Вечное лето

by kapitantreniki

Summary:

Не очень умный Петя Хазин, его очаровательная дочь и комфортные Громоволки.

Notes:

Не самая жизнерадостная вещь, но я очень надеюсь, что через всё дерьмо мы дойдем до света. Счастливого пути.

Часть 1

– Короче, такая тема: если пойдешь в лес, а там много светлячков, то значит где-то рядом точно единорог. И он грустный. А почему помнишь? Потому что слёзы единорога превращаются в этих светлячков, ну, вот где слезинка упала, там и загорается желтый огонек. Чтобы единорога поддержать, хорошо бы захватить с собой спелых яблок, красных, сладких. Они такое любят. Может, поест, кайфово ему будет и плакать перестанет.

Пете очень лень вставать за книжкой, поэтому он рассказывает по памяти. Всё равно они эту книгу вдоль и поперек сто раз перечитали. Наверное, сможет и наизусть процитировать рано или поздно, от первой строчки до последней.

– Смешно рассказываешь так, – говорит Танюшка, передразнивает его ещё, смешно сморщив носик. – Короче-мороче.

Она на животе лежит, голову руками подпирает. Косичка, криво-косо Петей заплетенная, растрепалась вся и заколка совсем на лоб съехала. Её искупать надо, да и самому не мешало бы душ принять, но у Пети день был такой поганый, что подняться с мягкого дивана нет никакой возможности. Ещё и Танька как котенок рядом, к боку его прижалась, теплая такая, печеньем пахнет и молоком. Поней этих своих рядком выстроила перед собой, и пока он, проваливаясь в сон, пересказывает её любимую историю, то и дело шепотом перечислять начинает, прям как Петя своим перекличку перед рейдом делает: Пинки Пай, Рарити, Твайлайт Спаркл, Радуга Дэш… Пальчиком в каждую тыкает, словно гриву цветную причесать хочет. Петя тоже их наизусть знает. И мужики, с которыми работает, тоже, потому что Танька уже всем рассказала по сто раз. Запомнили даже те, кто в морду коней этих разноцветных не видел никогда. Ну и Танька не промах: если Петя с ней в отделение заезжает, начинает там гонять всех, один бежит за мороженым в кафе по соседству, другой мультфильм на телефоне включает, третий развлекает, мастеря для неё фигурки из бумаги. Дочь полка. Они ржут уже, говорят, что вся в отца, такая же начальница, хоть и всего 5 лет от роду. Петя предпочел бы такого никогда не слышать.

– Танюшка, идём зубы чистить… – бормочет Петя, зевая, когда она ему на грудь голову свою растрепанную укладывает. – Давай… Не могу больше рассказывать, сам засыпаю.

И это чистая правда: от звука собственного монотонного голоса в сон клонит. Петя понимает, что уже несет околесицу какую-то, с трудом языком ворочая, а дочка и не слушает его, почти спит.

– Не встану, – бурчит. Её волосы ему подбородок щекочут. – Спой “Светит звездочка в ночи”?

Петя вздыхает. Поёт, но слова снова сминаются, в кашу сплошную перемешиваются, клубок, в котором непонятно где начало, где конец, и какой вообще мотив. Засыпает где-то на середине, крепко прижимая к себе Танюшку.

***

– Ты, сука, ты одна меня это вынуждаешь делать, поняла?! – орёт Петя, пиная дверь. Он в прихожей стоит с бешеными глазами, вмазанный, белое под носом, на водолазке черной тоже белое, как пеплом присыпало. Пепел от жизни его сгоревшей. И Нина во всем виновата, сука, тварь ебаная, как же он ненавидит её и всё, что с ней связано. Ударив пару раз по лицу и голове, не сильно, для острастки (она не плачет, только смотрит на него страшно так, что глаза ей хочется выколоть), выставляет её за дверь, прям в ночнушке и тапочках. Перед носом у неё хлопает, орёт, чтобы проваливала.
– Вали давай, вали отсюда, мразь! Не пущу! Сука! Проблядь ебанутая! Вали, а то убью тебя нахуй, поняла?! И ничё мне за это не будет, Нинок.

За дверью тихо совсем. Неужели ушла? Петя стоит еще несколько минут, тяжело дыша, руки в кулаки сжимая. На улице холодно, замерзнет. Ну и пусть мерзнет, сама виновата, так ей и надо, дуре этой.

Петя из-за противного гула в ушах даже не сразу понимает, что из детской плач несется. Танюшка, в кровати встав (недавно только научилась), заливается истошно, вцепившись маленькими ручками в деревянные прутья. Мобиль с овечками над ней гоняет по кругу, но колыбельную не слышно за её криками. Петя на руки её берет, костюмчик мокрый весь от слёз, голова с редкими волосиками вспотела.

– Ну чё ты, Тань, - хрипло, надломленно, руки ходуном ходят, челюсть трясется. – Чё ты там? Памперс тебе менять или чё? Жрать? Спать? Да хули орёшь-то… Как же заебали вы обе.

Танька вроде тише плакать начинает, прислушивается к звуку его голоса. Хмурится и смотрит внимательно, ручками вцепившись в его водолазку. Так крепко держит всегда, как пиявка, не отлепишь от себя.

– Ладно, – бодро говорит Петя. – Пошли посмотрим, чё мать твоя тебе оставила. О! Гляди, Танюха, хавчик!

Он быстро цепляет бутылочку с молоком из подогревателя, Таньке передавая, и она блаженно присасывается, наконец, замолчав.

– Ну вот, Танюшка, и жизнь наша налаживается потихоньку, да? Пей, пей! И папке тоже надо немного принять для чистой кармы…

Петя, усадив дочку в детский стульчик на кухне, раскручивает крышку на початой бутылке виски, пьет прямо из горла. Обжигает, горячим по телу растекается, в голову бьет. Так лучше уже, ему даже улыбаться хочется. Музыку негромко подрубает на стереосистеме, с Таней рядом садится, раскладывает дорожки на её столике. Танька любопытная, тянется сразу, пальчиком немного смазывает. Петя руку её убирает, щекочет.

– Так, ай-яй, не тронь! Это моё! Щас я как вдохну и сразу добрый стану, поиграем, да? Полетаем, как космонавты, м?

Таня заливисто смеется, хватая его за волосы, когда Петя наклоняется, чтобы снюхать порошок.

***

– Петя, я развестись хочу, – говорит Нина, вещи свои в чемодан укладывая. Для Танюхи она уже всё сложила, сумка стоит в прихожке у двери. Вешалками гремит, с кухни супом пахнет, по телевизору “Давай поженимся”, сидят там хабалки эти, рассуждают, кто кому хорошей парой будет. Петя телевизор этот ненавидит уже. Сама Танюха у Петиных родителей гостит уже третий день, пока они здесь с Ниной отношения выясняют. У Пети скула поцарапана, у Нины фингал под глазом наливается, сходить наверное долго будет. – Ты понимаешь ведь, что не может так больше продолжаться? Ты нас убьешь рано или поздно…

Какая ложь мерзкая. Это Нина всё убивает, до чего касается. Петю вот убила любовью своей идиотской, семейной жизнью этой никому ненужной. Хрен ли он женился на ней вообще? Он же терпеть её не может, отвратительна ему во всём. Но он всё равно упрямится, потому что по-другому не может уже. Он ей не даст где-то на стороне с ебырем новым жизнь строить, не позволит. И чтобы Танюха мужика чужого папой называла – хер им с маслом, а не развод. Пусть мучается так же, как Петя.

– Я тебе, Нинок, развод не дам. И, если нужно будет, Танюху у тебя отсужу. Ты же знаешь, у меня связи, и я до конца пойду, ни перед чем не остановлюсь. Ты кто такая-то вообще? Дерьмо собачье на асфальте размазанное и то больше прав имеет. Так что давай, давай, вещи выгружай обратно. И телевизор этот выруби, башка уже раскалывается.

Нина на кровать садится, кофту свою к лицу прижимает, рыдает в неё глухо. Да когда это закончится? Чего ей спокойно не живется? Почему нельзя нормальной быть, как другие: легла, ноги раздвинула, тепла и ласки дала, покормила, ребенка убрала из поля зрения. Зачем выяснения все эти, зачем отповеди про образ жизни и наркотики. В общем-то ведь за что боролась, на то и напоролась. Хотела же с Петей долго и счастливо. Вот и будут теперь. Долго уж точно, это он ей гарантировать может.

– Нинок, ну не реви ты, – садится рядом, в шею носом утыкается. Она вздрагивает хуже, чем от удара, отодвинутся от него хочет, но Петя не дает. Поперек талии её хватает, к себе прижимая. – Ну кому ты нужна, кроме меня? С прицепом-то этим? Ты же не умеешь нихуя. Как кормить её будешь? А я тебе обещаю, что от меня ни копейки не получишь, если уйдешь вместе с Танюхой. И я уж позабочусь о том,чтобы все мужики от тебя как от холеры бежали. Ты потому что, Нинок, холера и есть натуральная.

– Пусти, – просит тихо, через всхлипы. – В туалет надо.

– Иди, – Петя её в спину пихает грубо, так что она чуть не валится на кровать. Сам встает, за сигареты хватаясь. – В порядок себя приведи, дерьмо это на лице замажь чем-нибудь. И если ещё раз руку на меня поднимешь, с лестницы спущу. Ты, Нинок, знаешь, что я слов на ветер не бросаю. Знаешь же? Ну вот и хорошо. Давай, жопу подняла и пошла отсюда! И сумки разбери обратно, поняла?

***

– Недооценил ты свою прошмандовку, – говорит отец, Петю за шкирку вздергивая. Петя на ногах не стоит почти, да и языком с трудом ворочает. Сколько там в нём белого, он не помнит уже. Тошнит, улица заснеженная крутится каруселью перед ним, земля плывет под ногами, невозможно. – Думал, у неё духу не хватит, а она смогла.

– Чё ты мелешь, бать? Кому там чё хватило?

Отец его на заднее своей огромной тачки запихивает, как котенка немощного, дверью хлопает. Сам на переднее садится, строго поглядев на шофера, и тот, всё поняв, выметается с реактивной скоростью. В салоне дорогим парфюмом пахнет, радио тихо джазом каким-то заливается. Приятно, хорошо. Пете блевануть бы сначала, а потом вот тут и спать улечься, потому что сознание плывет, и он с трудом в нём удерживается. Будто на волнах качается, а вода сверху внахлест, в рот и уши заливается, но он под нее пока не уходит, дрейфует просто.

– А то, что вскрылась твоя Нина, понял? Довёл ты её, придурок! Как жить с таким будешь? Она мне не нравилась никогда, конечно, но Танюшка теперь без матери осталась и с отцом-уебком. И ты, тварь, не думай даже, что я тебе её оставлю. Ляжешь у меня в больницу, а Таню мы с матерью у тебя отсудим, потому что тебе, щенку тупому, ничего доверить нельзя.

Осознанием не сразу накрывает, еще несколько минут Петя просто скалится, усмешка кривая на губах застыла, словно вплавилась в них. Мышцы даже ещё не расслабились, а до него постепенно доходит. Нина.

– Блять…

Хорошо, что он сидит, иначе упал бы. Она что сделала? Ладони холодеют, к горлу подкатывает, и его выворачивает прям в машине. Отец матерится, говорит ему-что. Но Петя не слышит, уплывает всё-таки, под воду его затягивает, к ебени матери куда-то. Там Нины улыбка, искренняя, детская… Такой он её встретил: воздушной, смешливой, легкой на подъем. Божество натуральное, нимфа лесная, воплощение нежности. А теперь нет её? Из-за Пети? Да разве он виноват? Она же сама, сама с ним хотела, не отставала никак. Цеплялась так же крепко, как Танюха ручками своими. А он её на дно за собой утянул, получается. Петя в голос смеется, весь в собственной блевотине, пока отец брезгливо его по щекам хлещет.

***

Волокиты, конечно, много, но Петя после рехаба злой и решительно настроенный. Танюху он отцу не отдаст. Не ему только. Поэтому живёт от экспертизы до экспертизы, ссыт в баночку стабильно, в лабораторию уже как на работу ходит и не выебывается. Докторам улыбается лучезарно. Нужен же смысл какой-то, так вот он отцу назло этот смысл нашел и просто так сдаваться не собирается. Петя, конечно, не подарок, но Юрия Хазина он тоже хорошо знает и все его методы воспитания. Не бывать этому. Нужно будет если, найдет Танюхе другую семью, нормальную.

– Петь, да не нужно ничего этого, – плачет мать. – Живи спокойно, работай, а я смотреть за ней буду. Зачем делёжка эта? Ребенок ведь ни в чем не виноват, и в ваших с отцом разборках особенно. Малышке итак тяжело без матери.

– Нихуя, мать. Она моя, не ваша. Моя и Нинкина.

– Да какой из тебя отец…

– А из него какой, лучше что ли? Да я ей найду мамашу, если надо будет, хорошую. Чё, мало их что ли? Молодую, не старушенцию, которая через год-другой отъедет всё равно…

Она вздрагивает как от пощечины, и лицо её красивое сморщивается будто всё, краски на нём в одну секунду блекнут. Но Пете не жалко её, ему вообще никого сейчас не жалко. Он сигареты и ключи со стола цепляет, уходит, громко дверью хлопнув.

Нянька Танюху уложила уже, сидит на кухне, телек смотрит, сериал какой-то.

– Ну как, нормально всё? – Петя воды себе из кулера наливает, пьет жадно.

– Да, Пётр Юрьевич, она прелесть у вас, очень спокойная девочка, – улыбается Машка.

Студентка она ещё, мать больная дома. Подрабатывает, чтобы за учебу платить, потому что материного пособия не хватает ни на что почти. Что там государство даёт? Мизер. Петя руки ей под блузку запускает, и она отнекивается мягко, но всё равно под его прикосновениями сдается. Он чистый и трезвый абсолютно, когда её прямо на кухонном столе раскладывает.

