкладывая беспокойную ци и чуть ли не ломая чужое запястье.
Он отчаянно пытался влить свою ци, но контролировать ту становилось совсем тяжело и она вместо спокойного перетекания банально сталкивалась с чужой бушующей энергией. Всё горело, в глотке встала дурная кровь, в дыхательных путях стала дурная кровь. Цзю зажмурил глаза отчаянно хмурясь.
Лорд Байджань дёрнулся от прошибшей руку боли, пытаясь отшатнуться, забыв о мече в чужой ноге, но ему того не позволили, точно так же дёрнувшись, но перетягивая всем весом на себя, заставляя пошатнуться.
Заклинатель в момент отклонения столь же хрупок сколь и бесконтролен. Оттого оба лорда благополучно, с грохотом завались на землю. И если Шень знатно приложился всем телом, то Лю Цингэ отделался сильным ударом лоб о лоб, в остальном приземлившись почти мягко. Везучий ублюдок.
Пока Шень Цинцю приходил в себя от падения, Цингэ на мгновение почти затравленно застыл. На дне серо-грозовых глаз что-то мелькнуло, пока он всматривался в болезненно щурящиеся нефритово зелёные глаза напротив.
Но краткий миг проблеска осознанности быстро затух, несмотря на все попытки лорда Цинцзин стабилизировать состояние непутёвого собрата. Может его ещё раз по лбу стукнуть?.. Нет, нельзя, а то остаток мозгов растеряет.
Если уже не растерял, конечно, учитывая сменившийся курс действий варвара.
А тот вместо попыток отстраниться или ударить просто всей своей нелёгкой тушей улёгся на Шене, прижимаясь и как-то рвано выдыхая. Цинцю в свою очередь выпустил весь воздух из лёгких из-за резко увеличившегося давления. Ну хоть рыпаться перестал…
А нет, не перестал! Ничего он не перестал!
– Какого демона, Лю-шиди! – от, собственно, Лю-шиди вразумительной реакции не последовало. Зря горло напряг, с самого начала занятие бесполезное. С самого их знакомства.
Стоило Цинцю отпустить чужие запястья, дабы положить ладони в область Чжун даньтяня (а заодно спихнуть с себя поганца), как он почувствовал, что руки-то, руки шиди лезут туда, где им быть не место!
Лорду Цинцзин под пояс то бишь. Того передёрнуло. Желудок неприятно скрутило аж до тошноты и он на мгновение застыл, голова опустела.
А потом спохватился и попытался остановить младшего. Да где это видано! Не то чтобы форм потери рассудка во время искажений ци, особенно фатальных, было мало. Но вот Шень Цинцю себе такого и в худшие времена не позволял! А он очень известный лже-развратник! Да сам Лю Цингэ его бесстыдником называл, а тут такое! Вот так хохма!
Вот только сяо Цзю нихера не смешно.
Кожа покрылась холодным потом, ещё и из-за степенной кровопотери от до сих пор торчащего в ноге меча. Шень весьма активно пытался вывернуться из чужих рук, попутно буквально выливая ци в другого заклинателя, пытаясь ухватиться за чужие взъерошенные духовные вены, но всё без толку. Физически он, по понятным причинам, слабее – духовный культиватор не может превосходить физически, собственно, физического культиватора. Так уж сложилось. Ци использовать банально опасно и из-за возможности выбить варвара обратно в состояние ничем не замутненной, кроме испуга, ярости, сопровождаемой кровавой жаждой прикончить учёного, и из-за возможности прибить ненароком.
От собственной беспомощности тошнило и вело, в глазах помутнело, ци взбеленилась с новой силой, будто на мгновение второе дыхание обретая в своих попытках прикончить парочку совершенствующихся, что, казалось бы, пришли за прорывом в полные духовной энергии пещеры. И где они теперь, спрашивается? Меридианы горят, обожжённые ци, где-то нездорово вздуваясь, а где-то опасно сужаясь.
Хорошо, Шень пойдет на отчаянные меры.
Лорд Цинцзин вдохнул поглубже, подтянулся, умудряясь слегка привстать и, вместо того, чтобы попытаться снова оттолкнуть отчаянно и неловко цепляющегося за него младшего, притянул его ближе, усаживая у себя на коленях и позволяя Лю Цингэ обхватить себя ногами, сам уже садясь относительно ровно. Шиди смены положения будто бы и вовсе не заметил, просто тихо издав какой-то хриплый звук (Цзю отказывался думать что это стон, нет, просто нет) и плотнее прижавшись к Цинцю бедрами. А вот для лорда Цинцзин эта смена положения оказалась более чем болезненной. Он вам не Лю Цингэ, покрытый множеством не очень серьёзных ран, которых тот и в адекватном-то состоянии не заметит. А вот Шень благополучно ещё сильнее распороло бедро, выскользнувшим из раны Чэнлуанем. Благо, истинно благо, что никакой артерии не задело и так болит дико.
Но приходится терпеть.
