Work Text:
Всклокоченный, лохматый Футакучи, болтая своими мягкими причиндалами, вышел едва ли отоспавшийся после четырёх ночных заходов.
Он пил холодный, застоявшийся кофе, морщился и щупал не до конца проснувшимися глазами наготу Терушимы: его сухощавые ноги, вялый член, темные ореолы сосков, острые линии мышц и связок.
Они молчали. Смотрели друг на друга то осоловело, то сквозь, то с улыбкой на грани неловкости.
Все было хорошо.
Они морозили костлявые задницы о жесткий кафель кухни, откинувшись спинами на стену. Курили, целиком голые, плотно прислонившись горячими бёдрами, сталкиваясь локтями, вслушиваясь в дыхание друг друга и в собственные медленные мысли.
Все было хорошо.
Ещё кофе, ёжик окурков в пепельнице, пыль под кухонным столом. Зябко.
Сизые утренние сумерки тоскливо заглядывали в окно. Посреди парка, серого и безжизненного, начало крутиться колесо обозрения. Девять часов утра.
— Мне пора.
Терушима угукнул, проследил за качнувшейся перед глазами задницей с ровными красными следами, пока та не исчезла в темноте коридора. Положил ладонь на кафель, где только что сидел Футакучи. Тёплый.
— Эй, — позвал Терушима, негромко — стены бумажные.
— Что? — ответили из соседней комнаты.
— Сходим на колесо обозрения?
— Сейчас?
— Можно и сейчас.
— Ну... давай.
Два полных оборота — 20 минут.
Прозрачные стекла кабины запотели. Не найдя ничего нового на собственных ладонях, Терушима поднял взгляд и до середины первого круга смотрел, как Футакучи смотрит на него. Улыбался. Показывал кончик языка. Футакучи усмехался и медленно моргал, оттеняя и без того глубокие синяки под глазами.
Сколько они спали тогда? Часа по два-три, как получится. Похудели оба, высохли, успокоились.
Устали до точки, когда уже стало все равно, что с ними происходило и что с ними станет.
Терушима щупал тазовые косточки Футакучи сквозь плотную ткань штанов.
Поцелуй был неторопливый, со вкусом зубной пасты, с запахом корней волос Футакучи, с жаром его начинающейся простуды.
Они дрочили друг другу весь второй круг, быстро, усердно — всего десять минут.
Загривок вспотел и похолодел, ледяные пальцы так и не согрелись.
Из уже открытых дверей кабинки они вываливались, на ходу застегивая ремни, вытирая перепачканные ладони о подолы курток — плевать.
Терушима разгладил топорщащиеся на затылке Футакучи пряди. И не удержался — надавил, уронил его лоб на свои горячие губы. В последний раз втянул знакомо-незнакомый запах. Тепло кожи и влажный, ледяной от ночного дождя воздух.
— Удачного дня.