Часть 2

– Ну чё, Юрич, давай уже!
– Иду, иду…

Он стоит перед ларьком, потроша карманы в поисках хоть какой-то мелочевки, чтобы купить сигареты, потому что как всегда забыл бумажник в машине, а до неё идти минут пять. Такая перспектива совсем не радует, ветер злобно лупит в щеки, и вообще, судя по обложенному черными тучами низко висящему небо, скоро ливанет. Ему ещё отчеты строчить эти блядские, а дома Танюха с температурой и соплями лежит. Сходили, называется, на детскую площадку в ТРЦ на выходных. Лучше бы дальше дома сидели: Петя с пивом перед телеком, а Танюха с нянькой своей очередной. А на площадке этой орут все так, что уши закладывает, мамаши вокруг тошнотворные сопли своим отпрыскам утирают и водичкой поят, стоя у бортиков. И тётки эти, работницы, которые следить должны за детьми, ни черта за ними не смотрят, это Петя уже после пары таких походов понял, когда Танюху с шишкой на башке забрал. Они ему говорили, конечно, что младше трёх лет оставлять без родителей нельзя, но Петя договариваться умеет. Раз уж согласились, то смотреть надо, а не в телефоне свои тик-токи сраные смотреть. И где только удариться умудрилась, бедовая, там же всё мягкое и безопасное, это постараться надо, чтобы хоть один угол найти. Но Танюха старательная зараза. И любознательная: лезет везде, где можно и нельзя, Петя с ней долго наедине не может, голова кругом и злость прогорклая больная поперек горла становится. На Нину, которая кинула их вот так, ещё и из табельного его себе в рот выстрелила, которое Петя дома по запарке в тот день оставил. Комнату потом долго оттирали, но Пете до сих пор мерещится, когда туда заходит, что там кровь повсюду, поэтому он спит на диване в гостиной, в спальню ходит только к шкафу за одеждой. Сколько волокиты было, его даже к делу привлекли, хоть там и алиби железное. Он же тогда в клубе у целой толпы на виду отвисал, пока Юрий Андреевич туда не ввалился, бешено расталкивая всех на своём пути и Петю из клубка потных тел выцепляя.

В отделении он за своим компом чуть не вырубается от усталости, тупо глядя в строчки на мониторе. У Танюхи всю ночь температура была, он только под утро додумался скорую вызвать, до этого на жаропонижающее надеялся, не зря же самое дорогое из рекламы купил. Танька вялая такая, противная, хныкала постоянно и на руки просилась, и Петя таскал её на себе, рассказывая всё подряд: бородатые анекдоты, случаи из жизни, сплетни, которые в отделении у них ходят. Машка говорила, что надо ей книги читать, даже денег просила, чтобы купить что-то, если Петя сам не может выбрать. Ему так похуй было, он просто на автомате ей денег давал, сверху даже накидывал за то, что с ним трахалась, потому что с таким образом жизни снимать телок стало проблематично, а любви и ласки хотелось. Особенно теперь, когда он изо всех сил старался не торчать. Если сорвется – опять пойдет тема с лишением родительских прав, отец бдит, только и ждёт, когда Петя снова оступится. Но Петя на хую вертел его бдительность, тут он Юрия Андреевича переиграет как пить дать, пусть они с матерью не надеются даже. Маша и в самом деле детских книжек накупила, стоят теперь светят цветастыми обложками на полке рядом с Нинкиной библиотекой умной высокодуховной литературы, которую Петя каждый раз хочет выбросить, но забывает. У всех в этой квартире свои книжки есть, кроме Пети. У него разве только опус Хантера Томпсона, задвинутый куда-то в самую глубину полок, и он не дочитал его даже до конца, а вот кино по мотивам смотрел с Гошей один раз, смешно было.

Врачи скорой Танюхе литичку поставили и уехали, прописав лечение. В квартире наконец-то воцарилась благостная тишина, потому что Таня вырубилась. Громко часы тикали, во дворе у какого-то уебка то и дело сигнализация на тачке срабатывала, разрывая предрассветный морок, и Петя до рассвета сидел на кухне, гоняя какие-то случайные треки на телефоне и неторопливо раскуривая косяк. Когда первые солнечные лучи через занавеску заглянули стыдливо, лизнув золотом его помятую рожу, Петя, доев батончик и смяв этикетку, двинул в душ. Танька, конечно, проснулась, пока он лицо теплым струям подставлял, разоралась. Это всегда так получалось, Петя уже заебался мокрым выскакивать, поэтому стоял просто, обреченно домываясь и слушая, как она плачет и зовет его сквозь шум воды. Потом уже вышел, на руки взял, и она утихла, обхватив его за шею ручками своими и пачкая соплями.

Катя, новая нянька, пришла к семи, когда Петя уже сам Танюхе оставшуюся со вчера манную кашу разогрел и скормил. Она спокойно строила башню из кубиков, сидя на ковре перед телевизором, Петя ей какие-то мультики фоном поставил, чтобы залипала и его не отвлекала от кофе и прокручивания лент соцсетей в телефоне. Конечно, жалко, что Маша уволилась, Петя к ней привык, и она симпатичная была. Невысокая, стройная, с милым личиком и приятным тихим голосом. А Катя для Пети крупновата, не слишком-то ухоженная и в целом жгучего желания не вызывает. Но на безрыбье. С Танюхой нужно было кого-то оставлять, и Петя остановился на первой же более менее подходящей кандидатуре, тут не до выебонов.

– Паш, по братски, проверь отчёт, а то уже ум за разум. У Таньки температура опять, а Кате валить нужно куда-то срочно, задержаться не может сегодня.

Петя зевает в кулак так сильно, что у него хрустит челюсть, скребет пятерней по шее, глаза натурально слипаются. За окном ливень колотит по крыше управления, погода шепчет: прибухнуть, накрыться одеялом с головой и спать примерно следующие десять лет. Паша смотрит на него с искренней жалостью, по плечу хлопает:

– Иди кофе бахни и собирайся домой, я проверю пока.

– Спасибо, мужик, люблю тебя.

– Ой, только вот давай без громких слов.

Петя смеется и, прихрамывая, идёт к кофе-машине. Ногу подвернул на рейде, оступился на каких-то хитровыебанных ступеньках в клубе. Теперь нога неприятно ноет и наступать на неё больно. Он быстро подписывает и сдает отчеты, прощается с Пашей и выходит под дождь, прикрывая голову курткой, бежит к машине. По пути в магазин заезжает, чтобы затариться по Катиному списку. Немного подумав, покупает Танюхе розового плюшевого медведя и какую-то первую попавшуюся книжку, не глядя даже, для какого она возраста. Кассирша на него смотрит с умилением. Думает, наверное, что он образцовый папаша.

– Быстрее можно? – просит устало. – Тороплюсь.

Дома Катю провожает. Хорошо, что Танюха уже накормлена и лекарствами её напоили, температура спадает потихоньку. Сидит за столиком детским, сосредоточенно калякает цветными карандашами на листке бумаги, пока Петя ужинает захваченными в Маке по пути бургером и жареной картошкой, залипая в новое интервью Дудя с каким-то засратым рэпером. Танюха подходит, на колени к нему лезет, вспотевшая – значит, упала температура. Чё там Катя говорила, влажное переодеть надо. Но Танюха так удобно устроилась и внимательно слушает, что там это щегол затирает на экране мобильного, с абсолютно серьезным лицом, что Петя тоже сидит и не рыпается. Ничего не будет, тепло же у них, успеют ещё одёжку сменить. Перед укладыванием и сделают как раз.

– Дядя, – тыкает Танька в рэпера. – Папа тоже дядя.

– Ну ты, Танюха, интеллектуал, конечно, – улыбается Петя. – Тебе спать-то не пора?

Таня головой смешно мотает. Волосы у нее уже отросли немного, Катя ей два хвостика накрутила, натурально как рожки у маленького дьявола. Она теплая и мягкая, сидит на нем очень тихая, так что он в это тепло проваливается, продолжая бездумно интервью смотреть. А когда заканчивается оно, Петя даже не сразу понимает, что Танюха у него на руках заснула, привалившись к груди и забавно пуская на домашнюю футболку слюни. Маленькая такая, но все равно уже здорово вымахавшая за эти два года. Куда время-то улетело? Петя сам не понял.

– Вот, – говорит Петя, скорее, самому себе, чем сопящей на нем дочке. – Как нам с тобой жить-то, Танюх? Чё дальше делать будем? Я, блин, без понятия. Ну ты хоть спи сегодня ночью, ладно? Боюсь, даже если орать будешь, я не встану, мне пиздец как вырубиться нужно.

Осторожно ее в детскую несёт, в кроватку укладывает, накрывает одеялом и кладет под бок нового розового медведя. Танька очень на Нину похожа, конечно. От этого Петю каждый раз переебывает, потому что часто, глядя на неё, получается думать только о том, как он Нинку за дверь выставлял, тумаки больные обидные отвешивал и орал на неё. Может, нужно было послушать её и развестись. Но теперь уже поздно, Нина в могиле гниет. А Петя вот так, вроде живой ходит, делает что-то и говорит, а всё равно тоже гниет, заживо.

Он, не раздевшись даже, падает на диван в гостиной и тут же забывается тяжёлым душным сном, подложив ладони под щеку и подтянув колени к груди. Ему снится Нина, лицо которой залито липкой вязкой кровью. Она тянет к нему худые руки и плачет, пока Петя стоит перед ней на коленях, но не может ничего ей сказать, а слабое разбитое "Прости" застревает где-то между глоткой и солнечным сплетением и раздирает всё внутри на кровавые ошмётки.

Может, не так уж и хорошо, что Танюха и правда спит всю ночь, не просыпаясь.

***

– Пётр Юрич, я там вам вчера сменку положила в пакетик, Танюшка кашу на себя опрокинула. Вы чистое принесли?

Вот это она задвинула. Он вчера только макароны с сыром себе и Танюхе сварил, чувствуя себя Гордоном Рамзи, искупал её и вырубились оба жутко усталые под вечерние “Новости” по телеку (“Пап, а война будет?” – “Чё? Не будет!” – “А почему тогда танки постоянно показывают?” – “Танюх, чё ты докопалась, ну показывают и показывают!”). Что там в сумке осталось, наспех ему сунутое, он даже не смотрел. Где-то он явно свернул не туда, потому что жизнь из погони за кайфом превратилась в погоню за сном, когда встаешь утром и уже мечтаешь о том, как вечером заползешь в кровать.

– Тамара Григорьевна, забыл. Ну чё там, пусть ходит уже в чем пришла.

– Да запачкает ведь, платьице такое хорошее, а у нас лепка сегодня…

– Да хуй с ним с платьем, дома их полный шкаф… Танюх, ну отлепись по братски!

Петя пытается отодрать от себя виснущую на его руке Таню, а она вцепилась в пальто и не пускает, плачет. Каждый раз одно и то же: вроде нравится ей в садике этом, но запихнуть утром так сложно, что Петя потом еще долго сидит в машине с квадратной головой. Воспитательница стоит рядом, смотрит на трогательную сцену прощания с натренированным покерфейсом.

– Папуль, я с Катей хочу.

– Да Катя твоя на нормальную работу устроилась, балда, сколько повторять можно?

– Пётр Юрич, с детьми разве так…

– Ой, Тамарочка вы моя Григорьевна, погодите минутку.

Он на корточки перед Таней опускается, потому что Паша на работе ему весь мозг выел о том, что именно так с детьми нужно разговаривать – до их уровня снизойдя. У Пашки двое уже, близнецы, так что в воспитании шарит, в отличии от Пети. Танюха зареванная, красная, шапка на лоб сползла.

– Слышь, давай договариваться. Ты иди щас с Тамарой Григорьевной, кашу свою ешь, фигурку мне слепи какую-нибудь красивую, а вечером мы с тобой… – на ухо ей шепчет, потому что перед воспитательницей такое говорить нельзя, один раз уже спалились и выслушали лекцию о здоровом сбалансированном питании, – в Мак заедем, я тебе картохи твоей любимой возьму, и бургер.

– И мороженое? – мгновенно успокаивается Танюха, глазами на него хлопает.

Вот жопа хитрая.

– И мороженое. Ну всё, иди уже, я опаздываю.

Целует его в щеку, улыбается. Уходит, держась за руку воспитательницы. Петя выпрямляется, сразу в телефон залипает. Там уже пропущенных тьма от мужиков, сегодня собрание какое-то с высшим руководством намечается, Петя при параде, в костюме. Хорошо Танюха сопли свои об него не обтерла, как это обычно случается.

– Паш, чё?

– Юрич, ты документы мне оставил?

Петя сигареты из кармана куртки выуживает, стоя возле своей машины. Холодно, хочется в теплый салон поскорее залезть, но в машине он уже давно не курит. И детское кресло на заднем красноречиво напоминает, почему. А ещё жираф на приборной. Убрать надо. Танюха требует, чтобы когда они едут, жираф там сидел, но Петя его всегда потом убирает с глаз долой, потому что вымогает улыбка его ебанутая.

– У меня в столе, второй ящик, там папка белая такая.

– Спасибо, что не забыл.

– Спасибо в карман не положишь и на хлеб не намажешь, – изрекает Петя, затягиваясь. Мимо проходит чья-то мамаша, здороваясь. Он кивает и улыбается криво. – Я скоро буду, только до врача доеду, там какая-то тема с анализами моими, надо вникнуть.

– Не опаздывай, тут все на ушах стоят.

– Не ссы.

В уютной приемной частной клинике Петя ждёт, пока автомат нацедит кофе в крохотный стаканчик. Дерьмо, конечно, первостатейное, но Пете нужно хоть немного взбодриться, а в кофейню за нормальным заехать он уже не успевал. Врач улыбается, когда Петя заходит, жестом приглашает сесть. После короткой беседы о погоде и природе, начинается трэш, а Петя ещё даже кофе свой не допил.

– В смысле? А вылечить никак?

– Мы, конечно, будем проводить лечение, но я вам почти с полной уверенностью могу сказать, что оно крайне редко бывает эффективным. Простите.

Он ещё что-то Пете затирает, и Петя правда старается вникнуть, понять, серьёзно так головой качает. А у самого земля будто из-под ног уходит, стены напирать начинают. Да ему всего ничего, немного за тридцать, куда помирать-то? Он же чистый сидит, ничего крепче травы не употребляет, да и не бухает почти, столько времени. Информация кажется шуткой, вроде как рассмеется сейчас врач и скажет: вас снимают скрытой камерой. И Петя тоже засмеется с облегчением. Нет, когда в рехабах лежал, когда передозы, там всё ясно, там откинуться не так жалко, потому что сам виноват. А сейчас чего? Живёт же как-то, и Танюху в сад хороший устроил, частный. И на работе нормально всё. С отцом и матерью не общается почти, они не лезут. Потрахивает иногда кого-то на стороне, а в целом существует тихой мирной жизнью образцового отца-одиночки. Даже в клубе не по долгу службы не помнит, когда в последний раз был, потому что работа и время, которое нужно с Таней проводить, все силы высасывают.

Собрание как в бреду проходит: Петя жмёт руки, обнимается с какими-то пузатыми начальниками, дежурно улыбается, выслушивает похвалу в свой адрес. Что вот, мол, как отдел хорошо при нём работает, какие показатели у них. Он движения совершает, слова изо рта своего выталкивает, но всё происходит на автомате, как у робота. Моментами кажется, что утренний разговор у врача – это сон просто, померещилось ему, показалось. И спокойный такой, как удав. Резьбу только в курилке срывает, когда они с Пашей, всех проводив, идут туда вдвоем. Петя трясущимися руками от Пашиной зажигалки прикуривает. Ему в костюме тесно, хочется всю одежду с себя содрать. Хочется головой в стену, чтобы тряхануло и попустило немного. Паша его движения считывает, помогает пиджак снять, глядит обеспокоенно.

– Юрич, ты чего поплыл? Ты вмазался что ли, дурак? Эй!