Ибо этот паразит, гордо зовущий себя горным лордом, всё не успокаивается. И как бы Шень ни пытался пресечь попытки дорваться до собственной кожи, пытаясь проконтролировать чужие руки и справиться с общим искажением (спасибо, что выходило хоть не дать ситуации стать хуже), получалось у него не очень. Шиди в целом спокойно не сиделось, он всё ёрзал, мял одежду, вертелся и всё это стараясь делать как можно более вплотную. Цинцю довольно отчётливо чувствовал чужое возбуждение и, кажется, желание чтобы он “совершил прогулку по заднему саду” шиди. У Шеня такого желания особо не возникало. А звуки вырывающиеся из чужого горла он предпочитал не слышать вовсе, притворяясь глухим. Право слово, этот варвар никогда не стеснялся быть шумным.
Он раздражённо выдохнул и заглянул в чужое лицо, в желании высказать всё, что этот Шень о поганце думает.
И немного затормозил. Ярость из серых глаз куда-то испарилась, что, даже при всех условиях, всё равно немного удивило, а суровость в чертах разгладилась, позволяя чётче разглядеть светлый нежный лик, что сейчас румянился и по которому местами стекали мелкие капельки пота от общего перенапряжения, к которому липли тонкие прядки и отдельные волоски, выбившиеся из общей копны черных волос кое-как держащегося высокого хвоста, на котором розовели словно лепестки искусанные и влажные от слюны и крови губы.
Картину портило одно – какой-то глубокий страх и потерянность, слегка подернутые желанием. Подобная перемена, от яростной атаки и безумства до абсолютной беззащитности обескураживала. Тот застыл, сжав плечи старшего до боли и как-то судорожно всматриваясь в острые и тонкие, словно клинок, черты напротив.
Ладно, рассуждал Шень Цинцю, будь по-твоему.
Он сыграет в игру своего бессмысленного шиди. Но на своих правилах. Тем более, что оппонент им сопротивляться, кажется, не собирается.
И положил одну из слабо подрагивающих рук на поясницу шиди и провёл с лёгким нажимом вверх по спине, попутно стягивая чужой и без того ослабший пояс и останавливаясь на уровне среднего даньтяня, от чего Цингэ слабо вздрогнул и прогнулся под касанием, плотнее (хотя казалось бы, куда дальше) прижимаясь торсом к чужому телу и как-то томно выдыхая.
У Цинцю же внутренне активно убеждал себя что всё происходящее – нормально и вообще он всё делает без сомнений правильно. Парное совершенствование, между прочим – один из способов борьбы с отклонением ци (как и ещё с кучей бед в этом мире, если задуматься), а в их случае ещё и самый эффективный, учитывая неспособность Шеня толком противостоять и удержать поганца на месте. Тем более он сам проявляет инициативу и хочет этого куда сильнее чем тот же Цинцю. Если бы страх в чужих глазах был направлен на Шеня, то он бы не действовал так, верно? Да и чего этому варвару боятся! Шень Цинцю что-ли? Да он сам его вечно ленивым молодым господином и слабаком звал, оттолкнуть его ничего не стоит, не так ли? Так ли. Это всё просто искажение ци. А парная культивация даст доступ к Ся даньтяну, что позволит свободно циркулировать ци по обоим телам и золотым ядрам, задевая и остальные два центра. Такое и в обычное время полезно, так чего ворчать?
Шень Цинцю тяжело вздохнул, подавив ком в горле. О небеса, он сейчас сидит и убеждает себя, простите, потрахаться с богом войны. Аж вид цивилизованного человека поддерживать тяжело стало. Он чувствует себя морально проигравшим. А всё из-за того что он жалеет Лю Цингэ. Из всех людей! Лорда Байджаня! Да этот Шень в жизни никого не жалел! Даже Юэ Цинюаня не жалел с этой его виноватой рожей! А тут сильнейшего воина! Он! Жалеет!
Шень Цзю даже думать не хочет для кого из них это унизительней.
Свободную от циркуляции ци по Чжун даньтяну руку Цинцю перенёс на лицо шиди проводя большим пальцем по родинке под глазом. Тот прильнул к касанию полуприкрыв глаза заставляя затрепетать длинные ресницы. Сейчас особенно чётко ощущается то, как загнанно бьётся сердце бога войны. И не сказать что Шень Цинцю это отвращает.
Цингэ подался вперёд почти соприкасаясь носами и опаляя горячим, тяжёлым дыханием. Понятно чего ждёт.
Учёный выжидает пару мгновений, наблюдает, а потом вполне довольный сам подаётся вперёд, сначала почти невесомо касаясь чужих губ, а после полноценно прижимаясь устами и сминая чужие. Он повторяет подобное движение ещё пару раз, на что Цингэ начал пытаться ответить, максимально неловко, но он очень старается. Если у Шень Цзю практический опыт почти нулевой, то у Цингэ и теоретический на самом дне морских просторов.
Меч Сюя перевел руку с лица, проводя по шее и прижимая на мгновение руку к пульсу, на что бог войны громко сглотнул и приоткрыл рот в полустоне-полувыдохе, на что Шень чуть повернул голову скользнув языком по чужим губам, а следом слабо надавил и углубил поцелуй, не почувствов совершенно никакого сопротивления. Ощущалось горячо, влажно и немного мерзко. Но совсем чуть-чуть. Если честно, Шень только приличия ради возмущается. Но ко всему этому он довольно быстро привыкает, почти наслаждаясь, практически глотая чужой довольный стон, сорвавшийся с чуть дрожащих губ. Интимно как-то…
Рука, что только что лежала на пульсе, скользнула за воротник огладив бархатную кожу белых плеч, опустилась на грудь раздвигая слои одежд и задерживаясь на ней. Поток собственной ци тек уже более-менее спокойно, видимо, из-за наступившего смирения с ситуацией. Он вообще отходчивый. Почти.
