Work Text:
“И люблю — и любовь — о любви — для любимой — поет”
Константин Бальмонт
В такие дни Костю залюбливают сильнее, чем не желающий прижиться новый сорт помидоров на даче. И не то чтобы обычно в их доме царит холодность и отстраненность, совсем нет. Но в такие, особенные, дни все немного иначе.
Лена часто первая, первее всех остальных, замечает эту перемену. Чует мельчайшие изменения в оттенках запаха, видит, как наливаются красным щеки, как подрагивают руки. Она улавливает все эти перемены даже быстрее самого Кости, который, захваченный азартом дела, ничего вокруг и не видит.
Лена никогда никому в этом не признается, но ее по-своему очаровывают эти крохотные детали. Эта, скрытая за семью замками, за бешеным, неукротимым характером, мягкость и уязвимость. Покладистость, нежность. Костя может быть нежным - неумело, иногда неловко, но он всегда безукоризненно нежен со всеми ними. Так он легко, почти невесомо касается губами ее щеки; поглаживает по спине, обнимая за плечи Федю; аккуратно стаскивает резинку с волос Юры, запуская в них пальцы. Однако сам нежность он принимает всегда со скрипом, с какой-то даже абсурдной борьбой.
Так вот в такие дни, как сегодня, Константин Гром, о чудо, ластится к ее ладони, позволяет уложить себя на диван и даже не вскакивает каждые пять минут, порываясь не то сделать что-то по дому, не то убежать на работу. Хотя его моральные терзания при это, конечно, видны, как на ладони. Лена с трудом удерживается от того, чтобы недовольно цокнуть и в очередной раз попытаться словесно убедить, заверить в том, что все нормально. Его любят и хотят проявить свою любовь в заботе и внимании, в которых совершенно нормально и не стыдно нуждаться. Но опыт показывает, что такая тактика тут бесполезна, а потому Лена лишь негромко вздыхает.
***
Костя приходит домой в начале первого ночи. С ночного дежурства, на три часа раньше. Еще полчаса назад Лену разбудил звонок Феди, где тот усталым, но строгим голосом сказал, что их любимый придурок вот-вот заявится домой с неожиданно начавшейся течкой (с Костиной работой вообще хорошо бы повнимательнее следить за этим, да только когда ему).
- А вы сами-то когда домой? - подавив зевок, спросила чуть громче шепота Лена, стараясь не разбудить Игоря, ночующего сегодня у них с Федей.
- Не знаю, Ленок, - вздохнул Федя, но она услышала улыбку в его голосе, - Юрка, наверное, через часок другой приедет, а у меня дел еще по горло.
- Смотрите мне, чтобы делов не натворили там, - наставительным тоном, но тоже с улыбкой ответила Лена.
- Не натворим. Люблю тебя.
- И я тебя, - и положили трубку.
Костя затаскивается (судя по нехарактерному шарканью) в квартиру, двигаясь медленно, чтобы издать как можно меньше шума. И у него это отлично получается, потому что задремавшая Лена сначала даже и не замечает его присутствия, пока в гостиной вдруг не загорается на секунду свет. Она привстает с дивана, осоловело смотрит вперед на ссутулившуюся фигуру в проходе - одна его рука медленно отстраняется от выключателя, словно в иррациональном страхе, что свет снова зажжется, и он будет обнаружен.
- Штирлиц никогда еще не был так близок к провалу, - шепчет Лена, усмехаясь. Слышит в ответ тихий смешок. Сейчас они напоминают ей ее же учеников, хихикающих в полной тишине на задней парте.
- Садись, я сделаю чай, - подойдя к нему, говорит она, дотрагиваясь до его влажной холодной ладони своей горячей и сухой.
Костя молчаливо наклоняется и клюет ее носом в плечо, касаясь губами оголенной кожи и на мгновение притираясь щекой, как кот. В тусклом свете уличного фонаря Лена видит усталую благодарность в его глазах.
Она ускользает на кухню. Вместо того, чтобы включить чайник, ставит на плиту сотейник с водой. Достает чай, принесенный ее мамой, "от нервов, спать будешь хорошо всегда, а то ты со своим Федькой с ума сойдешь, с его-то работой". Подарок пришелся очень кстати, тут мама не ошиблась, хоть и не знала, что таких, как Федя, у нее здесь еще двое.
Но когда она возвращается в комнату, чай пить оказывается некому: Костя спит, оставшись в одной футболке и нацепив оставленные на спинке дивана для него треники, устроив голову на собственной кофте. Что ж, это было ожидаемо, и, пожалуй, так даже лучше, размышляет Лена. Сам уснул, значит, был достаточно спокоен. Она уходит в спальню, вытаскивает из шкафа большой плед и прихватывает Федину подушку, пахнущую вишней и гвоздикой. Подсовывает Косте, утаскивая колючую кофту, и накрывает его пледом.
От Лены успокаивающе пахнет берёзовым соком и мятой. Тепло ее ладони в его волосах пускает мурашки по коже. Присутствие Лены унимает изнурительную суету внутри него. Ничто более не способно заглушить ее: ни таблетки, ни усилие воли, которым Костя привык решать все вопросы.
На часах почти пять утра. Лену он разбудил совершенно случайно, но сегодня суббота, а значит, у нее выходной. Хорошо, что они своими копошениями не потревожили Игорька – тому-то все равно к восьми в школу.