Петя к стене приваливается, тянет сигарету, словно в этом только сейчас смысл всей его жизни заключается: скурить как можно скорее. Вдруг поможет, болезнь эту сраную из него выкурит, и не будет ничего? Паша ответа от него ждет какого-то, но Петя из себя выдавить не может ни слова. Только моргает часто, носом шмыгает. Пиздец, глаза щиплет, неужели рыдать собрался тут как тряпка. Нихуя. Собрались, подтянулись, улыбнулись. Всё нормально будет. Всё.

Вечером в Маке Танюха сидит счастливая, лицо мороженым перемазано. Платье всё-таки испачкала на лепке своей, теперь только выкидывать, но Петя ни слова ей не говорит. Ему кусок в горло не лезет, всё, что заказал стоит перед ним нетронутое. Танька картошку свою уже съела, у него тащит. Картошка с мороженым – это, конечно, мощно. Мысли в голове бродят, как зомби полуразложившиеся. Если он умрёт, то, получается, Танюха по любому с отцом и матерью останется? Такой конец у этой сказочки? Петя вдруг, холодея, представляет, как Танюха с малолетства всю жизнь будет слушать, какой её покойный отец был мудак. Как он, сволочь такая, жизнь её матери погубил, и ей, и бабке с дедом заодно. Что он гангрена словно, и они все обречены теперь вместе страдать из-за его ошибок тупых. Видит ясно, как Танюха постоянно пытается им доказать, что она не такая, как отец. Что она лучше, что достойна хорошей жизни, что другая. Как она в сто кружков ходит и до нервного срыва до золотой медали на износ работает. Как на всех соревнованиях первая, как кучи пацанов за ней ходят, красавицей, и все учителя нарадоваться не могут, а она всё равно в комнате своей плачет, потому что дед сказал снова, что она выродок шалавы и наркомана. На всю жизнь клеймо, и никто никогда ей забыть об этом не даст.

– Пап, я писить хочу.

Он головой трясет. Ладони вспотели, во рту сухо. Ладошку её в свою руку берет, куртки их цепляет, ведет в туалет. Как всегда секундная заминка, куда с ней зайти, потому что она сама снова на этом взрослом толчке себе трусы обоссыт, и Петя помочь должен. Заходят в мужской. Хорошо, что там нет никого, и они спокойно могут свои дела сделать, без лишних вопросов и странных взглядов.

Дома уже, пока Танюха в мультики свои втыкает, Петя достает заначку с антресолей. Долго она там лежала, и титанических усилий стоило о ней не вспоминать даже в самые сложные моменты. Сколько лет, сколько зим. Первый вдох, глаза прикрыть, и под веками словно метель кружит, унося его далеко далеко. Теперь похуй, всё равно сдохнет. Танька его зовёт серию переключить, и он перебирает ногами послушно, идёт к ней, чувствуя, как кровь разгоняется от порошка.

 

Часть 3

Олег улыбается, когда Игорь тормозит перед витриной зоомагазина. Вечер выдался погожий, небо чистое, и хоть он устал, как сволочь, прогуляться вот так с Олегом всегда приятно. Они просто рядом идут, немного плечами касаясь друг друга, и Олег рассказывает, что днём делал, куда ходил, что видел. Сегодня вот поздно встал, с Серегой встретился, машину в мойку свозил, ужин приготовил. И Игоря с работы встретил, чтобы немного пройтись.

– Лазанья – это типа запеканка?
– Типа увидишь, когда домой придем.
– Да просто названия всегда такие, как из фильмов этих американских, а можно перевод?

Олег смеется, снимает с Игоря кепку и, взъерошив ему волосы на макушке, нахлобучивает обратно.

Игорь в ответ своим делится, заставляя Олега то и дело прыскать со смеху: подполковника ему дали совсем недавно, и пока Игорь обживается в новой роли, курьёзы и конфузы с ним происходят буквально на каждом шагу.

За стеклом витрины – коробка с щенками. Мохнатые комки, не разберешь, что за порода, переваливаются друг через друга, тявкают. Игорь на них во все глаза смотрит, а Олег – на Грома только. Как тот мягко улыбается, разглядывая щенков, и сразу будто лет на пять молодеет. Олег давно заметил, что Игорь живность всякую любит, и про Мухтара своего с таким теплом всегда рассказывает. Федор Иваныч тоже Олегу на какой-то недавней посиделке у четы Прокопенко как на духу выдал: Игорек постоянно зверушек разных домой таскал в детстве. То котенка без хвоста, то пса с диким затравленным взглядом и перебитой лапой. Всех выхаживал, устраивал потом в хорошие руки. Не мог мимо слабых и раненых просто так пройти. Когда в деревню гостить к бабке ездил, даже медвежонка, угодившего в капкан, в лесу нашел и помощь привел.

Олег осторожно спрашивает:

– Хочешь возьмем?

Пауза.

– Кого?

– Собаку. Я всё равно почти всегда дома.

– Правда?

И вроде Игорь мужик под два метра, суровый мент, подполковник вот уже, а всё равно как маленький на Олега смотрит с неподдельным восхищением. Улыбается, светится аж.

– Ну, да, – смущается от такой пылкой реакции Олег. – Ну, хочешь, не здесь, можем и в приюте.

– А тебе не сложно? С ним ведь гулять и всё такое.

– Не сложно, Игорь, я же сам предлагаю.

– Хорошо. На выходных тогда может? Я у Юльки спрошу, она вроде в какой-то приют постоянно волонтером ездит.

– Спроси.

У Игоря с бывшими никогда вот этого взаимопонимания насчет любви к животным не было. Сашка собак не любила и от Мухтара шарахалась, потому что её в детстве дворовой пёс цапнул: сорок уколов в живот и прочие неприятные последствия. Другие тоже не горели особо, ну может были кошатницы какие, но там очень недолгие отношения, даже речь о совместных питомцах не заходила. Да и образ жизни у Игоря не располагал, конечно. Но с Олегом по-другому, с ним во многом легко сразу, буквально нескольких простых слов и взглядов хватает, чтобы друг друга понять. Игорь к этому до сих пор привыкает, но ведет его сильно: ни с кем никогда такого не было.

Сейчас даже странно вспоминать, как долго они вокруг да около ходили, и сколько Игорь с собой боролся, прежде чем довериться окончательно. Как он у Олега под дверью стоял, думая, ну, может, пошло оно всё. Как к Серёге ревновал, потому что они с детства вместе и так переглядываются, и без слов понимают, и Олег с таким теплом о нём всегда, а Игорю до пылающих ушей и сжатых кулаков завидно было. Уже потом, очень стараясь не смеяться, Олег ему подробно объяснил, какие у них с Сережей отношения.

Игорь до сих пор помнит, как Олег в первый раз его в машине зажал. Металлика фоном на магнитоле, они до этого ехали и подпевали тихо, а когда во дворе игоревого дома припарковались, Олег потянулся с водительского, ладони свои теплые ему на скулы положил, посмотрел серьёзно. Вроде как говоря, что всё, что хватит, им не по пятнадцать давно. Олег умел вот так: одним взглядом многое сказать. Или Игорь слишком хорошо его читать научился. Губы сухие, горячие, пальцы на щеках, лицо его удерживают, словно не давая снова в самоедство провалиться. У Игоря голова кружится, старина Хетфилд душевно задвигает свои прописные истины, Хэммит соло пилит, Олег его целует, требовательно и настойчиво. И Игорь расслабляется наконец, впервые за долгое время, как гора с плеч, сразу хорошо так и легко, и ни о чем больше не нужно беспокоиться. Лицо держать не нужно, быть тем, кем он не является на самом деле – тоже. Игорь ещё раньше знал, что пропал, но в тот момент совсем ясно это понял. Олег его долго целовал, по волосам гладил, Игорь в ответ прижимался, думая, как хорошо, что в машине стекла тонированные. Потом вывалились лохматые и помятые, аккурат к конгрессу старушек на лавочке у подъезда. Игорь себя школьником почувствовал, но Олег так невозмутимо со всеми поздоровался и справился о давлении, последних сплетнях и спокойно выслушал довольные наперебой ответы, что Игорь понял: это полная капитуляция, даже если кто слухи про них начнет распускать, бабульки сразу всех на место поставят за Волкова. Да Игорь и сам готов, чего уж там.

Кого в приюте взять у Игоря сомнений не возникает. Он только спрашивает у Олега: “Можно?”, и тот кивает, мягко улыбаясь. Юля, которая с ними за компанию поехала, пса какого-то огромного лохматого тискает, сюсюкает с ним, как с дитем малым. А Игорь щенка на руки берет. Рыжий, смешной, нелепый, уши торчком. Он Игорю чихает в лицо.

– У него глаз только больной, левый. Вчера только подобрали, подлечить не успели, – говорит кто-то из дежурных.

Шерсть грязная, комками, ребра как ксилофон, пересчитать можно. Бок опаленный, будто жег кто-то, но пёс очень дружелюбный, сразу как-то к Игорю ластится, пальцы ему лижет. Игорь смеется.

– Подлечим, – говорит. – Откормим. Всё нормально будет. Да, Персик?

– Персик? – Олег щелкает зажигалкой, прикуривая. Щурится на Игоря с улыбкой.

– А ему подходит! – встревает Юля. – А мужикам своим можете говорить, что он Перс. Чтобы побрутальнее.

– Хорошо, что не барс, – хмыкает Олег. – Ну, Персик, привет. Поехали домой, значит?

Персик тявкает, когда Олег его за ухом чешет.

– Да он блохастый. Игорь, где там у нас зоомагазин поблизости? И ветеринарки адрес у Юли возьми.

Хорошо, что есть Олег, потому что Игорю иногда до ужаса надоедает всё решать. Дома решает Олег. У Игоря каждый раз колени слабеют от этого осознания, но он никому об такое не скажет. Волкову – тем более.

Переноска стоит пустая на заднем. Игорь Персика на коленях везет, уложив поверх своей куртки, а тот и спит уже. Вечером отмытый, обработанный всеми средствами и накормленный вкусной домашней едой Персик будет с лаем носиться по квартире под дикий смех Игоря, а Олег будет цитировать Довлатова:

– Царь в ужасе кричит - что я наделал?! Зачем основал этот блядский город?!

***

На экране огромного телевизора “Рок-н-ролльщик” Гая Ричи. Танюха смотрит с огромным увлечением, это вообще её любимый фильм. Перед ней огромная упаковка мармелада, и она периодически шуршит ею оглушительно на всю комнату, вылавливая из кучи разноцветных зверей своих любимых мишек. Петя постоянно предлагает купить пакет, где одни только мишки, но Танюха упорно не соглашается: так не интересно. Вот и доедает Петя за ней динозавров, лягушек и червяков, тихо матерясь.

– Только в садике не говори, – просит Петя, когда она снова просит включить фильм.

Раз в третий наверное уже пересматривает. Удивительный для пятилетки вкус. Петя очень надеется, что она не начнет цитатами оттуда разговаривать, потому что это будет кабздец.

Он собирается, надевает рубашку и джинсы, слышит, как Джонни толкает свою проникновенную речь про сигареты. Петя слушает вполуха, хотя сам смотрел столько раз, и с Танюхой в том числе, что уже почти выучил наизусть.

Всё, что тебе нужно знать о жизни в этих четырех картонных стенках. Заметь, что одна сторона твоей личности соблазнилась иллюзорным величием: здоровой золотистой пачкой с королевским гербом — привлекательный намек на гламур и богатство. Нам тонко намекают, что сигареты наши верные и благородные друзья, а это неправда. Другая часть твоей личности привлекает внимание к обратной стороне вопроса: там жирным текстом, черным по белому, написано, что эти опрятные маленькие «солдатики смерти» на самом деле хотят тебя убить… И это — правда. О, этот соблазнительный зов смерти. Как можно противиться её сладкому шепоту. Сладкое всегда становится горьким, а все горькое станет когда-нибудь сладким. Вот почему мы с тобой любим наркотики и вот почему, Пит, я не могу вернуть картину обратно. А теперь, пожалуйста, передай зажигалку.

У них выходной, а значит в планах – знакомство с очередной семьей. У Пети нет времени предварительно встречаться с кем-то, поэтому на каждую встречу он едет вместе с Таней. Она не понимает пока, почему они каждые выходные ездят по незнакомцам, и почему чужие тёти и дяди смотрят на неё и папу с сочувствием, гладят её по голове, разрешают осматривать дом, всё трогать, угощают сладостями, разговаривают слишком ласково и вообще ведут себя странно. Пете не хватает духу сказать, что он ищет для неё семью, с которой Таня будет жить, когда его не станет. Нужно будет, наверное, признаться в какой-то момент. Тем более, что Танюха уже замечает, как он морщится от боли, жрёт таблетки горстями. Слышит, наверное, как его выворачивает над толчком по ночам. Чувствует что-то, потому что когда Петя прямиком из клиники после процедур едет в детский сад, чтобы её забрать, Танюха слишком крепко его обнимает и даже гладит по небритым колючим щекам ладошками, целует в нос и говорит:

– Поехали скорей домой.

– Давай. Ты поужинала? Могу омлет забабахать по-быстрому.

– Поужинала, – очень серьёзно отвечает Танюха. – Голубцы не люблю, но поела.

Петя не знает, как ей сказать. Отцу и матери со временем сообщил (было много стонов и попыток договориться, но Петя все их отбрил), Паше вот недавно признался. Но Танюха. Она же маленькая совсем. Как ей такое сказать? Тем более сейчас, когда у них жизнь более менее наладилась. Петя, по крайней мере, очень старается, чтобы у Тани о нем напоследок нормальные впечатления остались. В силу возможностей. Употребляет, конечно, но в меру. Бывает всё равно закидывает её к матери на пару дней, чтобы отвиснуть, потому что невозможно без этого продолжать жить как ни в чем не бывало. Невозможно постоянно думать о том, что умрёшь. В любой момент. И загадать не можешь на год-два вперед, потому что счёт идёт на месяцы. Петя быстро нюхает, закрывшись в туалете, а потом в прихожей сосредоточенно надевает на Танюху куртку, сапоги и шапку с шарфом.

– Я сама умею! – возмущается Таня. – Пап, а можно не идти? Я не хочу.

Сердце больно сжимается. Дело почти дрянь. Главное, чтобы не расплакалась прямо на пороге.

– Нельзя, Танюха, – Петя поплотнее шапку на нее натягивает. Смотрит на смешного розового единорога, расплывается в улыбке. Кровь бежит, щеки горят. На минуту можно забыть, что его конечная – это морг, и что он может даже не переживёт грядущее лето. – Такая у нас с тобой сейчас работа, не бухти. Но я тебе потом коробочку куплю, ну эту, с пинкипаями твоими.

