Chapter Text
Герман Ариго был истинным джентльменом и замечательным офицером, однако некоторые его привычки генерал Райнштайнер находил весьма небрежными. Это, впрочем, нисколько не портило их сердечной дружбы. Напротив, генералу Райнштайнеру было любопытно наблюдать за Германом как за явлением хаотическим и непредсказуемым.
Вот и сейчас тот ворвался в Торскую ставку, подобно зимнему вихрю. Фуражка отправилась на крючок и тут же упала на пол, перчатки полетели на заваленный бумагами стол, который Герман так и не разобрал, несмотря на все клятвенные заверения. Опустившись в скрипучее кресло, он воскликнул:
— Ну, здравствуй! Страшно по тебе соскучился, дружище.
Генерал Райнштайнер аккуратно отложил в сторону перьевую ручку и дружелюбно улыбнулся. Сторонний наблюдатель нашел бы его улыбку холодной, сдержанной и, пожалуй, в известном роде неприятной, но Герман, по его собственному признанию, за годы знакомства и совместной службы научился различать малейшие ее оттенки.
— Как твой столичный отпуск? — полюбопытствовал генерал Райнштайнер. — Сильно ли изменилась Оллария за те годы, что ты ее не посещал?
— Оллария? Великолепно, процветает, — ответил Герман, откинувшись в кресле. — Но это неважно, совсем неважно. Я… — он вдруг выпрямился. — У меня есть восхитительные новости, Ойген. Я женюсь! Знаю, это выглядит неожиданно, поспешно и, наверное, нелепо, но, веришь, я чувствую, что только так и правильно. Хочешь — ругай меня, зови легкомысленным ветреником, но я не отступлюсь!
— Я вовсе не считаю тебя ветреником, а легкомысленность тебе к лицу, — заметил генерал Райнштайнер. — Поздравляю с женитьбой. Весьма рад за тебя и желаю счастья. Церемония пройдет в Олларии?
Герман нахмурил брови, явно недоуменный тем, что его не стали критиковать за поспешное решение.
— И… ты даже не спросишь, кто она? — поинтересовался он недоверчиво. — Ты как будто вовсе не удивлен.
Генерал Райнштайнер пожал плечами.
— Про нее ты и сам мне расскажешь. А что до удивления, то этот поступок я нахожу крайне в твоем духе и оттого вовсе не шокирован.
— Что ж, твоя правда! — Герман усмехнулся. — К тому же ты наверняка знаешь ее, хотя бы понаслышке. Моя избранница — урожденная герцогиня Придд. Ирэна.
Он произнес имя, и его усталое лицо озарилось мягким светом. Ойген позволил себе на мгновение залюбоваться этой картиной.
— Клянусь, ты поймешь меня, когда познакомишься с ней, и это непременно случится в самом скором времени, — продолжил Герман. — Свадьбу мы сыграем в Олларии. Церемония будет скромной, но это, — он поднял вверх указательный палец, — не избавит тебя от обязанностей шафера. Ты же мне не откажешь?
— Разумеется, не откажу. И весьма одобряю твой выбор. Семейство и в самом деле примечательное. В «Торском вестнике» писали о недавних несчастьях, постигших Приддов. Потерять двух братьев, причем при таких ужасных обстоятельствах… — генерал Райнштайнер покачал головой. — Герцогиня Придд заслужила счастье и покой, и ты станешь ей чудесным супругом.
— Да, и тем чудовищнее, что несчастья эти далеко не первые, — Герман скорбно опустил глаза. — Ирэна — сирота, и к тому же уже потеряла брата и сестру. Он была замужем, но ее муж погиб на войне. Слишком много горя для одной хрупкой женщины, но, глядя на нее, ты бы никогда не догадался, как она страдает!
— То, что герцогиня Придд держится с достоинством, несомненно, делает ей честь, — согласился генерал Райнштайнер.
Фотографическое изображение в «Торском вестнике» было нечетким, однако нужное он разглядел. Некоторые детали полагалось видеть не глазами, а внутренним чутьем, что никогда не врет. Гордый разворот плеч, тонкие черты и отголоски кромешной тьмы — такой была герцогиня Придд. Вопреки общепринятому мнению о чистоте и добродетели, генерал Райнштайнер полагал, что в настоящей женщине должна быть внутренняя глубина, которая в свою очередь никак не обходится без тьмы. С такой Герману никогда не будет скучно, и тьма, в этом генерал Райнштайнер нисколько не сомневался, никогда не направится против него.