Однако ци осталось откровенно мало, почти всё ушло впустую пока он пытался стабилизировать боевого брата, в то время как бог войны не потратил почти ничего, поганцу не на что было. Так что не смотря на собственное стабилизировавшееся состояние, такими темпами он может только бессмысленно поддерживать более-менее не ухудшающееся положение, но слишком долго это продолжаться не может.
Шень почти лениво обвёл мускулистую грудь, после чего надавил на плоть проводя уже с нажимом, останавливаясь рядом с соском, очертил ореол, после чего прижал его подушечкой пальца. Лю-шиди оторвался от поцелуя, вскинулся, плотнее прижался бедрами к паху Шеня и протяжно, на горячем выдохе, простонал.
От развернувшегося действа Цинцю, наконец, отстранённо почувствовал покалывающее тепло внизу живота и появляющееся возбуждение. Ура, он не импотент, а Лю Цингэ достаточно красив, чтобы даже врага обворожить. Но, шутки шутками, а он начал боятся что возбуждение придётся вызывать воздействием ци на организм, что ему не прельщало в их нынешнем положении, так что то, что обошлось без лишних усилий даже радует.
В лёгкой нервозности учёный сменил руку на язык, проводя им по груди, слизнув пот и подсохшую кровь, обходя по контуру порезы и синяки, прижимался губами и иногда захватывал участки кожи зубами, не сильно кусаясь. Так, просто чтобы не забывали с кем дело имеют.
Тем временем рука прошлась по прессу и остановилась у кромки штанов байджановской униформы. Шень осторожно коснулся чужой возбуждённой плоти сквозь ткань, пройдясь по корню ян тонкими музыкальными пальцами. В ответ послышался беспомощный стон, почти граничащий с болезненным скулежом. У Шеня аж чуть кровь ушами не пошла от представшего разврата. Он таки взялся за штаны бога войны, прихватив заодно и нижние одежды и стянул это всё настолько, насколько позволяет их нынешнее положение. То есть отчаянно недостаточно, хотя со стороны шиди всё равно послышался облегчённый вздох.
И всё же пришлось заставить поганца сотрудничать и помочь полностью стянуть штаны. Понадобилось повозиться, переместив Лю Цингэ подальше, от чего тот неизбежно прошёлся прямиком по травмированной части ноги Цинцю, и себя измазав в ещё большем количестве крови, и рану разворошив. Шень Цзю искренне попытался не вздрогнуть, скривиться и не потерять только начавшее подкатывать желание. Справился примерно на половину. Всё таки лужа собственной крови слегка напрягала, хоть он и культиватор, а в пробитой ноге никаких особо важных частей не пострадало, да и кровопотеря не критическая и уже почти остановилась, однако бедро всё ещё пробито насквозь – заживать будет долго. Он за это ещё предъявит пару претензий.
Варвар, в свою очередь, был на грани того, чтобы просто порвать штаны к демоновой матери. Учёный этого категорически не позволил. Им из этой пещеры ещё уходить, куда он этого поганца без штанов потащит?
Мысль, что они покинут эту пещеру вместе странно успокаивала и уже не казалась такой уж нереальной.
Сам Шень ещё и сложил бы эту одежду, да поставил бы нормально в спешке сброшенные сапоги, вот только боялся, что терпение у Лю Цингэ кончится раньше и ему наконец врежут за нерасторопность. А потому, смирившись, лорд Цинцзин попытался смочить два пальца слюной. Вариант такой себе, больно будет так или иначе, но ничего лучше у них нет. Да и с болью от отклонения ци такого рода болезненные ощущения – ни в какое сравнение, так, пустяк.
Цингэ почти заинтересованно наклонился и прижался горячей щекой к тыльной стороне ладони. Шень на него глянул. А потом развернул ладонь, прижимая уже чуть влажные пальцы к устам бога войны, сминая зацелованные чуть припухшие красновато-розовые губы, нажимом приоткрыл рот дотягиваясь до языка и как бы на пробу давя на корень безымянным пальцем, выпрямляя средний и касаясь самым кончиком – длинного и опиленного для игры на гуцине – ногтя мягкой стенки горла. Челюсть и глотка напряглись, сжались, Лю Цингэ обхватил пальцы и зажмурился, надавил на плечи Шень Цинцю, руки с которых не убирал и даже не двигал (если варвар ненароком сломает учёному плечи, пускай потом пеняет на себя), и вполне успешно подавил таки рвотный рефлекс, начав почти робко посасывать белые нефритовые фаланги, исследуя их языком. Учёный не удержался и тихо хмыкнул, чувствуя обильное слюноотделение в ответ на раздражение. Шалость удалась. Извиняться он не будет.
Вынув пальцы, он наблюдал за тонкой нитью слюны, тянущейся вслед и оборвавшейся стоило начать опускать руку. Шень Цинцю бесстыдно солжёт, если скажет, что не нервничает. Вероятно, он беспокоится сильнее, непосредственно, самого Цингэ. Но тот вообще немного не в своём уме, так что его просто не учитываем. Учёный вынудил себя отползти чуть назад, утягивая Лю-шиди за собой, чтобы полноценно опереться о стену (и, заодно, выползти из лужи крови). Контраст холодных каменных стен пещер духов и едва не горящего бога войны почти поразителен.