Пронесло, не плачет. Жирафа Петя устраивает на приборной под её строгим взглядом. Когда-нибудь он сдастся и не будет его убирать, наверное, но пока держится. Встреча с семьей проходит довольно гладко, потому что у них есть кошка, и Танюха практически сразу включается в игру, пропуская мимо ушей взрослые разговоры. Петя и сам толком не знает, чего ищет для Тани. Им попадались разные люди, но все они производили довольно приятное впечатление. Приятное, но совсем не то, которого Петя ждал. Он будто наперед видел: вот эти будут гонять Танюху по спортивным секциям до изнеможения, а вот эти просто гештальт закрывают, потому что так надо. Он не идеальный родитель, конечно, дерьмовый даже, и они все его намного лучше. Но чуда не случается. Да и Таня ко всем настороженно как-то, ни с кем у неё совпадения не случается. Все зовут снова в гости прийти, но она ни к кому не хочет и не просится. Может, есть смысл всё же ей рассказать, зачем они это делают?

– Я тебе ванну набрал, давай.

Поздно уже, первый час ночи. Режим они безбожно нарушают по выходным, почему-то всё вовремя ну никак не получается. Петя крошки со стола вытирает, отрубает айпад, на котором Танюха в Миньонов гоняла. Слышно, как она в ванной играет со своими любимыми конями, разносит их в чисто Хазинском стиле, потом ещё песни какие-то поет. Слух у неё хороший. Интересно, кем станет, когда вырастет. Пете этого не узнать. Он же летом отпуск собирался брать, свозить её куда-нибудь, ну хотя бы в Турцию. Но этого лета у них уже, скорее всего, не будет. Если и будет где-то отвисать его Танюха, то точно не с ним, а с новыми мамой и папой. Только бы успеть, не проебаться, не подвести её.

Ночью, когда Танюха уже седьмой сон смотрит, Петя сгибается над унитазом, методично выблевывая нехитрый ужин. Нет ни сил, ни желания вставать после, поэтому он просто лежит на холодном кафеле до рассвета, то проваливаясь в сон, то снова приходя в себя. Ну ничего, скоро у него вечное лето начнется, персональное. Еще потерпеть немного.

 

Часть 4

– Давай, чмок в пупок, беги переодеваться!

Танюха ослепительно улыбается и резво уносится к раздевалкам. Гомон стоит такой, что голова, гудящая с утра, начинает болеть с утроенной силой. Таблетки, конечно, остались в машине. Мимо несутся дети, энергичные, резонирующие, родители их целуют в щеки, треплют по лохматым макушкам, улыбаются. Кто-то провожает молча, не отрываясь от экрана смартфона, и тогда Петя видит поникший детский взгляд, думая, когда же он успел стать таким наблюдательным. Раньше не заметил бы точно, но теперь как-то обрывается внутри от одной только мысли. Всем всегда кажется, что всё впереди, успеют ещё побыть мамой и папой, а пока то, что в лентах социальных сетей – важнее в разы. Петя тоже так думал. Кайф, работа, упругие молодые тела, чувственные наслаждения всех сортов, важные люди жмут его руку, хлопают по плечу и с нетерпением ждут в своих кабинетах. А в итоге…

В итоге весь смысл сжимается до оранжевого дивана, на котором он ждёт Танюху с тренировки по каратэ. Смысл вот он – в бумажном стаканчике с черным чаем из автомата, в почти бессмысленных процедурах в клинике, в колесах, которые облегчают боль, в Танюхином звонком смехе и в том, как Паша предлагает им прийти в гости, ну, пусть мелкие друг с другом поиграют. Какая-то другая жизнь всё это время существовала будто в параллельном измерении, Пете недоступном, и вдруг она открылась всей своей неказистой полнотой. Как Пашина жена Ира смотрит на него печально, подливая чай в красивую чашку из нарядного сервиза и подкладывая на тарелку кусочек торта. Как Танюха с близнецами играет в индейцев, носясь по квартире и устраивая штаб в их двухэтажной кровати (“А можно мне тоже двухэтажную, пап?” – “Это для тех, у кого брат есть или сестра”. – “Ну давай тоже заведем! Сестру! Здорово будет! Только, чур, я наверху!” – “Танюх, ты в лужу наступишь, под ноги смотри давай-ка!”). Петя смотрит на чужой домашний уют с неясной тоской, потому что у Танюхи с ним такого не было бы никогда. Но, может, будет ещё, у неё вся жизнь впереди, в отличие от Пети.

Времени у них совсем мало, а семья подходящая не находится. Ждать больше часа, поэтому Петя залипает в смартфон, продолжая читать форум. Интернет – удивительное место, и Петя давно уже перестал понимать, как его заносит в то или иное место в этих поразительных океанских глубинах, но вот уже вторую неделю он читает темы об усыновлении однополыми парами. Сначала просто прикольно, ну, каких только людей не бывает на свете, и чем они там живут – это как “ В мире животных” смотреть, какие там нравы, какие там чаяния. Юля, его новая подруга по переписке, если так можно сказать, как всегда активничает: Петя читает её полные праведного гнева ответы и улыбается. Про саму Юлю он знает немного, ну, замужем за каким-то мужиком, блогерша вроде известная, активистка, у самой детей нет, и Петя точно несколько её видосов смотрел. Последний пост Петя, сидя на оранжевом диване, изучает особенно внимательно. Там какой-то “Самурай056” в очередной раз высирается, что пидорам нельзя детей доверить. Юля его крошит в щепки, да ещё в конце припечатывает, что у неё есть знакомые, прекрасные люди, которые могли бы сделать счастливым любого ребенка абсолютно, вот столько у них любви этой безграничной, но по засранским законам им этого сделать официально никак нельзя. Зато всякие придурки детей забирают и издеваются потом над ними, собственное эго почесывая и самоутверждаясь, ну, зато традиционная семья и скрепы. Петя хмыкает, к себе прислушивается. Что-то в нём отзывается, поэтому он в личный чат с Юлей переходит.

“Не выспалась что ли, чё такая злая?”

Юля сразу не отвечает, минут через десять только мелькает троеточие, и Петя ждёт, пока она напишет, прихлебывая чай из бумажного стаканчика и поглядывая на большие круглые кварцевые часы на стене. Таньке ещё половина тренировки осталась, потом можно домой, на сегодня они всё запланированное сделали.

“Здороваться не учили, Хазин?!... И да, злая, потому что заебали. Сколько бьешься с ними, а они всё одно талдычат, как заколдованные”

“Они и есть заколдованные. Сказочные долбаебы!” - набивает Петя и улыбается от смеющихся смайликов, прилетевших в ответ.

“Ладно я, а ты чего залип?”

“Дочку с тренировки жду. Слушай, Юль, а что за знакомые там у тебя, которые любовь вот так всем дарят?”

“Надеешься, что тебя третьим возьмут?”

Петя кашляет, подавившись чаем. Рукой машет девочке с ресепшена, ринувшейся ему на помощь с салфетками:

– Ничего, всё нормально!

“Я не по этой части, Юлёк. Просто у меня есть на примете люди, которым очень нужно, чтобы их ребенок попал в семью, которая любить будет просто так. Они уже много кого посмотрели, но не никто не нравится, а времени там мало, позарез совсем”

“Петь, ты меня пугаешь. Что за люди?”

“Нет, ты мне сначала про своих знакомых расскажи. Кто они, почему ребенка хотят?”

“Да я не знаю, хотят или нет! Просто вспомнила о них, когда ответ писала. Петь, ты не заболел?”

“Давай после отбоя созвонимся? Поговорить надо”

Танька выбегает с вспотевшей головой, и Петя старательно натягивает на неё шапку, а потом ещё и капюшон поверх, потому что им предстоит дойти до машины, и ему точно не нужно, чтобы она простыла. Недавно только из последних соплей вылезли, Петя чуть не разорился на нянек, походы к врачам и лекарства. У отца в очередной раз кукуха улетела, они посрались как бешеные, ну и чтобы ребенка оставить или мать позвать, конечно, речи уже быть не могло. Теперь время нужно, остыть обоим.

– Пап, а можно к Паше в гости?

– Нельзя, нас не звал никто.

Танюха дуется ожидаемо, но Петя на это только глаза закатывает: Паша, конечно, сказал, что приходить можно когда захочется, только позвонить предварительно хотя бы за час, но таким макаром они там пропишутся, а это неловко. Когда вся вечерняя рутина выполнена, книжка на ночь прочитана, и Танюха спит крепким сном, Петя выключает ночник в детской. Стоит немного в темноте, словно он в компьютерной игре, в которой следующий уровень пока не прогрузился. Выпадает из реальности на несколько мгновений. Но потом за окном кто-то громко и смачно матерится, Танюха смешно всхрапывает во сне, и реальность возвращается, наваливается на плечи теплыми сумерками, легким холодком из приоткрытой форточки, мёртвыми стеклянными глазами мягких игрушек, устроившихся в рядок на комоде. Прогрузилась графика, можно дальше выполнять квесты, и Петя выполняет.

Привычно на кухне чайник ставит, пару дорожек раскатывает, вдыхает, прикрыв глаза. Какой-то хитровыебанный китайский чай ему Паша подогнал, недавно из отпуска вернувшийся. Раньше бы Петя занюхал и отвисал в компании стриптизёрш в клубе, засовывая банкноты в блестящие стринги, а потом и снюхивая порошок с покрытых глиттером задниц в привате. Но теперь просто смотрит на дым, поднимающийся от кружки, залипает на то, как он тает, растворяясь в мягком свете кухни. Верхний свет включать не стал, горит только подсветка над плитой и раковиной, и колонка светится на подоконнике, готовая по призыву восстать из мёртвых, подкидывая очередной трек о пацанской жизни, которая давно уже не про Петю. Его музыкальная подборка – это случайный плейлист от Спотифая и песенки из “Холодного сердца” и “Моаны”, которые Таня выучила наизусть, ну, как выучила, поёт как слышит, дико смешно, но Петя уже научился не ржать как идиот, потому что Танюху это обижает. Она вообще ранимая очень, тонкая такая, как бы не сбить эту чудесатую настройку. Петя с ней учится понемногу, но пока ещё плохо преуспевает, всё равно нет-нет, да и заденет где-то несдержанным смехом или резким словом, и тогда начинаются рыдания, перед которыми Петя практически бессилен.

Юля отвечает сразу, и Петя с удивлением ловит себя на мысли, что он же впервые слышит её голос. Приятный очень, дико идёт к её красным волосам и озорному взгляду, будто паззл складывается. Они разговаривают долго, пару раз линия обрывается, и тогда Юля перезванивает сама. Петя как на духу ей свою историю вываливает, всё, как есть, потому что таиться в такой ситуации себе дороже: про Нину, про болезнь и Танюху. Умалчивает только о том, что после рехаба снова употреблять стал. Юля там чего-то шмыгает носом, а в конце вроде и вовсе плачет, и Петя уныло думает о том, что женские слёзы – это какой-то его личный бич и крест. Как оно всё сложно устроено. Но Юлю есть кому успокоить, Петя слышал про её мужа Игната. И друзья есть, судя по тому, как она о них отзывается, очень хорошие. Вот снова та самая реальность параллельная, изнанка какая-то, куда Петю затягивает невольным наблюдателем, словно он смотрит в пипхол в элитном клубе с элитными шоу: чья-то чужая жизнь, где есть всё, чего у него никогда не было. И не будет уже, судя по всему. Интимней, чем порно. Стыднее, чем самая развратная сцена.

– Петь, давай завтра созвонимся? Я… Поговорю с ними. И я… Сочувствую тебе очень, правда. Никто, никто такого не заслуживает, слышишь?

Петя смотрит на мигающую колонку, делает глоток из чашки, жмурится. Подкатывает у самого к горлу, щиплет в глазах предательски. Почему-то именно с Юлей вот так получилось открыться и раскиснуть: Пашке, родителям сообщал с шутками-прибаутками о своей скорой возможной смерти, чтобы не почуяли слабость, не поняли, как страшно это и больно. Отцу так и вовсе в лицо скалился, словно поимел его, словно он в этой схватке – победитель на лихо гарцующем коне. Юрию потом с сердцем плохо стало, мать звонила чего-то. Петя ехидно сообщил, что не знал, что у Хазина-старшего всё ещё сердце имеется, на том разговор и закончился.

– Спасибо, Юль. Буду ждать звонка.

Колонка оживает наконец, очень тихо, случайным треком из подборки Спотифая. Ещё две дороги на скорую, и это конец очередной заначки, завтра нужно будет ещё достать. Интересно, как там Танюха, может укрыть надо? Раскрывается же вечно, из одеяла вылезает, если не проверить, так и будет до утра мёрзнуть. Но Петя только на стуле откидывается, ноги в стороны разъехались, поза изломанная. Глаза закрыть, улыбнуться. Бит, голос, вибрация будто через всё тело проходят, но это только кажется.

Я стен недобитый портрет
Либо манекен, либо человек
Этому - не верь, этому - не верь
Этому - не верь, этому - не верь, этому - никогда не верь

 

***

Петя в десятый раз, наверное, уже видео прокручивает, стоя в курилке. Звук в эйрподсах прыгает, шуршанием отзывается. На экране мобильного двое мужчин и пёс. Возятся, смеются, сплошная куча-мала из тел на большом диване, а у Пети в очередной раз ощущение, что он чужое домашнее порно смотрит, но оторваться нет сил.

– Персик, слезь с меня, жопа мохнатая! Олег, забери свою собаку!

– Ой, значит когда он лапу научился давать и тапки приносить – он твоя собака, а когда жопой тебе на лицо уселся, всё? Моя сразу? Персик, иди ко мне, он тебя не ценит!

За кадром женский смех, камера трясется, точно Юля снимает, Петя её голос узнает.

– Вы три собаки, нашли друг друга, – говорит она. – Давайте инсту Персику заведем? Он будет звездой социальных сетей!

– Тебе лишь бы сенсацию, – выпутавшись из-под мохнатой псиной задницы, говорит высокий темный мужик в белой футболке и серых трениках. Петя уже знает, что его зовут Игорь. – Не для соцсетей ваших бесовских Персика роза цвела, понятно? Хватит снимать!

– Ну ты дед, – фыркает Юля и, убирая фокус с уходящего из кадра Игоря, приближает другого мужика, на которого Персик своё внимание переключил.

Петя сглатывает, потому что на секунду ему кажется, что мужик, оторвавшись от лобызания с псиной, вдруг смотрит прямо ему в глаза через камеру. Бред, конечно, но прошивает от этого, и во рту становится сухо. Он весь в черном, окладистая борода, а на шее на блестящей цепочке болтается что-то серебряное, не разглядеть, вроде амулет какой-то.

– Олег, что вы можете сказать в оправдание вашего деда?

Олег улыбается. Широко, искренне, так, как Петя от подобного типа ни за что бы не ожидал. Пёс с него соскакивает наконец-то, потому что видимо закадровый Игорь показал ему что-то вкусное, слышится воркование его низкого хриплого голоса и счастливое тявканье Персика. Олег садится, распрямляясь, с темной футболки шерсть начинает отряхивать.