— Для нее это, безусловно, страшный мезальянс, — сказал тем временем Герман. — Но она согласна! Знаешь, прежде я почитал любовь с первого взгляда глупостью для безусых юнцов, а вот теперь готов признать, что повержен и убит.
Он сиял счастьем, и генерал Райнштайнер почувствовал удовлетворение сродни тому, что наступает после тяжелой работы.
— Как же вы познакомились?
— Ирэна приехала в Олларию навестить брата. Единственного, что у нее остался, — Герман помолчал. — Тот в этом году оканчивает Лаик и готовится поступить на службу в столичную гвардию. Столкнулись мы глупейшим образом — в магазине сладостей. Ирэна зашла за гостинцем брату, а я… Я зашел купить тебе мятных леденцов. Ты их любишь, а в Торке ведь не достать. Они в саквояже, я потом тебе отдам… Так вот, я долго думал, какие выбрать, а она, добрый ангел, подсказала мне. Мы разговорились, и — хочешь верь, хочешь нет! — я был настолько очарован, что пригласил ее на прогулку в Верхнем парке. А дальше… Дальше я понял, что не хочу с ней расставаться. Чудо, не правда ли?
— Действительно, занятная история, — отозвался генерал Райнштайнер, нисколько не изумленный.
Он так и представлял себе эту первую встречу, когда пускал кровь в подтаявший снег и произносил нужные слова.
— Вот скажи мне, Ойген, как знаток оккультных наук, бывают ли такие чары, чтобы человек сразу и навеки пропал?
— Смотря что ты называешь чарами. Истинные чары отличаются строгой внутренней логикой, и оттого легко спутать их с волей судьбы. Если ты спросишь моего мнения, я скажу, что ваша с герцогиней Придд встреча, вне всякого сомнения, волшебна и в то же время естественна.
Герман тепло прищурился и рассмеялся.
— Ох, дружище, ты себе не изменяешь!
Генерал Райнштайнер ничего не ответил, потому как от него и не ждали никаких слов. Вскорости им предстояло обсудить не вполне приятное — а именно, будущую службу Германа. Он наверняка затребует перевод в Олларию, чтобы быть ближе к жене и ее семье, и генерал Райнштайнер подпишет это прошение. Они скажут все положенное о взаимной тоске и неизбежных встречах и надолго расстанутся. Если не повезет, то и навсегда, однако так будет правильно.
Так генерал Райнштайнер и задумал.
В журнале «Золотая заря», на который генерал Райнштайнер был подписан уже много лет, около полугода назад опубликовали статью Р. Алвы, модного столичного оккультиста. В довольно дерзкой и эксцентричной манере тот утверждал, будто магия — явление стихийное и неуправляемое, подобное морской волне, и оттого единственное, что может сделать умелый оккультист, — поймать эту самую волну и позволить ей себя нести.
Это мнение крайне возмутило обычно бесстрастного генерала Райнштайнера. Настолько, что он даже взялся писать длинное обстоятельное письмо на адрес редакции, в котором выражал несогласие с позицией уважаемого Р. Алвы и убедительно доказывал, что любая магия — система, и основной талант оккультиста заключается в том, чтобы постичь ее и применить во благо. Но проклятые дриксы некстати перешли в наступление, и письмо осталось неоконченным. Генерал Райнштайнер постановил себе дописать его в ближайшие недели и наконец отправить. С отъездом Германа у него появится гораздо больше времени.
Весьма прискорбно, что самый удачный пример из практики генерал Райнштайнер привести не сможет, поскольку это бросит тень на репутацию слишком многих. Пример сидел сейчас перед ним с видом совершенно сияющим.
Началось все просто. Несколько лет назад генерал Райнштайнер заметил, что между ним и Германом существует некая взаимная склонность, которая может перерасти в связь того рода, что в Талиге принято осуждать. Дриксенские дикари, впрочем, за такое по-прежнему вешали даже дворян. Однако и осуждений вкупе с испорченной репутацией Герман не заслуживал. Его следовало женить на подходящей женщине, и генерал Райнштайнер потратил немало месяцев, чтобы просмотреть доступные смертным вероятности судеб, найти желаемое и устроить встречу. Северные боги милостивы к тем, кто задумал доброе: первая же серьезная попытка оказалась удачной.
— Ты будешь очень счастлив, Герман, — сказал генерал Райнштайнер, потому что иначе не могло и быть.
— Обещаешь, дружище? — спросил тот, подкрутив усы.
— Обещаю, — серьезно ответил генерал Райнштайнер.
Пролитая кровь и сказанные слова были тому залогом.