Рука свободно скользнула под влажные от пота белые одежды пика воинов. Цингэ перенёс вес, приподнимая бёдра и утыкаясь носом в изгиб шеи учёного.
Шень слегка сжал ягодицу бога войны, попутно прижимая пальцы к хризантеме и ощущая пробежавшую по светлой коже стайку мурашек. И, быть может, слишком торопливо (но он никогда в этом не признается) ввёл фалангу в чужое нутро, ненароком царапнув нежную плоть аристократически-длинным ногтем, тем самым вызывая громкое мычание слабо вздрогнувшего воина себе в воротник. Не совсем ясно, то было вызвано удовольствием, неприятными ощущениями или чем-то ещё. Цзю предпочитал не думать об этом.
Он проник глубже в южные врата младшего боевого брата и, не долго поворошив там одним пальцем, добавил второй.
Шень Цинцю буквально чувствует стон Цингэ, раздающийся вибрацией под кожей от изгиба шеи, куда шиди вжался и закусил ворот, без всякой жалости оставляя на тонком шёлке тёмные влажные пятна. Спасибо, что не порвал.
Цинцю старается не затягивать с подготовкой, честно. Но, во-первых, он, ведомый той каплей оставшейся совести, пытается сделать первый акт весенних утех бога войны хоть немного более комфортным (как бы сильно он его ни раздражал), а заодно и свой первый – добровольный – “путь в тысячу шагов” менее напрягающим с моральной точки зрения (хотя добровольность сомнительная, но если в ней и сомневаться, то сомневаться со стороны обоих участников, а вот об этом лучше не задумываться, по крайней мере, до окончания процесса, то же и морали касается). Во-вторых, он признаёт, нервозность даёт о себе знать.
Пальцы, ласкающие бархат нутра Лю Цингэ уже в количестве трёх, давили подушечками и непроизвольно царапали мягкую плоть. Шень правда старается не задевать особо ногтевыми пластинами внутреннюю поверхность хризантемы, но получается слабовато. Впрочем, варвару, кажется, это дискомфорта не доставляет, по крайней мере, пока учёный намеренно не впивается, что он делать и не собирается (даже если ему очень, очень, любопытна реакция). В какой-то момент он, видимо, нащупал-царапнул потайную жемчужину бога войны, ибо реакция была мгновенная – Лю Цингэ выгнул спину красивой, по лебединому элегантной дугой, запрокинул голову, открывая нежную и статную как яшма шею, задрожал всем телом и издал совершенно непристойный звук, почти вскрик, а на зажмурившиеся глаза навернулись прозрачные бусины слёз.
Зрелище несколько ошеломляющее.
Цингэ напряг бёдра, ноги до самых кончиков пальцев, сжался весь изнутри, будто пытаясь плотнее прижаться, вобрать в себя, хоть как-то заполниться, потерянно ёрзал. Шень Цинцю прижался губами к так удобно открытому горлу и неохотно вытащил пальцы, потянувшись к своему поясу, развязывая его под тихий всхлип бога войны. Ци Лю Цингэ всколыхнулась, на мгновение сбивая концентрацию Цинцю на стабилизации энергии, от чего тот вздрогнул, а сам лорд Байджань согнулся от обжигающей боли, впиваясь-таки одной из рук (у той, что со сломанным запястьем просто силы не хватало) в плечо с достаточной силой, чтобы послышался треск ткани, а достаточно коротко опиленные, но аккуратные ногти пробили снежно-бледную кожу плеча, пуская кровь. Ну, хоть не сломал. И почему, спрашивается, лажает Лю-шиди, а расплачивается за это Шень?..
Он позволил себе дать им короткую передышку, дабы восстановить то хрупкое подобие баланса, что он старательно поддерживал, до того как Лю Цингэ решил, что надо бы суеты навести. Тот, в свою очередь, просто положил голову на целое плечо лорда Цинцзин, опираясь о него щекой и как-то жалко всхлипнув после своей вспышки. Шмыгнул носом. Шень полу-панически подумал, якобы, пусть только попробует высморкаться в его мантию! Вот этого учёный ему точно не простит!
Подуспокоившись, Шень Цинцю протянул трясущуюся руку и освободил собственный нефритовый жезл (не до конца твёрдый, к сожалению, но этого достаточно) от слоёв ткани. Он позволил себе переместить обе руки на округлые сильные бёдра воина, сжимая их и придвинул ближе, направляя янское орудие меж жемчужных ягодиц, прижимаясь к раскрытым задним вратам. Почувствовал, как Лю Цингэ напрягся каждой мышцей, а после быстро расслабился, услышал, как тот сглотнул. Пришлось помочь себе, чтобы войти и, с лёгкой натугой, успешно проник багровой жемчужиной в “ножны для меча”. С уст двух лордов одновременно сорвался рваный вздох.
Шень Цинцю, насколько возможно плавно, полностью единил тела, наконец получая доступ к Ся даньтяню Лю Цингэ и, как следствие, возможность напрямую циркулировать энергию по их меридианам, стабилизируя золотое ядро. В таком положении чужая ци была податливей и отзывчивей, вскоре и сама потихоньку начала перетекать между двумя системами, ныне, фактически, слитыми в единую, вторя за ци Шеня.