– Могу сказать, что любовь зла, полюбишь и такого…

– Эй, а я всё слышу вообще-то! – орёт Игорь.

Юля и Олег вместе прыскают со смеху, а потом Олег что-то неразборчиво говорит по поводу ужина, и что пора за стол, и видео обрывается.

Петя выныривает будто, из тепла домашнего в холод курилки. Чувства, конечно, смешанные. И четкой позиции у Пети по поводу всей этой повестки актуальной как-то не было времени сформировать. Но цепляет. Ещё больше – когда он вечером говорит с Олегом и Игорем по видеосвязи. Они просто рядом сидят в кадре, плечом к плечу, но сразу видно, что пара. Это интересно. Игорь подполковник в питерской ментуре, Олег военный на пенсии. Меньше всего от таких ожидаешь, что окажутся… Петя в себе слово “пидоры” пытается на корню выжечь, потому что их ну точно так не назовешь. Просто люди. Живут, любят, как умеют. Танюха у бабушки с дедушкой сегодня ночует, поэтому Петя спокойно разговаривает, не пытаясь быть тише.

– Если что, мы не торопим.

– Да я сам тороплюсь, мужики, врач говорит, прогнозы неутешительные, так что конфетно-букетный могу и не пережить. Когда приехать можно? У меня как раз отпуск назревает, могли бы к вам прикатиться. Конечно, после того, как Танюху по видео посмотрите.

Олег хмурится, Игорь как-то смущается будто, смотрит в сторону. Забавный такой, реально как большая псина, Юля правильно заметила.

– Петь, да вы просто приезжайте. В гости. А чем там оно кончится, ну, дело десятое. Развеешься немного. Ты Юлькин друг, а мы её друзьям всегда рады, – говорит Игорь.

Голос у него такой… Петя улыбается невольно.

Друг. Петя слов таких сто лет не слышал. Они же чужие друг другу вроде, но вот Юля над ним шефство взяла, видимо, так это в их глазах выглядит, так что они ему сразу безгранично как-то авансом доверяют. Откуда они такие вообще взялись, где подвох. Стук в дверь от мыслей отвлекает. Машка на пороге стоит: пальто у неё новое приблатненное, сапоги на высоком каблуке красивые. Они сколько не виделись-то?

– Ну, заходи, мать.

– А Танюшки нет?

– А я думаешь тебя на Танюшку смотреть позвал? Разувайся, у меня стафф свежий, ты такого не пробовала ещё, сразу до луны и обратно. Захочешь, продам немного.

– Какой ты мелочный.

– Не мы такие, Машуня, жизнь такая. Давай давай, постелька стынет.

Пете кажется, он свихнулся совсем, но когда через час, набитая порошком и умасленная вискарем Машка раздевается и сверху садится, потираясь о его бедра, его вдруг будто паралич разбивает. Тело не отзывается вообще, даже мимолетно, словно он труп уже. Холодно, противно. Она смотрит на него обеспокоенно, руками щеки трогает, лоб щупает, как ребенку. Вообще, это был запланированный раз в месяц отгул от отцовства, чтобы натрахаться как следует, но отчего-то всё идет совсем не так, как запланировано. Он вдруг думает, зачем её позвал. Зачем она пришла, почему вообще ходит к нему каждый месяц как на работу?

– Петь, ты чего?

– Ничё, Машка, приболел наверное. Слушай, слезь-ка, в туалет надо.

В итоге Машка уходит, одаренная зиплоком со стаффом совершенно безвозмездно, так сказать, в качестве извинений. Она долго в прихожке сапоги надевает, потом Петю в лоб целует, снова смотрит очень серьёзно.

– Петь, не знаю, что с тобой, но по-моему тебе очень и очень плохо. Сходи к специалисту.

– Какая ты мудрая, пиздец, срочно запускай в инсте марафон, миллионы срубишь.

Маша хлопает дверью демонстративно, обиженно. Что ж, пусть катится. По ходу, у него в организме очередная настройка сбилась и очередная функция отказала. Так и помирает – медленно, незаметно, у всех на виду. Разлагается потихоньку еще со смерти Нины, и сейчас это как-то особенно чувствуется.

Петя на диване сидит, босой, без футболки, басы в колонке долбят каким-то техно, которому только среди потных тел на Ибице место, никак не в их квартире, заваленной куклами, мягкими игрушками и Танюхиными ободками, чашками, платьями, игрушечными музыкальными инструментами и книжками всех мастей. Петя в который раз уже видео на телефоне подрубает, глядя на выученную наизусть картинку, новые детали подмечая. Как Олег на Игоря смотрит, когда тот с дивана встает. Как Игорь мимолетно рукой по руке его проводит прежде, чем уйти. Раньше на порнхаб дрочил, а теперь вот, смотрит, как люди живут и счастливыми бывают. Заебись.

Петя отключается только ближе к рассвету, уронив телефон на пол, а утром безбожно опаздывает на работу.

– В Питер? В отпуск? Ну ты нашел место для отдыха, конечно. Что, к культуре приобщиться захотелось? - шутит Пашка, когда Петя ему о своих намерениях сообщает.

– Да иди ты, – пихает его в плечо Петя. – Сигареты есть? Я свои забыл.

Приобщиться. С кем-то общее иметь. Кому-то поверить, или всё-таки правда: “Этому - не верь, этому - не верь, этому - никогда не верь”? Почему-то в этот раз верить хочется. Петя думает, что кто-то перед смертью, доведенный до отчаяния, к религии припадает, а он вот, с азартом исследователя хочет проверить, правда ли так хорошо всё бывает, идеально. И любят просто так, и помогают бескорыстно, и есть ли жизнь на Марсе… Последнее, впрочем, он не узнает точно. Не в этой версии своего прохождения, может, на следующем круге.

Часть 5

 

Петя запихивает сумки на полки, пока Танюха восторженно прилипает к окну и кричит “Смотри!”. Смотреть там, конечно, не на что, они ещё не тронулись даже. Ну, люди ходят с унылыми лицами туда-сюда, толкутся, извиняются, матерятся, курят, плюют себе под ноги, с кем-то прощаются. Стандартная картина. Но у Танюхи такой восторг дикий, потому что впервые едет вот так куда-то далеко, да ещё не на машине, а на поезде. Вибрирует вся, нетерпеливая, игрушку любимую к себе прижимает. Потом начинает располагаться на сиденье: из маленького рюкзака печеньки свои достает, поильник розовый с единорогом выкладывает рядом, книжку с лабиринтами. Дико важная и деловая, Петя улыбается, когда на неё смотрит, пытаясь игнорировать головную боль.

Зря он вчера так упоролся, нужно было ложиться пораньше. Но он для настроения решил, а потом ещё обезболивающие свои коньяком полирнул, ну и понеслась душа в рай. Так и слонялся всю ночь по квартире неугомонным призраком, к стенам припадая, словно пытаясь сквозь них пройти, затеряться там и не вылезать никогда больше.

– Вас встретить? – спрашивает Олег по телефону, когда Петя, ухом трубку зажимая, варит Танюхе манную кашу с утра. Едва не в транс впадает, бесконечно помешивая горячую дымящуюся массу, которую научился уже мастерски готовить без комочков, а самого тошнит. – Давай заберу вас с вокзала, сразу домой поедем, Танюшке наверное обедать уже пора будет, у нас суп есть со вчера... Чечевичный она кушает?

– Если можешь, то давай, конечно. Суп ест, да. Она не привередливая вообще.

Танюха скачет рядом, как маленький мячик, говорит, что готова уже, и когда они поедут-то. Петя думает, что зря про Персика растрепал, теперь она ему не даст покоя, пока мохнатую жопу не увидит и не затискает до полусмерти. Он ей делает страшные глаза, рукой машет, показывая, чтобы отошла. Танюха, насупившись, топает к столу и демонстративно резко бухается на стул. Тут же начинает остатки какао со дна стакана из трубочки тянуть жутко громко. Вот язва.

– Ты если что говори, не стесняйся, я могу и заказать что-нибудь. Игорь вот суп не жалует, но я его заставляю, для желудка полезно иногда, не всё же шавуху поглощать.

Петя фыркает. В голову лезет издевательское, скабрезное “Ты, значит, за жену, да?”, но он себе не позволяет ступать на эту скользкую дорожку. Тем более Олег, когда не улыбается лучезарно своему Игорю и не тискает Персика, похож на человека, с которым Пете не хотелось бы пересечься ночью в темном переулке уж точно. Веет от него чем-то неуловимо тёмным, иногда читается во взглядах случайных, когда он будто забывается, куда-то внутрь себя погружаясь. И чего там в глубинах этих Пете, конечно, невдомёк. Но что-то подсказывает: лучше пока не будить лихо, сначала поближе узнать и хоть немного в нём разобраться.

– Всё в порядке, дядь, не напрягайся так. Время помнишь?

– Помню. Буду вас ждать.

В дороге дремать тянет, и Петя, закинувшись колесами, пытается так и сделать. Танюха спокойно на планшете в игру играет. Сон не идёт, только мутная дымка в голове, дурная тошнота подкатывает, у него словно землетрясение в черепной коробке. Чтобы как-то себя успокоить, начинает мысли об Игоре и Олеге гонять, как пластинку заезженную. Понравятся ли Танюхе? А Юля с Игнатом? А вдруг нет? Как же сложно всё, как же хочется простого человеческого, чтобы все проблемы как-то решились сами. Он уже завяз в этом по уши, тащит на себе то, что по всем параметрам для него тяжелое слишком, давит собой и пока преуспевает в том, чтобы в лепешку кровавую превратить. Отвлечься никак не получается. Петя глаза открывает, видит, что Танюха задремала, привалившись к его плечу и смешно раскрыв рот. Забирает мягко из её рук планшет, блокирует, закрывает и засовывает в рюкзачок, стараясь не дернуть случайно плечом, чтобы не потревожить.Танюха чуть ниже сползает, к локтю, и во сне цепляется руками за его руку, крепко прижимаясь.

Потихоньку видео включает, в сотый наверное раз уже смотрит на Игоря, на Олега, на собаку, слушает смех Юли. Почему-то в последнее время именно это его и успокаивает. На них посмотреть немного, почувствовать, что жизнь есть, пусть не в нём, пусть в других, но есть она. Настоящая, красивая, пульсирующая, яркая иногда настолько, что глаза хочется закрыть, отвернуться. И все равно ведь смотрит, нет сил не смотреть. Только вот слишком херово понимать, что у него такой не будет уже. Много чего не успел, но, как в рандомной песне, так цепляющей за живое, которую он ночью гонял на повторе, зациклившись: “Зато знаешь толк в удовольствиях иного сорта”. Так обреченный на медленную мучительную смерть смотрит на солнце из ямы. Переломаны конечности, и уже понятно, что рано или поздно откинешься, но солнце напоминает, что жизнь будет и дальше идти своим чередом. Ты закончишься, а всё остальное – нет.

Проснувшаяся Танюха сонно трёт глаза и спрашивает:

– Мы приехали?

Петя гладит её по темным растрепавшимся волосам.

– Немножко осталось. В туалет хочешь?

Она кивает, доверчиво всовывая свою теплую ладошку в его холодную руку.

***

– Ты в душ?

– Я в душ, – кивает Игорь, обнимая Олега сзади и смыкая длинные пальцы в замок у него на животе. Подбородок кладет на плечо, трётся носом о шею.

– Иди. Мне ехать скоро.

– А я думал, ты со мной в душ сходишь, – разочарованно тянет Игорь, многозначительно двинув бедрами вперед, вжимаясь в обтянутую мягкой тканью задницу, из-за чего Олег, этого явно не ожидавший, давится воздухом и спотыкается. – А то гости, ребенок… Неудобно потом будет.

– Какой ты стратег.

– Ну не зря меня повысили, – тихо хрипло смеется Игорь, жарким дыханием обдавая чувствительную кожу за ухом. Олега прошивает мурашками где-то между лопаток и медленно волной обжигает в паху. – Я умный. И много. Чего. Умею.

На каждое слово Олег отзывается рваным вздохом, когда Игорь языком проходится за ухом, спускается ниже к шее, прихватывает губами у позвоночника прямо через ткань футболки. Олег за его руки на своем животе хватается, пока Игорь пытается их ниже спустить, чтобы оттянуть резинку черных спортивных штанов и пробраться под них. Напор непреодолимый, но Олег, по правде говоря, не слишком сопротивляется. Потому что тело истосковалось. Потому что это Игорь, а Игоря ему всегда мало. Его прикосновений чуть грубоватых, иногда слишком резких, но таких правильных. Его поцелуев, когда щетиной обжигает кожу, но хочется ещё ближе притереться до ожога. Его языка, его рта невозможно горячего, его голоса низкого, которым он на ухо шепчет что-то ужасно глупое, но Олега всё равно это заводит, возбуждением прошивает, словно электрическим разрядом.

– Игорь.

– А мы быстро. Я соскучился.

И не скажешь ведь ничего. Игорь весь последний месяц со своими швами после ножевого, напрягаться нельзя было, чтобы не разошлось, поэтому перебивались как школьники. Тело реагирует, вопреки всем метаниям мозга, когда Игорь всё же побеждает в этой небольшой схватке: ласкает член через ткань белья, потирая своей большой горячей ладонью, так что Олега немедленно ведет, и он вплавляется будто спиной в грудь Игоря. Хочется, чтобы уже нормально коснулся, и вообще, вроде обещал быстро, и всё равно не может удержаться, чтобы не подразнить.

Олег ему мстит:

– Персика запереть надо.

Игорь раздраженно цыкает, с трудом отлипая от Олега. Персик возмущен, но Игорь быстро бросает “Не бухти, потом с тобой погуляем” и без лишних угрызений совести щелкает замком в двери.

– Ты дурной? – Олег мягко стонет, когда Игорь, встав перед ним на колени, без прелюдий берет в рот крепко стоящий член, тут же запуская свободную руку в собственные штаны и начиная себе дрочить. – У нас столько времени нет.

Игорь не отвечает, отсасывает ему с упоением, с диким азартом, широко открывая рот. Невозможный такой, до звона в ушах, до слабости в коленях. Макушка размеренно двигается, хорошо и стыдно слушать в тишине квартиры мокрое пошлое хлюпанье. Чуть разогревшись, Игорь расслабляет горло и пропускает член в глотку, и тогда Олег, наконец, отключает голову, позорно сдается, запуская пальцы в короткие волосы, массируя. Слишком жарко, невыносимо хочется большего. Когда Олег случайно толкается ему в рот черезчур резко, Игорь давится немного, и он чувствует, как мышцы глотки спазмом сжимаются вокруг члена, так обалденно хорошо, туго, что стонут уже оба: Олег от ощущений, а Игорь от того, как сильно дёргают за волосы, и как ведёт от чувства того, что Олег с ним вот так забывается. Игорь беспощадно облизывает собственные пальцы, заводит руку назад и пропихивает в Олега сразу два, снова начиная сосать, втягивая щеки и двигая пальцами в такт, нажимая, разводя в стороны.