Лена сидит подле него на полу, подтянув колени к груди и устроив на них подбородок. В такой позе она напоминает Косте себя еще совсем другую, себя из тех времен, когда они только познакомились. Какие еще зеленые они были, какие дурные, хоть Костя и считал себя в двадцать пять уже "самым умным и познавшим жизнь" человеком. Что уж говорить, таким себя считал даже Федя. Косте иногда, вот в такие моменты, кажется, что Лена совсем-совсем не меняется. Она, словно сама вселенная, меняется мгновенно и неуловимо для просто человека, но навечно сохраняет свою непостижимую и неиссякаемую мудрость. Костя смотрит на нее сквозь как сквозь легкую дымку, не смея отвести взгляд от рассветных всполохов, блестящих на ее волосах.
- Спи, спи, - почти шепотом говорит Лена, заметив его взгляд, но расплывается в улыбке. Она неспешно поднимается, в последний раз взъерошивая его волосы.
Костя не хочет спать. Он много чего хочет прямо сейчас: хочет быть в состоянии работать, а не безвольно валяться на диване; хочет встать и помочь Лене с домашними делами; хочет расспросить Игоря о том, как прошел его вчерашний день. Костя хочет, чтобы как раньше, чтобы не валяться бессмысленной кучей.
Тело пронзает еще один неприятный спазм, и Костя думает о том, что он все-таки слишком легко сдался. Если так подумать, он вполне мог бы как-нибудь избежать этого разговора, как он делал уже бесчисленное количество раз. Мог бы получше попритворяться, заговорить зубы, отвлечь, выпить таблетку и - вуаля! Никаких тягот и забот, лишь томный вечер и страстный секс. Не тут-то было - от внимательного бдения Юры с Федей не скрыться.
Вся королевская конница и вся королевская рать, в лице Феди, Лены и Юры (и даже, по своему, Игоря) упорно настаивают на том, что принимать таблетки Косте стоит прекратить. Что, в общем-то, справедливо. Он прекрасно осознает, что это замкнутый круг: принимает таблетку - "глушит" течку - следующая течка будет более тяжелой, чем могла бы быть - поэтому он принимает еще одну таблетку и так далее.
Косте просто тяжело "вот это вот всё". Тяжело изнывать от желания; тяжело быть в лихорадке; тяжело признаться, что он так сильно нуждается в их заботе и внимании. Костя привык быть сильным во что бы то ни стало, быть супергероем для сына любой ценой, защищать близких из последних сил. И оттого так странно, что ему вдруг можно расслабиться. Остановиться.
Костя не хочет спать, но вокруг него тишина и покой. Солнце бежит по стене вниз, майское утро убаюкивает своей степенностью.
***
Юрин хвойный запах затапливает его в одно мгновение. Юра касается его лица, целует игриво, дразняще, в уголок губ. Отстраняется, улыбаясь.
- Привет, - говорит Костя, с трудом удерживаясь от того, чтобы потянуться за следующим прикосновением. Он чувствует, как внизу живота тянет возбуждение, как он намокает, как горят его шея и щеки. Тело реагирует на запах альфы, и Костя охотно поддается его порывам.
- Привет, - эхом отзывается Юра, - вообще-то, технически мы уже виделись сегодня.
И легко посмеивается. На его лице тенями отпечатались следы усталости после целой ночи работы.
- Ты давно вернулся?
- Минут сорок как. Подвинься, - Юра оттесняет его к краю, втискивается к спинке дивана, побуждая Костю фактически наполовину улечься на него. Костя хватает одну его руку и, сплетая пальцы, прижимает к своей груди. Юру прямо сейчас Косте хочется ощущать всем собой.
- Вы с Федей хоть отдохнули? Где он, кстати?
- Ну, я поспал, наверное, с часок за столом в участке. А Федя с Леной пошел отсыпаться к нам. И, прежде чем ты продолжишь задавать ненужные вопросы – Игоря я завтраком накормил и в школу выпроводил. А теперь…
Юра прикусывает сзади его шею, тут же зализывая укус, заставляя заскулить. Рука проворно забирается под резинку штанов, и Костя довольно стонет, откидывая голову назад. В следующее мгновение Юра оказывается снова над ним, нависает сверху и трется о его бедро, вызывая мурашки по всему телу.
- У тебя пистолет или ты просто рад меня видеть? – говорит Костя, по-идиотски хихикая.
- Это мои слова, - пытается сурово и «с наездом» сказать Юра, но самого пробирает на смех, - умеешь ты быть романтичным.
Юра касается его мягко, но настойчиво, точно зная, как Косте нравится, как Косте надо, чтобы взвыть от наслаждения. Ведет кончиками пальцев по чувствительной внутренней стороне бедра. Пальцы проникают внутрь легко, и Костя несдержанно стонет, пытаясь как-нибудь ухватиться за Юру, без слов прося продолжения. Его запах дурманит, но Юра не может не насладиться открывшимся видом. Костю, что бы он сам про себя порою не думал и не говорил, Юра считает красивым и не забывает сообщать ему об этом. Но сейчас Костя пред ним красив совершенно по-особенному, как-то сокровенно, прекрасен, как люди на картинах Кабанеля.
Костя дрожит под ним, прогибается в спине, стонет гортанно, кончая. Юра очарован. Юра сам тоже далеко не романтик (по этой части у них Федя), но сейчас ему кажется, что он вполне понимает тех самых художников, писавших своих спутников сердца годами, десятилетиями, чтобы только суметь запечатлеть эту красоту.
Он наклоняется для еще одного поцелуя, и Костя приникает к нему, притягивает к себе, и Юра растворяется в неге нежности и приятного утомления. В яблочном аромате Кости чувствуется чистейшая истома, окутывающая их обоих, замедляющая беспокойный пульс и дыхание.
Им хорошо.
И тем приятнее это «хорошо» от осознания того, что оно совершенно точно не собирается прекращаться.