Поганец двинулся, вызывая волну удовольствия, стимулируя энергетический ток, выпрямился и втянул воздух, задержал дыхание на пару мгновений и выдохнул. Издал невнятное мычание, снова качнул бёдрами. Тогда уже Шень взял себя в руки, одной рукой обхватил чужую талию под одеждой, проводя ладонью по сильной спине, прижал теснее к себе, плавно толкаясь глубже, срывая несдержанный стон, а другой потянулся к волосам, распуская, наконец, чёрные волосы бога войны, позволяя им упасть на широкие плечи и грудь, контрастируя с тонкой кожей, вплёлся пальцами в шёлковые пряди, практически любуясь краснеющим лицом, ушами, шеей шиди.
Впервые за всё время знакомства чужая сила не вызывала напряжения, так что Шень даже позволил себе немного ослабить бдительность. В голове всплывала почти пугающая мысль, что ему нравится держать в руках беззащитного, открытого, не оказывающего сопротивления человека, вот так обнять его, почувствовать власть над более сильным, пусть и столь странным методом… Оно пьянило. И это не есть хорошо. Ибо состояние это вызвано отклонением ци и стоит стабилизироваться, как всё закончится. Да и, в целом, вот так поддаваться эмоциям – не безопасно.
Спустя ещё несколько толчков меридианы, наконец, полностью выровнялись, медленно обретая нормальный вид, ци потекла легко и плавно.
С дрожащих влажных губ бога войны сорвался немного недоумённый вздох и лорды застыли. Лю Цингэ вернул рассудок, а с ним накатило ещё куча впечатлений. Шень Цинцю наблюдал, как тот расслабляет руки, морщась, когда полноценно чувствует перелом и видит как запястье опухло и изуродовалось, пытается отстраниться, не столько слезть, уйти, сколько просто осмотреть себя и своё положение и вздрагивает, когда ощущает внутри нефритовый столб другого человека, делая только хуже, ибо из-за слишком резкого движения практически падает телом вперёд, хрипло стонет, сжимается вокруг корня ян и теряется в переизбытке ощущений в теле, слишком чувствительном из-за травм, пережитого отклонения ци и, непосредственно, процесса парного совершенствования. Он сначала резко бледнеет, потом зеленеет, а следом снова густо краснеет, причём пуще прежнего, так что учёному кажется, что тот вот-вот задымится или начнёт светиться аки раскалённое стекло. Цзю оставалось только гадать, что творится в голове его шиди, пока тот меняет цвета. Впрочем, догадки есть, и ни одной хорошей среди них этот Шень не видит.
– Вижу, ты пришёл в себя. – собственный голос звучит хрипло и несколько чуждо, он будто сам не слышит собственного брошенного в никуда комментария.
Лю Цингэ снова дрогнул. Шень Цинцю задумался на мгновение и, решив, что всё это несколько неудобно, взял другого лорда под бёдра и начал поднимать в попытке снять его с себя. Но тот либо просто не понял, чего хочет учёный, либо просто у него самого совершенно другие планы, но он с силой дёрнулся, резким движением возвращаясь в прежнее положение, издав громкий вскрик-стон-всхлип, заставляя лорда Цинцзин вздрогнуть, а потом почти затравленно застыть в напряжении. Поганец же, кажется, на мгновение пожалел о содеянном, сам от себя не ожидая, а потом просто уткнулся в грудь, зарывшись носом в одежды цвета цин, пытаясь прийти в себя, обхватив слабой рукой со сломанным запястьем учёного, устроив её на плечах, а другую пытаясь то ли спрятать в складках шёлка, то ли просто бессмысленно вороша ткань. И молчал.
Шень Цинцю вздохнул.
Он притянул Лю Цингэ ближе за мантию белой (уже не такой уж белой) униформы, распахивая свою и заворачивая в неё варвара настолько, насколько это возможно в их положении, укладывая ладони между лопаток и на затылок, по сути, помогая закрыть все возможные участки тела, оставляя только голову и одну руку у себя на плечах. Он даже соизволил похлопать его по спине в утешающей манере – на которую удивительно, что вообще способен – вслушиваясь в чужое поверхностное дыхание.
Совсем бог войны раскис, не ругается даже, только жмётся сильнее к своему врагу-шисюну, приникая тесно-тесно, не пойми чего хочет. Ну ладно. Пускай успокоится.
Шень Цинцю очень старался игнорировать мелкую дрожь и постоянное ёрзание боевого брата. Но вот когда он всхлипнул ему в плечо и по коже натурально покатились холодные капли слёз… Цзю немного заклинило. И осенило, точно ушат ледяной воды на голову опрокинуло, при том что он всё ещё горячий, как минимум из-за шиди на нём восседающего.