Потом уже, в спальне, Игорь смотрит восторженно, как Олег на нём двигается, зажмурившись. Руками его придерживает, сам толкается навстречу, бедра вскидывая. Олег дышит рвано, постанывая от особо сильных толчков, кулон с каждым движением бьется по вспотевшей коже.

 

***

Петя толкает плечом какого-то мента в форме, и тот вроде косится на него, что-то собираясь сказать, но вовремя замечает Танюху, которую Петя крепко держит за руку. Наверное, потом и сумки видит, и перекошенное Петино ебало, поэтому просто проходит мимо. Ну и хорошо. Ну и чудно. Пете всегда до жопы неудобно при Танюхе с кем-то языками сцепляться, потому что она потом каждое матерное запомнит и выдаст в самый неподходящий момент. Например, когда они к отцу с матерью заезжают в гости (“Пиздец, бабуль, так вкусно!” – Петя давится чаем под тяжелым взглядом матери и пытается сделать вид, что ему срочно нужно кому-то позвонить, чтобы избежать лишних вопросов).

– Папа, ты меня крепче держи, – просит Танюха.

Он знает, что она не очень хорошо чувствует себя в большой беспокойной толпе. Сам он, в общем-то, тоже в последнее время не особо любит в таких местах бывать. Совсем домоседом стал, ну кто бы подумать мог. Петя Танюхину ладошку крепче сжимает, смотрит по сторонам, пытаясь сориентироваться. Давно он в Питер не выбирался, непривычно как-то всё. Они как потерпевшие кораблекрушение со своими шмотками посреди вокзала, и кто бы их сейчас спас. Удивительно, но спасителя Петя выцепляет из толпы довольно быстро. Олег уже их увидел, навстречу идёт решительно: черная рубашка, кожанка, темные джинсы, растрепанные волосы. Сталь цепочки поблескивает на смуглой шее, Олег поднимает руку, показывая, чтобы стояли на месте. Подходит к ним, без лишних вопросов забирает у слабо сопротивляющегося Пети сумки. Нихуя, Петя больной, но не инвалид же. Он открывает рот, чтобы громко и отчетливо возмутиться.

– Ну, здравствуй, Петя! Рад личному знакомству! – отбривает Олег все возможные Петины бульканья, тут же переводя взгляд на Танюху. Ловко. – Привет, Таня! Я Олег.

Люди обтекают их, вставших на пути, а у Пети сердце к глотке подкатывает и ладони потеют. Не верится всё ещё, что они здесь, что он решился вот так просто. Трусливо хочется схватить Танюшку и убежать, бешено хохоча, но Танюха уже Олегу ручку свою протянула, и он пожал её крепко так и серьезно, совсем как со взрослой.

– Привет, Олег. А когда Персика можно посмотреть?

С места в карьер, простая как пять копеек. Олег улыбается ей. У Пети от этой улыбки что-то внутри переворачивается, потому что даже родители его так на Танюху никогда не смотрят, а тут чужой человек.

– Он дома тебя ждёт вместе с Игорем, скоро увидитесь.

– Мы с папой ему вкусное привезли.

Это она про собачье печенье, которое Петя в зоомагазине недалеко от дома перехватил. Танюха настояла, что Персика обязательно надо угостить, чтобы он её полюбил. Пете уже заранее страшно от этого союза, там точно будет эффект разорвавшейся бомбы, по ходу Олег и Игорь пока не знают, на что подписались, но узнают очень скоро. И тогда Петя от души над ними поржёт.

Он ловит на себе внимательный взгляд светлых глаз, чуть со смешинкой, но не обидной, так, скорее, шутливо-доброй. Олег как бы говорит, что всё, пора расслабиться и получать удовольствие. Как бы говорит “тут я решаю”. Это пиздец как странно. Это пиздец как быстро. Петя к такому не готов.

– Бери ребенка на руки, так быстрее до машины дойдем, а то толкучка ужасная.

Отлично, теперь ему ещё говорят, как с Танюхой надо. Да у него опыта больше, чем у Олега, раз в тысячу. Мысленно Петя уже всё Олегу высказал, но на деле он, конечно, молчит. Успеется, наверное, ещё свою натуру дерьмовую показать. А пока он послушно берет Танюху на руки, и она тут же обнимает его за шею. В машине ещё сюрприз – детское кресло. Петя неверяще глядит на Олега.

– Ты откуда такой заботливый взялся, дядь?

– Там, откуда взялся, таких больше нет, – тихо отвечает Олег, усаживая и пристегивая Танюху.

– О, да вы юморист.

– В свободное время бывает, да.

Она просит мультик включить, Петя подрубает планшет, отдает ей в руки. Трясет как-то, некомфортно очень, ну точно себя не в своей тарелке чувствует. Как-то за это время одичал вроде, только дом, клиника, работа и те бесконечные моменты полного бессилия, когда он на кухне упарывается. А тут в человеческое взаимодействие надо. Впечатление произвести, что-то правильное сказать, чего там от него ждут. Это тебе не Пашка, который ко всем Петиным заебам давно привык и не обращает внимания.

Олег дверь машины закрывает, оставляя Танюху наедине с мультфильмом. Пете руку на плечо кладет, сжимает несильно. Петя на него вскидывается с опаской, но Олег смотрит спокойно, без подвоха вроде.

– Ну что, папа Петя, курить будем? А то я вижу тебе не особо нормально.

– Будем, – кивает Петя, ухмыляясь внезапному обращению.

Ладонь теплая с него сползает, когда Олег лезет за сигаретами в карман. Пете еще холоднее становится.

Они курят крепкие сигареты Олега, чуть отойдя от машины. Петя на движения Олега смотрит: медленные, неторопливые, но в каждом уверенность прямо-таки стальная. Как он сигарету держит, как затягивается, как дым через нос выпускает, и лицо его тонет в завитках, которые медленно тают в воздухе. У Пети зато руки ходуном ходят и непроизвольно уголок губ то и дело дергается, какая-то побочка от колес (очередная, Петя уже сбился со счета и в принципе начал привыкать к тому, что его организм выдает предательство за предательством). Шутка про косого-кривого уже давно не шутка.

– Петь, я понимаю, что может для тебя это всё слишком быстро, – говорит Олег. – Но ты успокойся, ладно? Всё хорошо будет. Ты пьешь? Вот сейчас дома поедим, выпьем, за знакомство. И прекращай на меня волком смотреть, я не укушу, обещаю.

– Я сам кого хочешь покусаю, – бормочет Петя, выбрасывая окурок. Стрёмно до жути, что с ним как с маленьким, но сил, чтобы сопротивляться практически нет. Куда-то их выветривает вместе с дымом сигаретным и со всеми словами, что сказал Олег. – Но за поддержку спасибо. И что встретил – тоже.

– Без проблем.

Дома их встречает Игорь: влажные после душа волосы, клетчатая рубашка с закатанными до локтей рукавами, джинсы, из под которых выглядывают босые ступни. В ногах скачет мохнатый Персик, заливаясь громким радостным тявканьем.

– Уйди, балбес, наступят же случайно, – гонит его Игорь, но Персик уже нацелился на Танюху, и она счастливо смеется, падая перед ним на коленки и давая облизать лицо шершавым мокрым языком.

– Папа, давай вкусняшки для пёсика!

– Танюха, да погоди ты, руки надо помыть! И это… Ну ёб…

Игорь вовремя обырвает Петю на полуслове, хватая за руку и втаскивая в прихожку. Петя немедленно голову задирает, чтобы взглядом его прожечь, но вместо этого моргает только, натыкаясь на мягкую немного неловкую улыбку. Приплыли. Уши вдруг пылают, пиздец, и дышать становится тяжело. На лестнице устал, наверное, пятый этаж не шутки, конечно, а он уж точно не в лучшей своей форме.

– Петя, – Гром держать продолжает, крепко, и улыбается. – А я Игорь.

Что ты за чудо в перьях, Игорь. И голос этот низкий, хриплый, барабанные перепонки приятно щекочет, словно большой кот в ухо мурлыкает. Петя хочет шуткануть как-нибудь удачно, но в голове только белый шум. Сознание куда-то уплывает, видимо, бессонная ночь в наркотическом угаре даром не прошла, теперь рубит последствиями.

– Игорь, мне бы в ванную.

Губы облизывает, отворачивается, моргая. Глазные яблоки будто черепную коробку царапают, настолько сухо там и противно.

– Вон там, – кивает на белую дверь справа. – Танюш! Ну наконец-то ты приехала, принцесса! Иди ко мне!

Петя, уже скрываясь за дверью ванной, видит, как Танюха без малейших раздумий бросается к Игорю обниматься, вслед за ней прискакивает и наваливается на них двоих Персик, едва не повалив всех на пол. Это странно, но у Игоря с Танюхой сразу щелкнуло, как только они по видеосвязи в первый раз поговорили. Танюха тут же ему всех своих пони показала и представила, с жирафом познакомила и что-то из "Рок-н-ролльщика" процитировала, вызывая взрыв хохота. Обещала мармеладки любимые привезти и угостить. Петя на пару секунд подвисает, глядя, как Игорь Танюху держит бережно, стараясь не пережать, больно случайно не сделать. Как руку немного выставляет, удерживая на расстоянии слюнявую пасть восторженного Персика, чтобы не врезался в неё.

Помыв руки, Танюха с разомлевшим от печенья Персиком, убегает играть в спальню. Оттуда то и дело доносится её счастливый смех и оглушительное щенячье тявканье.

– Мохнатый на постель залезет, – тихо говорит Игорь Олегу.

– Ну пусть залезет, ладно уж, – ворчит Олег, расставляя на столе стаканы и фужеры. – Наиграются зато, Танюшка ждала.

Петю усаживают на диван, всовывают в руки стакан с соком. Тихо играет спокойная ненапряжная музыка. Квартира большая, просторная, видно, что ремонт свежий и мебель новая. Интересно, есть ли для Танюхи комната. А шкаф? У нее же одежок столько, что Петя уже заебался развешивать и раскладывать, да и блестяшки эти с платьев и пачек балетных вечно на его костюмы осыпались, поэтому Петя просто заказал ей отдельный собственный. О чем он думает вообще? Может Танюхе и не понравится. Или ему самому. Но Танюхе, конечно, нравится, она же редко так к людям тянется, по крайней мере, не ко всем подряд. А к этим вот тянет её, и почему-то Пете кажется, что не только в собаке дело. Петю же самого тянет тоже непреодолимо и как-то безысходно. Непривычное ощущение, словно сначала кино смотришь, а потом вдруг в него попадаешь и видишь, что это не декорации, не актеры, всё взаправду.

– Танюш, иди поешь, – зовёт Игорь.

– Не хочу! – вопит Танюха из комнаты, Персик как заправский подпевала ей подтявкивает, зараза. Банда в деле.

– Подружились, – улыбается Олег.

– Скорее, спелись, – хмыкает Петя, зевая и прикрывая рот ладонью. – Скоро всем нам пиздец.

– Устал? – спрашивает Игорь.

– Да, ночью не поспал, бессонница мучила, а теперь откат пошёл.

– Ну иди в спальню, полежи немного. А банду мы сюда передислоцируем, – предлагает Олег. – Накормим, пообщаемся. Ещё Юлька обещала зайти, чтобы познакомиться. Так что скучать твоя принцесса точно не будет.

– Блин, мужики, да неудобно как-то.

Но Игорь уже приводит Танюху и Персика в гостиную, о чем-то с ними воркуя, а Олег провожает Петю до спальни. Кровать большая, темно синим покрывалом застелена, шторы на окне в тон, несколько картин на стенах. Петя ложится в чужую постель, но так поебать сейчас. Главное, что подушка мягкая, и пледом Олег накрывает теплым, мягким, потому что Петя постоянно мерзнет как сволочь, даже сейчас, когда на улице тепло. От подушки пахнет приятно. Петя ловит себя на мысли, что это, наверное, место Игоря, похоже на запах его шампуня, точно также от влажных чуть вьющихся волос пахло, когда Петя ненароком ему в висок ткнулся, запнувшись об перевозбужденного Персика в прихожей. Давно ли Пете вот так помогали не за деньги? Ну да, мать с отцом (чаще, конечно, мать), но там из чувства долга так-то, всё-таки внучка. Пашка помогал иногда, разрешал Танюху у них оставить, когда нужно было в клинику съездить или очередные какие-то анализы сдать. Как крошки скудные со стола, а в остальное время только няньки бесконечные, ну и сад. А тут вот так запросто, как в сказку попали. Но они с Танюхой хоть немного сказку заслужили, нет разве? Она уж точно. Петя в сон проваливается, слушая гул голосов за дверью, звон посуды, как Таня смеется и говорит “Хватит щекотать! Я папу позову!”, а Олег ржет вместе с ней. Потом вроде скребется кто-то, долго, а подошедший Игорь говорит шепотом:

– Ты куда лезешь, бандит? Дай отдохнуть человеку.

Но Персик скулит и скребется еще более усиленно, так что Игорь сдается, хоть и обругав его немного нарочито строгим голосом, в котором и строгости никакой нет на самом деле, смех один. Дверь открывается, лапы цокают по паркету, а потом Петя чувствует, как прогибается матрас рядом, под бок приваливаются теплым мягким пушистым телом. От Персика даже псиной не пахнет, тоже шампунем каким-то травяным аптечным. Петя руку на него закидывает, тут же чувствуя на ладони шершавый язык. Окончательно сном придавливает, а он и рад сдаться, наконец, этой темноте: уютной и спасительной.

 

Часть 6

Юля обнимает Петю, как родного. Ощущения, прямо сказать, странные. Они стоят на кухне, слышно, как Танюха с Игорем поют песню из “Холодного сердца” (Игорь аккомпанирует на гитаре) в сопровождении воя Персика. А Юля Петю руками обхватывает, прижимается к нему. Игнат (“Зови просто Бустер, шо за официоз-то пошёл?”) бочком выходит, пробормотав:

– Юлька, он ферзь конечно, но не забывай, шо у тебя супруг есть, законный так-то!

Юля ему улыбается, провожая взглядом. Потом на Петю смотрит внимательно, губу закусив.

Пете невероятно сильно хочется оказаться где-нибудь не здесь, одному, закинуться стаффом и отъехать на ближайшие сто лет. У него волосы лохматые после сна, след от подушки на щеке уродливыми полосами, щетина двухдневная (конечно, не успел перед отъездом побриться, вообще не до того было). Юля красивая, вкусно пахнет, костюм на ней какой-то жутко яркий и модный. Цветущая такая, жизнь через край просто. Во всех них. Пете кажется, что он среди них как зомби смердящий выглядит. Вот Танюха, да, вписалась. А ему здесь не место. Ему на кладбище нужно в могилку прилечь и ждать своего часа, а не среди людей нормальных счастливым и активным прикидываться.

– Ну чё ты, Юлька, будто я откинулся уже и завтра похороны, – начинает, натягивая кривую вызывающую ухмылку. – Всё нормально же.

