Work Text:
— Да уж, бля, романтика, по другому не скажешь.
Мир вокруг переливается рождественскими гирляндами, прячется омелами по углам, назойливо застревает в ушах попсовыми рождественскими песенками. Одуряюще пахнет традиционной жареной курицей из-за прилавка популярного фастфуда.
— Нет, ну ты прикинь какова стерва?! — сокрушается Хакари, — Стащила кредитку и вычистила под ноль, по самый лимит, там все шмотки и украшения, ну куда ей столько. Я сейчас только узнал, а сколько времени уже прошло?!
Кирара фыркает в ладошку.
В центре переливающегося красно-зелеными огнями мира, они сидят за столиком в фуд-корте, делят пополам ведро аппетитных крылышек и хакарино негодование. Он лезет в картонное ведерко за очередным кусочком курицы прямо так, руками, и Кирара с сердитым сопением швыряется в него салфеткой.
— Не то, чтобы мне отдать сложно будет, но как так… вот стерва…
— Да по ней сразу понятно было, сучка. Вообше в людях не сечешь, Кин-чан.
— Да я… — Хакари мнется, отводя взгляд, — ну, не то чтобы…
«Любил» зажевывается сочным куриным бедром. Кирара вскрывает салфетку и прихлопывает Хакари поверх рта, надежнее, чтоб не вылетело ненароком.
— …любил?
А вот надо было свой прихлопывать, только поздно уже. Хакари серьезнеет на глазах, задумчиво обсасывает пару косточек и выкладывает их перед собой, крест накрест, хмурится, докладывает в узор крошку из панировки.
— Да я, вроде как…
Кирара — само внимание.
— Ну типа… с ней норм было, и пацаны завидовали, но этот вечный шоппинг, мы ж наедине только трахались и все, ничего больше.
Кирара с хрустом ломает пальцами куриную косточку и тянется за следующей — дурной пример заразителен. Трахались и трахались, правда, делов то. Это при Кираре-то только уже, наверное, третья, и каждый раз одинаковая, высокая длинноволосая блондинка с повадками принцессы.
Кираре (рост по плечо, волосы темные и стриженые в общаге кухонными ножницами) Хакари до сих пор иногда бросает «братан», растерянно захлопывает рот под кирарин хохот и виновато чешет лохматый затылок: я привыкну, честно, я ж не со зла, мне все равно вообще, и Кирару протащило уже по всем степеням принятия до самой последней, которая накрыла почти буддистским просветлением: Хакари идиот каких мало, пусть даже и самый любимый из всех.
Пришлось смириться.
— Ммм, — неопределенно тянет Кирара. Хочется шлепнуть ему на лоб звезду, а потом себе, чтоб их схлопнуло вместе и никогда больше не расхлопывало, но вместо этого Кирара шлепает по ведру с курицей подталкивая его через стол.
Пусть даже самый любимый из всех, но все равно идиот.
Который старается принять Кирару ровно так, как того хочется. Таскает сладости и украдкой подкидывает в ящик парты, лезет в драку стоит кому-то сказать хоть что-то про то как Кирара теперь ходит в школу, вместо скучных уроков утаскивает прочь одному ему известными путями, а потом до последнего берет вину за прогулы на себя.
— Вообще в людях не сечешь, Кин-чан, — вздыхает Кирара.
Хакари кажется что вокруг потрескивает напряжение. Отдается в кончиках пальцев и шумит в ушах, как будто за углом — игровой центр пачинко, проливающийся наружу мелодией. Как будто механизм игрового автомата уже сорвался с крючка и теперь все зависит от чистой удачи.
Кирара говорит: ты такой классный когда заводишься в драке. Кирара фыркает на его девчонок, сбегает с ним с уроков и хлопает в ладоши в пачинко, где они и быть-то не должны, не то, что выигрывать.
Вопреки школьным правилам приходит в школу в сумасшедше коротких шортах и сердце у Хакари колотится как бешеное когда они жмутся и толкаются локтями за дверью подсобки пряча эти самые шорты от самого строгого преподавателя в академии. Ни одна длинноволосая блондинка так не умеет.
— Да чего там, — вздыхает Хакари.
Какое-то странное понимание чего-то очевидного бьется изнутри о стенки черепа, как муха о стекло. Хочется тут же ухватить и сразу все понять, но отвлекают кирарины звездные глаза подсвеченные переливом гирлянд, тонкая морщинка на носу — злится — и тусклый блеск шариков пирсинга на губах.
Красивых, кстати, куда там блондинкам. Для таких и кредитки не жалко, и вообще.
— Вот был бы кто-нибудь ну. Такой как ты. Я бы… Нет стой погоди я не к тому что ты не… я просто… я же тебе, наверное, и не…
— Ну ты и придурок, — шипит Кирара. Морщинка на носу двигается и изгибается, а Хакари, кажется, все понимает. Наверное. Может быть.
Есть только один способ проверить.
Хакари выдыхает, бросает очередной куриный кусок обратно в ведро и тянется вперед, так далеко, что мог бы упасть, не будь перед ним Кирары. Все как будто замирает и с громким щелчком становится на место: их шутки и прогулы и укромные уголки и подтаявшие сладости в ящике парты и кирарино сопение на очередную блондинку — складывается ровно в ряд, как три семерки на экране игрового автомата.
Кирара падает навстречу.
Вокруг с новой силой взвивается в потолок рождественская песенка вперемешку с джинглом фастфуда и человеческим гомоном. Кирара кладет Хакари на щеки вымазанные в панировке пальцы.
Джек-пот.
Мелодия в голове становится на дыбы, оглушает, ослепляет, а может он просто так дуреет от счастья, потому что лучше чем этот поцелуй сейчас и быть ничего не может.
Из кирариных пальцев прямо на стол падает куриное крыло. Хакари ловит губами шепот:
— Придурок ты, Кин-чан, это мой первый поцелуй. А мы в курице все теперь.
— Первый?! — выходит громче, чем хотелось бы, и Хакари тут же смущённо замолкает, почувствовав на себе взгляды.
Соседние столики оборачиваются, кто-то хихикает, кто-то иронично хлопает в ладоши. Кирара снова обхватывает его за щеки и смотрит глаза в глаза, и в груди разливается осознание вперемешку с теплом.
— Мне нравится курица, — у Кирары на носу снова морщинка, в этот раз от улыбки, — И ты. И ты мне тоже нравишься.