А ведь Лю Цингэ ещё молод. Совершеннолетия, считай, не так давно достиг, по меркам бессмертных-то (как, впрочем, большая часть их поколения, Шень в том числе). Это он, Цинцю, привык ходить по лезвию со смертью под ручку. Нет, конечно, Лю Цингэ сам нередко находился на грани, учёный не один раз видел его на пике Цяньцао во времена ученичества, после того как тот в очередной раз полез сломя голову гуй знает куда – лишь бы подраться. Но это совершенно другое. Искажение ци – это ситуация, когда твоё тело – твой главный враг и ты не можешь с ним напрямую сражаться. Одно дело, когда ты сам выбираешь противника, сам решаешь сражаться, сам оцениваешь силы, понимаешь последствия, контролируешь своё тело и разум. Имеешь возможность сбежать в конце концов. Но от себя не убежишь. Вскрываются сердечные демоны – ты сам себя вскрываешь, ты сам себе палач. И ничего толком сделать не можешь. Шень Цзю к такому привык. Большую часть жизни собственные действия контролировать не мог и отчаянно боролся с участью крысы в почти что бесполезных метаниях, по сей день нередко сталкивается с искажениями из-за покалеченного разума. А вот идеальный, прекрасный, не сталкивавшийся с неудачами и поражениями благородный сын, Лю Цингэ, не знавший доселе агонии, разрывающей меридианы изнутри, откликаясь на вой сердечного демона, не знавший абсолютного бессилия, где даже слово вставить не получается, оказался попросту не готов столкнуться со смертельным отклонением без возможности бороться.
И ему пришлось возложить спасение своей жизни на, практически, врага. Человека, что не раз обещал прикончить его. Они ненавидели друг-друга буквально с первой встречи, и до этого дня ни у кого не возникало сомнений во взаимной неприязни нежелании дышать одним воздухом (особенно если вспомнить, что Цингэ искренне верит, что его боевой брат уже серьёзно пытался убить его однажды). А сейчас он оказался буквально спасённым этим самым, абсолютно невыносимым, человеком, что без особых проблем мог воплотить свои слова об умерщвлении бога войны в жизнь, воспользовавшись самым хрупким для заклинателя состоянием. Или просто не стараться со спасением, раз уж на то пошло. Но имеем что имеем.
Он жив, спасён врагом и, что самое неожиданное (для всех участников, если честно), благополучно сидит – уж простите Шень Цзю его китайский – на чужом члене, и сам возбуждённый донельзя. Вот так конфуз, не так ли? Тут только плакать то ли от горя, то ли от облегчения и остаётся. Ну или ещё из-за чего, причин хоть отбавляй.
Лорд пика Цинцзин, конечно, бессердечный, но позволить поплакаться себе в воротник мог. Всё равно уже грязный, лишнее мокрое пятно не сильно-то и положение изменит.
Вот какое положение он и хотел бы изменить, так это интимность их позы. А то не по себе как-то. Чужое возбуждение всё ещё… есть. И учёный совершенно не знает, что с ним делать, ибо продолжать их… битву цветов, казалось… неуместным. Собственный организм он мог просто проигнорировать, если бы некоторый поганец просто отпустил его и позволил им привести себя одежду в приличный вид. Слёзы и одетым лить можно, а не с… чужим “мечом” в своих “ножнах”. Вот только варвар его мыслей, кажется, не разделял…
Лю Цингэ повернул голову так, чтобы прижаться губами к шее Шень Цинцю и изрёк что-то из ряда вон:
– Мы можем… продолжить? – ну, слава небесам, заговорил нако- стоп, что?
Стоило богу войны открыть рот, извергающий тихим и хриплым голосом смущённое бормотание, как этот Шень снова потерял нить происходящего. Ну и как это понимать?! Прямо что-ли? Но как бы учёный ни старался, даже будучи обладателем очень гибкого ума и обширных познаний в самых разных сферах, в их положении придать вопиющей просьбе иной смысл у него не получалось.
Поганец же поразительно смиренно ждал ответа, стараясь чуть ли не перестать дышать и, не поднимая взгляд, не брал слова обратно, несмотря на затянувшееся молчание не совсем вольного партнёра по весенним утехам. Лю Цингэ никогда не сбегает, да? Зато, теперь Шень уверен, что его не обвинят ни в соблазнении, ни в изнасиловании. Не то чтобы это и раньше можно было сделать, учитывая, что это именно на него тут чуть не набросились, а не наоборот (но где-то на задворках гнилой душонки змеилось беспокойство, что это он воспользовался чужой беспомощностью и просто не хотел сознаваться даже самому себе).
Но есть один вопрос, что никак покоя учёному не давал, а потому, тот не преминул его задать:
– Это на тебя так удар по дурной голове повлиял? – сказал Шень, вспоминая их “элегантное” падение (которое можно охарактеризовать только как эпическое крушение двух багровых медведочерепах на камни), сопровождающееся его отбитой спиной и звучным ударом лбов, видимо выбившим мозг лорду Байджань.
Лю Цингэ вздрогнул и поднял непонимающий взгляд, который вскоре превратился в неописуемое выражение лица, полное одного единственного вопроса: “ты сейчас серьёзно, блять?”. Ну, может без нецензурщины разве что, молодой господин благородного клана, как никак. Так и видится написанным на лбу.
То-о-очно, с лёгкой язвительностью подумалось Шеню, там же выбивать нечего. И почему он раньше не сообразил? Цингэ эту мысль будто в глазах прочёл и принял вид совершенно оскорблённый. Решив, видимо, прекратить этот диалог взглядами, бог войны, следуя своему прозвищу, так сказать “атаковал” учёного, втянув в поцелуй. Не очень-то приятно, учитывая, что это правда больше похоже на удар. Шень чисто рефлекторно дёрнул варвара за волосы, дабы отстраниться, сам сильнее вжавшись в стены пещер единства душ. Аж глаза заслезились, причём у обоих.