– Какой ты дурак, – говорит Юля. Оглядывается заговорщически, из кармана электронку достает, тянет фруктовый дым, выдыхая в открытую форточку. – Не обязательно каждую минуту жопу такой сжатой держать, расслабь булки, Хазин, здесь тебе воевать не с кем.

Прошивает насквозь. Как она чувствует его. Почувствовала сразу, как только созвонились, не зря он ей вывалил всё как на духу, не стесняясь.

Петя из пальцев её красный навороченный мундштук перехватывает, затягивается тоже. Вкус граната с мятой, холодок во рту разливается. Выдыхает аккуратно в сторону, рукой перед собой машет. За окном уже лето во всей своей красоте развернулось, дети носятся по двору с заполошными криками, молодежь у подъезда с гитарой, бренчат что-то и нестройным хором запевают.

– Олег сказал, у них курить нельзя.

Юлька тихо смеется, делая еще затяжку. Красиво курит, как всякие понтовые бабы в кино каком-нибудь шпионском. Тонкие запястья, яркий маникюр. Петя вдруг понимает, как, оказывается, по Нине соскучился. По Нине, которую в могилу загнал собственноручно, вот это номер.

– Олег много чего говорит, а у меня свои правила. Кстати, он только выглядит грозно, но на самом деле душка, ты сам потом увидишь.

Они курят, передавая друг другу электронку, касаясь пальцами пальцев. Молчат, но Петя неловкости не испытывает, и он уверен, что Юлька тоже. Танюха вбегает с криком “Папа!”, Петя её машинально уже на руки подхватывает, к себе прижимает, гладит по вспотевшей голове. Наносилась, запыхалась вся, взмокла. Она как его островок безопасности во всем этом незнакомом, непривычном, и запах её не даёт в панику скатиться. Удерживает от того, чтобы в ванной запереться и вдохнуть, есть же с собой, всё равно никто ничего не заметит. Следом за Танюхой, конечно, врывается Персик, виляет хвостом, как бешеный, скачет вокруг них, к Юльке ластится.

– Ох, иди сюда, глупыш, ну и вымахал же ты! А был совсем крошка, да ещё тощий, ребра можно было пересчитать! Представляешь, Танюш? Когда мы его взяли, он в два раза меньше был. Ну не скачи, не скачи, конь мой дорогой, а то стул снесешь!

Юлька гладит Персика, а Танюха смотрит во все глаза. Няньки её были по всем меркам скромные и невзрачные, воспиталки в саду – сплошные строгие бабульки, а тут Пчёлкина со своими красными волосами, красивая как богиня, улыбчивая, модная. У Танюхи в глазах такой восторг: от Юли, от Персика, от Игоря с Олегом. К горлу комок подкатывает в который раз уже.

– Танюш, пойдем с тобой, поиграем, хочешь? – спрашивает Юля мягко, отрываясь от Персика, который тут же уносится прочь на звук голоса Олега.

Таня тут же с Пети слезает, и Юля на ней платье одергивает задравшееся, выбившиеся пряди волос за уши заправляет. Таня вокруг никого не видит, идёт за Юлькой как заколдованная. Петя слышит, как она спрашивает скромно:

– Попить дашь?

И Юля отвечает:

– Да, конечно, ты что хочешь?

– Сок! Апельсиновый!

Вечер плавно перетекает в ночь. Петя в подъезде курит у перил, пепел себе под ноги стряхивает. Его ведет, потому что чуть-чуть выпить за знакомство не получилось, и он, по ощущениям, ужрался как полный отморозок. А хотел же впечатление произвести. Ну да ладно, всё равно сдохнет скоро, о нём и не вспомнят. Эта мысль в последние недели его на плаву держит не хуже порошка. Дверь открывается, медовый свет льется из щели, но тут же пропадает, когда Игорь прикрывает её за собой, и выходит на лестницу в неожиданных резиновых кроксах. Ещё и желтых. Петя смотрит на кроксы, переводит пьяный косой взгляд на Игоря. Тот вдруг смущается:

– Это Юлька подарила тапки! Удобные, кстати. Курить в них хожу и в продуктовый за углом.

– Это кроксы, – смеется Петя, делая шаг к Игорю. Сам не понимает, зачем, но хочется поближе подойди, зажигалку ему протянуть, в глаза посмотреть. – Бравый подполковник в кроксах.

Игорь улыбается, запустив огромную пятерню в волосы на затылке. Зажигалку берет, теплыми пальцами его рук касаясь, прикуривает. У Пети вдруг ощущение странное возникает, до кишок пронизывая, будто вот так у них уже было когда-то давно. В прошлой жизни вроде, вот так же не раз стояли, переговариваясь между затяжками и прыская со смеху над дурацкими шутками. Будто Петя уже смотрел когда-то на эту улыбку, на то, как губы смыкаются вокруг фильтра. Будто у него уже во рту пересыхало и ладони потели, и хотелось ещё ближе встать, дымом дышать, прикрыв глаза и слушая слушая слушая бесконечно низкий голос, обнимающий как теплое одеяло, в транс вводящий. Он вдруг думает, что помнит, как у Игоря сердце стучит. Услышит если, то сразу узнает, поймет. Пьяные мысли вихрем в голове кружатся. Внизу, этажами ниже, слышно, как кто-то из квартиры выходит, громко переругиваясь. Дежавю. Или вселенная параллельная. Или Петя просто ебанулся в свои последние дни, что тоже исключать нельзя.

– Пойдем? – спрашивает Игорь, аккуратно забирая у выпавшего из реальности Пети дотлевший окурок и вместе со своим вжимая в импровизированную пепельницу из обрезанной банки, которая стоит на бортике у окна. – Танюшка уснула. Оставайтесь сегодня уже? Диван раскладывается, можете вместе спать. А ещё в кабинете диван есть. Мы, кстати, с Олежей думали, если… Ну, если всё получится… Можем кабинет под детскую переделать, вот. Но ты не подумай, понятно, что не решили и вообще… А ещё можем сгонять на дачу к дядь Феде, он предлагал, если захотите, с Танюшкой, и Юлю возьмем, и Игната, и мохнатого даже… Там им раздолье будет, воздух, речка, тишина… Петь?

С Олежей. Кажется, это единственное, что Петя из длинной тирады выцепил и как орден себе на лоб прилепил. Олежа. Колени слабеют вдруг ещё сильнее.

– Блять, Игорь, расслабься, – выдыхает Петя, у которого уже голова кружится. Он переступает заплетающимися ногами, приваливается к теплому плечу. Игорь замирает с виноватым видом, или это только в полумраке так кажется. Лампочку надо им вкрутить, не видно же нихуя. – Я согласен, короче, остаемся, и ты всё правильно говоришь. Завтра на свежак обсудим, да?

– Да, – успокаивается Игорь, приобнимая его за талию, чтобы помочь ровно встать на ноги. Петя вздрагивает, но берет себя в руки, выпрямляется. – Порядок?

– Порядок. Пошли.

Вообще, Петя номер в хорошей гостинице для них с Танюхой забронировал, но так не хочется сейчас препираться, сил вообще не осталось. Можно и остаться, тем более раз Танюха дрыхнет уже, не тащить же её сейчас в тачку, разбудят ещё, а потом второй раз ее с боем придется укладывать. Бывало такое, а Петя не совсем отбитый, чтобы рисковать возможностью отключиться и проспать до утра. Поэтому он покорно идёт за Игорем, рассматривая широкую спину, обтянутую клетчатой рубашкой, затылок его взъерошенный. Внутри дрожь разливается, видно, очередная побочка от колёс. Петю теперь вот так развозит всегда очень неожиданно и в самые неподходящие моменты. Конечно, таблетки с алкоголем нельзя, так врач ему постоянно говорит. Конечно, он срать на это хотел.

В квартире после темноты подъезда неожиданно светло, не смотря на то, что в гостиной только напольный светильник включен. Танюха на диване спит, развалившись среди подушек, рот смешно открыт, рядом Персик притихший, сонный, носом клюёт. Юля с Игнатом уже ушли. Олег сосредоточенно посуду на кухне моет, тихо звеня тарелками и стаканами, чистое в сушку складывает.

– Ну что, уговорил майора остаться?

– Уговорил, – улыбается Игорь, рядом вставая. На миг Пете кажется, что Игорь хочет Олега поцеловать или руку на плечо ему положить, но тут же смущается, отступает. Правильно, Петя же чужой тут, они, наверное, не знают, как отнесется. Почему-то стыдом по уши заливает, и щеки горят. – И диван разложил, и подушку дал. Всё как в лучших отелях Парижу. В душ пойдешь? Полотенце на диване там, если что.

В спокойном мраке квартиры Петя долго слушает. Персик туда-сюда ходит, цокая лапами по паркету, потом вроде где-то устраивается и затихает. Игорь с Олегом очень тихо о чем-то перешептываются в спальне, не разобрать слов, только интонации: Игорь уговаривает, а Олег отказывается. Странно, конечно. Вот так возьмут сейчас и лягут в одну постель, обнимутся может быть, как настоящая пара. Вот прям как он с Нинкой спал, а она на него ногу постоянно закидывала и во сне носом к плечу притиралась. В голове картинка рисуется сама по себе, хоть он и не хочет особо над этим загоняться: Игорь (почему-то именно он в Петиных мыслях) ногу свою длинную на Олега закинул, руку через него перебросил, а Олег расслабленный такой, дышит тихо. И срать им на всех. А Пете, в общем-то, срать на то, что это кто-то нездоровым считает. Ему жить-то осталось несколько месяцев, не время активной гражданской позицией светить и мнения по острым вопросам формировать.

Где-то на задворках сознания проскальзывает слайдами выцветшими полуистершимися: губы горячие, руки неожиданно сильные, жилистые, живот впалый и ребра выступающие, как у Иисуса на распятии. Чёлка на глаза падает постоянно, так что он (и как звали-то его Петя уже давно забыл) её сдувает со лба или пальцами откидывает, оттого она всегда у него свалявшаяся какая-то. У Пети в комнате руками друг другу (он ртом предлагает, но Петя только ржёт, не хватало ещё) быстро и торопливо, ради развлечения только, ну ради удовольствия может тоже, когда гулять с девочками некогда, или уламывать их долго, ну и все так делают. Не все разве? Курят украдкой за гаражами, плечами притираясь, смеются, мяч пинают, дерутся с какими-то отморозками до кровавых соплей и сломанного Петиного ребра. Отец говорит “С ним больше дружить не будешь”. Ребро заживает, Петя орёт на отца, отец бьет наотмашь по лицу, сдабривая щедрым “Педик! Позоришь меня постоянно!”. Америка на каникулах, лагерь, солнце, океан, волосы выгоревшие и кожа солнцем обласканная. Девочка красивая с веснушками на носу, говорит, “Кейси”, он половины не понимает, но целует её, зажав где-то в туалетной кабинке под гомон голосов, болтающих снаружи на английском и шум льющейся в раковинах воды. Там обо всём забыть легко, да и не было же ничего особенного, отец как всегда понял неправильно.

Ночью его тошнит, так что приходится тихо, чтобы никого не потревожить, прокрасться в туалет. Выворачивает долго, мучительно, до слёз. Умывается потом, водой в лицо плещет, так завыть хочется громко, тишину оголтелую вспороть. Молчит. На выходе из ванной Олег стоит с Танюхой. Она заспанная, за Олега держится, глаза мокрые.

– Вот и папа, – мягко говорит Олег, передавая Танюхину руку Пете. – Просто в туалет выходил.

Понятно всё сразу: Танюха проснулась, пока его не было, напугалась с непривычки в чужом месте, разревелась. Олег в пижамных штанах, по пояс голый, с неизменной цепочкой на шее. Не снимает вообще что ли? Растепанный весь, будто ему в волосы чья-то большая ладонь зарывалась. И Петя даже знает, чья, тут детективом быть не надо. Игорь за его спиной возникает, как близнец практически, хмурится и, сев перед всхлипывающей Танюхой на корточки, жирафа её любимого протягивает. На Петю глядит исподлобья:

– Ты извини, я в сумке у вас порылся. Просто подумал, ей поможет сейчас.

Петя на него смотрит с благодарностью. Стафф он заныкал отлично, Игорь всё равно бы не увидел. А жираф на самом видном месте лежал, и он действительно помогает. Танюха жирафа тут же обнимает, в плюшевое брюхо носом зарывается, булькает тихое душераздирающее “Спасибо!”, а Игорь говорит “Незачто, принцесса!”.

Петя ждет, пока она в туалете все свои дела сделает, даёт воды из вовремя принесенного Олегом поильника и после укладывает Танюху на диван, рядом ложится, прижимает её к себе, по волосам гладит.

– Папуль, а Игорь говорил, что на дачу можно поехать к дедушке Феде, – шепчет Танюшка. Ерзает немного, поудобнее устраиваясь. – Если ты разрешишь. Ты разрешишь ведь?

Карусель мчится слишком быстро, Петя думает, что его укачает таким макаром точно. Когда они там уже все спелись за его спиной, и куда его выталкивает так стремительно, словно в открытое море без шлюпки и жилета спасательного? С Игорем этим, конечно, по хорошему нужно серьёзную беседу провести на тему того, что нельзя мелким засранцам ничего вот так нисхуя обещать. И Петя проведет обязательно.

– Там огород есть, – болтает Танюха, а Петя чувствует, как сознание уплывает под её трёп. – Можно грядки полоть. Пап, а что такое полоть? Игорь ещё сказал, что можно на речку ходить, а можно в бассейне купаться. Пап, а я же плавать не умею. Пап, как думаешь, Игорь меня научит? Пап, а можно Юля с нами поедет? А ты видел, какие у неё волосы красивые, а можно мне тоже такие? А Бустера правда зовут Бустер, разве так бывает? Пап, а у Персика нос мокрый… Пап…

Петя слышит, что Персик к ним пришел и на диване рядом устроился, как бы говоря, что всё, людишки, хватит бродить и болтать, батя в здании, всем спать. Ему снится океан, и дача, и впалый живот, и глаза под чёлкой, а потом вдруг Игорь, загорелый и смеющийся, стоящий по пояс в воде.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Часть 7

Иди ко мне, солнце
Расплетай косы

Игорь смеется, когда Юля крутит бёдрами, зажатая между ним и Бустером. Белая рубашка надувается на её худеньком теле парусом от свежего утреннего ветерка, красные волосы падают на лицо, лицо без косметики расслабленное и всё ещё немного сонное. Встали они, конечно, рано, Петю тоже потряхивает от недосыпа и дикого желания выпить кофе и закурить прямо сейчас. Но с кофе придется подождать, Олег только начал выгружать их сумки и пакеты со всеми закупленными продуктами. Петя спохватывается, подскакивает, помогая, перехватывая пакеты из рук Олега и занося их в дом, туда, куда махнул рукой Игорь. Остальные слишком заняты: Игорь с Бустером на танцующую Юлю залипают, Танюха с Персиком уже унеслись в сад, их не видно, только слышно как всегда: Танюха орёт “За мной!”, а Персик тявкает, на всё заранее согласный.