Цинцю исподлобья глянул на прогнувшегося в спине, следуя за волосами, Цингэ, что высвободить грубо зажатые в кулак пряди не пытался даже, так и застыл, лишь поджав губы и прикрыв глаза, стоило попытаться встретиться взглядом. Цзю не пропустил, как тот напрягся и сглотнул. Так уж боится отказа что ли? Но и винить его (по крайней мере только его) было сложновато. Шень Цинцю и сам его не сбросил, стоило возможности появиться, вот это и интерпретировали как согласие.
Лю Цингэ же рвано дышал и потел под чужим прожигающим взглядом. Учёный в порыве раздражения наклонился к фарфоровой шее и с силой укусил, аж до синяков и алых пятен. Он злился на Лю Цингэ, на дурацкие пещеры, на искажение-... И на себя. Надо отказать, надо встать и пойти на Цяньцао и боевого брата туда утянуть, надо взять себя в руки и оттолкнуть, надо-надо-надо-
Но он слушает, как варвар рвано выдыхает, сглатывает, сильнее открывает шею, чувствует, как сжимаются южные врата, плотнее обхватывая его янское орудие, как тот приближается, зажимая меж их телами собственного изнывающего нефритового дракона, чувствует активнее потёкшую ци. Шень Цинцю отпускает чужую плоть и слизывает скопившиеся на снежной белизне кожи багряные бусины. Он не хочет опускаться до уровня зверей. (Вкус ощущается на языке знакомо.)
Бог войны обхватил лицо учёного тёплой мозолистой ладонью, прося – не заставляя – поднять лицо, слегка ослабить хватку на волосах, приникая шёлковыми устами к щеке, проходясь мягким языком по солоноватой влажной дорожке от подбородка до глаза. Шень вздрогнул, сипло выдохнул.
Цинцю пошарил рукой, находя снятые ранее с Цингэ одежды, слегка передвинул их, накренился и опустил голову поганца на сваленную в неаккуратную кучу ткань, перенося их в горизонтальное положение. Раненная нога болезненно ныла, как и большая часть тела, но как будто он не привык к боли, ради всего святого, о чём речь. А потому неприятные ощущения были благополучно проигнорированы. Он упёрся одной рукой рядом с головой шиди, другой укладывая сломанную конечность того в прямое, не напрягающее положение.
Лю Цингэ, в свою очередь, оторвался от обслюнявливания (учёный не знает как иначе обозвать действия воина) лица своего шисюна и вцепился в него мёртвой хваткой здоровой руки, стоило тому почти полностью плавно выйти из заднего сада, следом вновь пронзая янским жалом хризантему.
Ци активно зашевелилась, бурлила и пенилась водопадом, плелась в золотых ядрах, разливалась рекой, расширялась, будто сама знала, что делать, пока её перегоняли между телами в процессе парного совершенствования.
Тело пробивает мелкая дрожь, Цингэ тянет за ворот верхней мантии, Шень склоняется и целует смазано, приподнимает младшего боевого брата за бёдра, заставляя обхватить себя ногами и напрячь пресс, глотая стоны.
Они захлёбывались в-... Шень Цинцю, честно говоря, не знает в чём. Он просто из раза в раз погружался в горячее нутро, скользя по плоти, то напрямую ударяясь в потайную жемчужину, срывая с губ особенно громкие стоны, отдающиеся эхом и вибрациями где-то в собственных внутренностях, то просто проходясь по ней, почти гладящим движением, заставляя задыхаться, в особо глубоком проникновении, чувствуя, как стараются в такт бёдрами подмахивать.
– Дыши носом, шиди, дыши носом… – изрёк он гениально простое, на мгновение оторвавшись от уст почти не дышащего из-за поцелуев Лю Цингэ. И тут же вернулся, практически слизывая с чужого языка слова возмущения. Но носом тот таки задышал (пусть и сбивчиво), попутно очень уж грозно фыркнув.
А сам Шень, тем не менее, таял и плавился. Казалось бы, вот он, бог войны, прямо перед тобой разлёгся, преподнося себя на полах пещер Лин Си словно на драгоценном блюде! Лепи как хочешь, будто из податливой глины! Вырезай, как кулоны из нефрита! Он сейчас беспомощен пред тобой! Ты можешь испить, взять из процесса всё, одолеть!..
Но превращать битву цветов – из которой они оба могут извлечь пользу и удовольствие – в побоище не хотелось. Не хотелось разворачивать отчаянную войну, где каждый будет тянуть канат на себя, в попытке урвать результат культивации, единолично утягивая ци, лишая партнёра и собственной доли результата и удовольствия, превращая акт любви в акт насилия. Не хотелось.
Как и разрушать хрупкое, несмело проявленное, доверие, воплощая страх Лю Цингэ (вторить собственным страхам, предателям) в жизнь. Отыграться он может потом, убеждает себя Шень, когда это никому не навредит, просто позволит острому, уничижительному словцу сорваться с языка и задеть. Может, заставит штопать дыры в одежде в качестве расплаты, раз уж на то пошло.
А пока он позволит ци свободно течь ровным потоком по объединённой сети меридиан.
Очередной толчок, мышцы у обоих напряглись, тела прижались тесно-тесно! Ци вздымается потоком, разливаясь сияющей рекой выходящей за берега, почти топя! Заставляет хвататься друг за друга, как за единственный кусок суши, в страхе, что снесёт!
Лю Цингэ судорожно выгибается спиной, жмётся, трётся, скрещивает ступни на чужом позвонке и давит в предчувствии апогея! Стонет чистым, громким голосом, почти песенной нотой! Он изливается горячим жидким серебром на животы и грудь, и они достигают сияющих пиков, покуда ци вздымается последний раз!
Всё под кожей подрагивает после пережитого оргазма, меридианы расширились и укрепились в своём-чужом теле, и не разобрать уж. Цинцю упирается в чужие колени, раздвигая ноги, заставляя отпустить себя и слыша при выходе из заднего сада шиди недовольное мычание. Выпрямляется, тяжело дыша, и краем глаза наблюдает, как из расширенной алеющей хризантемы стекает белый сок, как вздымается мускулистая грудь, как по розовеющим щекам с густых ресниц скрапывает прозрачный бисер слез. Он утыкается носом в изгиб локтя, неудачно пытаясь скрыть то, как алеет кожа ото лба до самых плеч и старается свести ватные ноги. Смущается что ли?
Шень Цинцю смотрит на всё это и уразуметь не может - как так, демон его подери, всё так сложилось? Зато тело теперь почти не болит. Нет, они не исцелились, его нога всё ещё с пробоиной и подтекает кровью после активной деятельности, а запястье Лю Цингэ сине-красное и опухшее. Но прорыв в совершенствовании почти полностью нейтрализовал боль. Временно.
Ну, хоть изначальной цели прибытия в пещеры единства душ, получается, достигли… Незапланированным путём срывания цветка бога войны.
– … Нам надо на Цяньцао. Но сначала привести себя в порядок. – помудровствовал Шень после пары минут молчаливой оценки и без того понятной ситуации.
Его одарили взглядом, полным негодования.
– Ты серьёзно? Это первое, что ты решил сказать? – голос бога войны звучал хрипло и чуть надрывно, в тоне прослеживались истерические нотки.
– Что? Я не потащусь к Му Цинфану в таком виде. – замолчал, задумался – А ещё с тебя зашивание дыр на моей одежде и стирка. Поганец. – учёный не удержался от бухтежа, достойного столетнего старца. Что-то он расслабился.
Лю Цингэ напротив дёрнулся, нахмурился, прожигая взглядом серых глаз, схватил за воротник притягивая и-!..
– Эй! – только и успел выдать лорд Цинцзин, как..!
Поганец высморкался-таки ему в мантии! Да как так-то!?! Сглазил! Ещё и выглядит неприлично довольным своей совершенно детской грязной выходкой!!! Проехаться бы по этой довольной роже чем-нибудь да потяжелее! И откуда столько энергии на резкие телодвижения?!
Пока у учёного в голове разворачивалась истерика, варвар удосужился изречь:
– Вот теперь нам нужно привести себя в порядок. – и утёр лицо рукавом.
Настала очередь Шень Цинцю смотреть непередаваемым взглядом. Ну и что это за выкрутасы?
Он скинул с себя верхнюю мантию и бросил в главного виновника её плачевного состояния.
– Одевайся давай. – ему-то нужно только поправить одежду, да пояс заново затянуть.
Впрочем, неловкие попытки Лю Цингэ одеться самостоятельно он пресёк довольно быстро. Ноги его держат не очень-то хорошо. Их обоих, раз уж на то пошло. По разным причинам.
Проще говоря, пришлось повозиться, но они справились. Вот была бы хохма, если бы после пережитого они на пару одежде проиграли…
Ну а расправившись с тканью, внутренний перфекционист, которым Лю-шиди, очевидно, обделён, решил поправить причёску поганца. Со своей он разобрался ещё при первичной возне младшего боевого брата с одеждой.
– В бамбуковой хижине есть свободное помещение… – вообще-то не свободное. Но это вопрос решаемый – можно тебя туда временно поместить.
Он видит, как ушные раковины сидящего к нему спиной Лю Цингэ краснеют. И чувствовал как собственное лицо нагревается. Чего это он? Ужас какой!
– Это приглашение?.. – от подзатыльника варвар увернуться не смог из-за удерживающей его за волосы руки – Ой!
– Тоже мне, “ой”. Просто пик Цинцзин ближайший отсюда, а на Цюндине я задерживаться точно не намерен. – проворчал Цинцю, продумывая оперативный план расчистки помещения, пока шиди отмываться будет. В целом, можно всё в пристройку скинуть, а уж потом рассортировать. Всё равно именно она изначально должна была использоваться как личный склад, а не гостевая, с которой они благополучно поменялись назначением.
Да, так и поступит.
– Идти сможешь? – вопрос чисто приличия ради. Это же Лю Цингэ, конечно сможет.
– А если я скажу, что нет?
– ..? – ну и как это понимать?
– … – Цингэ выгнул бровь.
Красочный диалог, ничего не скажешь. Шень Цинцю тяжело вздохнул.
– Когда-нибудь в другой раз, я тебя прибью. – а в ответ послышалось хмыканье.
Ну ничего, он сейчас дотащит на спине бога войны до хижины и посмотрит, кто будет смеяться последним.
Пока будет наблюдать за штопающим варваром. Может, ещё место себе освобождать самостоятельно заставит.
Посмотрим.