– Малину не помните там! Тёть Лена ругаться будет! Танюш, Персику не давай с кустов есть, даже если попрошайничает! – запоздало кричит очнувшийся Игорь и тут же сам идёт за ними, потому что веры обоим нет. Длинные смуглые ноги в тёмных шортах по колено, белая футболка с красным пятном на вороте (Танюха уже успела с утра сок на него пролить в машине), волосы на затылке топорщатся.

Петя вспоминает, как утром с ним на кухне пересеклись, когда Олег с Танюхой ещё спали. Игорь вышел в трусах, похлопал Петю по плечу и возвестил, что, если надо, может ему чай сделать. Петя сказал, что и сам может сделать. Игорь зевнул и ушел ванную, а Петя ещё долго стоял, обдумывая их высокоинтеллектуальный диалог.

– Ма, ну ты даёшь! – ржёт Бустер, дергая Юлю на себя, и они вместе смеются в обнимку, пока трек из распахнутой машины дотлевает последними умирающими звуками и растворяется в чистом прозрачном загородном воздухе.

– Как всегда, – говорит Олег, отдавая Пете последние пакеты и, схватив несколько сумок, идёт в дом вместе с ним. – Организовывать отдых не хочет никто, зато отдыхать хотят все.

Стол в общей комнате заставлен, Петя роется, выуживая упаковку растворимого кофе, Олегу показывает.

– Будешь?

– Буду, – соглашается Олег, первым делом выкладывая все скоропортящиеся и мясо в холодильник. Он один среди них собранным и выспавшимся выглядит. Тоже в шортах, футболке, рубашка на бедрах повязанная болтается, очки темные солнечные на лоб сдвинуты. – Там чайник в шкафчике нижнем, в самом углу, сразу увидишь. А кружки в верхнем, со стекляшкой.

Петя ставит чайник, пока Олег раскладывает всё по шкафам и вытирает пыль со столешниц розовой тряпкой. С улицы музыка продолжает литься, но до них доносятся лишь отголоски легкомысленного бита. Чашки смешные, синие в белый горошек, чайник свистит, выплевывая струи обжигающего пара.

– Мне без сахара.

– Молоко?

– Нет.

– Ладно.

Позже они на крыльце курят, поставив чашки на перила. Юля с Бустером уже куда-то в дом смылись, Игорь Танюху раскачивает на качеле, подвешенной к большой яблоне, а она вопит “Выше хочу, как в космосе!”. Свежо до сих пор, птицы на деревьях чирикают, щебечут. Петя ветровку на себе застегивает до горла. Всё во сне будто, Пете до сих пор не верится, что взаправду. Где-то там осталась их московская квартира с любимой кухней и промозглыми одинокими ночами, Танюхин сад и тренировки, отдел, рейды, Паша и отчеты, процедуры. Далёким таким кажется, как старые фото из другой жизни. Здесь только лето, смех и болтовня ни о чем. От кофе теплей становится, Петя немного расслабляется, затягиваясь сигаретой. Смаргивает лениво, трёт глаза, шмыгает.

– Процедуры, получается, в пролете? – вдруг спрашивает Олег, будто мысли его читает.

С места в карьер, он первый, кто вот так напрямую спрашивает. Но Петя уже и сам допёр, что Олег понимает больше, чем показывает. Просто не всегда озвучивает. Петя с его головы очки хватает, на нос себе нацепляет, дым выдыхает показушно. Олег спокойно ждёт ответа, ухмыляясь в сторону, разглядывая играющего с Танюхой Игоря. Вот уж парочка спевшаяся мгновенно, будто всю жизнь друг друга знают. Пете от этого и хорошо и плохо одновременно. Стрёмно ужасно, хочется спрятаться, отшутиться. Почему-то кажется, что с Олегом такое не сработает.

– Врач отговаривал, но скажи, какая хер разница, если всё равно умру?

Он редко вслух это слово произносит. За всё время всего несколько раз и говорил: когда родителям и Паше сообщал, когда с доктором обсуждал, и Юле по телефону, с юристом и нотариусом по разу проговорил тоже. Про себя да, постоянно прокручивает: мёртвый, труп, смерть. Чтобы свыкнуться и привычней звучало, не так шокировало, как в первые дни после того, как на него эти новости вывалили.

– Ты молодец, Петя, очень смелый.

Слова поддых бьют, в самое солнышко куда-то, и Петя едва дымом не закашливается. Олег в его сторону не смотрит даже, продолжает на Игоря с Танюхой глядеть. Персик деловито в кустах что-то вынюхивает, только хвост торчит. Юля вроде начинает кастрюлями и тарелками греметь на кухне под бесконечный бубнёж Бустера. В чем смелый-то? Трус самый настоящий, всю свою жизнь проебал.

– Загнул ты, дядь.

Олег к нему наконец поворачивается, забирая у Пети свои очки. В глаза его красные с полопавшимися сосудами смотрит внимательно. Во рту пересыхает, хочется отвернуться, но Петя себе не позволяет.

– Смелый, – веско припечатывает Олег так, что спорить больше не тянет.

– Петь! Танюшка штаны испачкала, гони запасные! – зовёт Игорь.

Петя вздрагивает, глаза в пол. Снова колотить как-то начинает. Он уже несколько дней без порошка, а хочется вмазаться до внутренностей сжимающихся. Петя, потупившись, вжимает окурок в пепельницу в виде ракушки и идёт в дом за вещами. Краем глаза ловит, как Игорь тащит Танюху на руках на крыльцо, и они встают рядом с Олегом. Танюха тут же что-то возбужденно рассказывать принимается, а Игорь опять выдает своё размазывающее так по больному Петю (и с какой, блять, стати?):

– Олеж…

Петя торопится уйти, чувствуя себя невыносимо лишним.

 

***

Музыка негромкая, гирлянда над беседкой с желтыми лампочками мерцает мягко и приятно. Петя с Таней на руках за столом, она в планшете играет, в первый раз за целый день вспомнила. Игорь прав был: ей здесь круто. И малины с кустов наелась, и в бассейне накупалась, и ветки для мангала помогала носить, и на качеле укачалась так, что голова закружилась. Под вечер, видно, устала, поэтому тихо попросила в игру поиграть. Петя видит, как она носом клюет, но не спешит укладывать, потому что Танюха твёрдо заявила, что намерена стейков дождаться. На новом месте всё равно сразу не уляжется, еще долго будет вертеться, болтать.

Игорь и Олег над грилем колдуют, Юля рядом овощи нарезает и выкладывает в глубокое керамическое блюдо. Персик на траве валяется, радостно подставляя брюхо каждому, кто проходит мимо по каким-то своим делам. Бустер в гамаке дрыхнет, громко всхрапывая, из-за чего Олег с Игорем периодически ржут, а Юля на них шикает.

– Пап, а мне Юля нравится.

Петя замирает. Спину её гладит осторожно, волосы за уши заправляет. Он её специально не спрашивал, торопить не хочется. Поэтому сейчас особенно ценно, что Танюха сама эту тему заводит.

– А Бустер?

– Хороший, – всхрюкивает Танюха, поставив игру на паузу и поворачиваясь к Пете, чтобы обнять его за шею. – Смешно разговаривает и вроде добрый.

– Останешься с ними, если мне надолго уехать придется?

– А к Игорю с Олегом можно будет приходить? К Персику?

– Можно.

Петю колотит, он пытается дрожь в руках унять, Танюху к себе крепко прижимая. Да что же такое, да когда же отпустит наконец. Ну да, он умрёт, а она останется. Но останется же. С людьми хорошими. Всё в порядке будет. Будет же? Должно же быть. Особенно без него. Он-то всё портит всегда.

Танюха думает недолго, жарко дыша ему в шею. От неё ягодами пахнет, костром, Юлькиными духами. Ладошки теплые, на коленке ссадина от куста колючего, пластырь с динозаврами, который ей Игорь криво налепил, отклеился почти.

– Тогда останусь. Но ты вернёшься же?

Не возвращаются оттуда.

Игорь смеется хрипло, Юля подпевает любимой песне: “Там ревели горы, мама”, пританцовывая у гриля, волосы наверх собрала в пучок, футболка безразмерная как платье, с плеча спадает. Смешная, молодая. Нинку очень напоминает, та тоже любила крутиться вот так под музыку, кривляться, широко и солнечно улыбаясь и всех вокруг своим настроением заражая. Вот и Игорь уже не жмется, как дед, а тоже двигается немного рядом с Олегом, а тот от него отмахивается щипцами, ухмыляясь и из игоревых пальцев сигаретой затягиваясь с прищуром.

– Вернусь.

– А когда?

– Не могу сказать, Танюш.

– Хорошо. Только возвращайся обязательно, я ждать буду крепко.

Петя улыбается тому, как она иногда слова путает.

За ужином Игорь рассказывает курьёзые случаи из своих ментовских будней, Олег иногда что-то самое безобидное о службе, разомлевшая от вина Юлька почти спит на плече у Бустера. Танюха сытая и довольная, но жутко сонная, по Пете распласталась как маленький лягушонок.

– Пойдем спать.

Она кивает.

– Петь, возвращайся потом, кальян замутим, – спохватывается Юлька, глаза трёт. – Ты любишь?

– Люблю.

– Ну вот приходи, – улыбается Юлька, кутаясь в плед, который ей на плечи накидывает Бустер. – Я в этом деле мастер, такой тебе забью – закачаешься.

– Договорились.

Помыв и переодев Танюху, Петя укладывает её в выделенной им комнате (самой дальней, чтобы шум с улицы не мешал). Она вырубается практически сразу, крепко обняв любимого жирафа, которого Игорь почему-то назвал Сеней. Петя смотрит на экран смартфона. Почти час ночи. Осторожно встает, поудобнее её голову на подушке устраивает, одеяло поправляет. Пока все снаружи болтают, а он один в доме темном – есть немного времени.

Две дорожки Петя раскатывает прямо на старом трюмо под мерное сопение Танюхи, вдыхает медленно, не торопится. Внизу живота сразу истомой наливается просто от самого факта, что он это наконец-то делает. Вставляет почти мгновенно, Петя губы языком лижет, остатки пальцем собирает с поверхности, по деснам растирает. Распрямляется, потягивается. Сладость пронизывает, в руках и ногах покалывает, словно пузырьками от газировки всё залило. В голове легко так сразу становится, туман рассеивается. И мысли лишние выветриваются будто, и ярче всё вокруг, лучше. И сам Петя лучше. Хотя, на самом деле, хуже, конечно же. Хуже всех. Да и похуй. Ему со всеми не по пути.

Он не замечает даже, как Олег вошел.

– Волч, – растягивает губы в улыбке Петя. Он слышал, как Игорь пару раз так Олега называл и самому тоже хотелось до ужаса, но было как-то неловко. Пробует слово на языке, буквы перекатывая. Вкусно. Испугаться не успевает, да и чего бояться? Осуждения? К нему привык уже. Что в морду заедут? И это не ново. Разочарования? Всё равно рано или поздно случилось бы, Петя знает. Так что смотрит на Олега расслабленно в полумраке, нагло даже, с вызовом. – Меня потерял?

Олег хмурится. Он в шортах до сих пор, хотя вечерний воздух быстро выхолаживает кожу. Но поверх футболки худи натянул. Сам Петя давно в ветровке и спортивках, еще и жилетка сверху теплая дутая.

– Что принял?

– Порошок.

– Давно употребляешь?

– Чё за допрос?

– Отвечай давай, не юли.

– Ну давно. Менту только своему не говори, я перед смертью в каталажку загреметь не горю желанием.

– Идём, – говорит Олег и, не дожидаясь ответа, отворачивается, уходить начинает.

Петя плетется за ним, чувствуя вибрацию внутреннюю каждой клеткой тела. На кухне Олег, не зажигая свет, ставит чайник. Петя задницей и ладонями о столешницу опирается, голову назад откидывает, залипает в потолок и лыбится как придурок. Музыки хочется, басов. Кальян Юлькин тоже сейчас хорошо пойдет.

– Ну чё, давай, когда там воспитательная беседа будет?

Олег дёргает плечом немного раздраженно.

– Не будет.

Петя резко отрывается от созерцания потолка, на Олега во все глаза смотрит. Тот шарится по полкам, достаёт чайник, чашки вытаскивает, заварку.

– Совсем что ли?

– Совсем, – говорит Олег, насыпая заварку в чайник с пузатым боком. – Но Игорю лучше не попадайся так тупо, он правда не поймет.

– А ты чё, дохуя понимающий?

Язык развязывается на раз. Всегда так. Просто Петя давно вмазанный ни с кем не общался, всё один, по кухне, по квартире, пока Танюха дрыхнет. А тут Олег. Олежа. Слишком крутой, слишком идеальный. Подначивает сцепиться, кровь по венам разгоняется с бешеной скоростью.

– Я детдомовский, – спокойно отвечает Олег. Кипяток льется в чайник с приятным журчанием, от этого звука почему-то веет домашним уютом. – Видал дерьмо и похлеще, так что меня этим не удивить. И потом, ты же из наркоконтроля, а про вас анекдоты рассказывают…

Звякает чайник, кипяток немного проливается на стол, когда Петя подскакивает и хватает Олега за капюшон, притягивая к себе. Олег не сопротивляется, наблюдает с интересом исследователя.

– Ты чё себе позволяешь…

– Отпусти, а то руку сломаю. А до ближайшей больницы час по убитой дороге.

– Ну сломай, первую помощь сам и окажешь. Вас же учили.

– Много тебе чести.

Рукой его руку перехватывает, к себе дергает. Петя ему в лицо дышит, зрачки огромные, радужку затопили. Олег рассматривает его внимательно, дыхание губами ловит горькое. Пете кажется, он даже слышит, как у Олега сердце бьется в унисон с его бешено заходящимся. Но это глючит просто. На самом деле, только его сердце у него в ушах и стучит, с надрывом, будто из последних сил вывозя.

– Сосаться будем? – ухмыляется Петя, облизывая губы.

Это задумывалось как шутка, но тело неожиданно отзывается на слова, в штанах горячо становится, тяжелеет, по загривку мурашки бегут. От Олега словно полынью тянет, ещё травами какими-то. Волч. Волчара натуральный, скалится очень похоже, кажется, что и зарычать может глухо, утробно, если его совсем из себя вывести. В уголке губ ссадина небольшая, серебро цепочки теряется в складках капюшонки. У Пети в ушах гудит.

– Не будем.

– Ж-а-алко, – притворно тянет Петя, когда Олег его отталкивает от себя.

– Жалко у пчёлки. Просто не забывай, что ты не дома. И тут люди, которым это всё сложно объяснить будет. Ну разве что Игнат врубится, но Юлька с Игорем не оценят. Мне похер, что ты принимаешь, я сам не ангел и такое делал, что гореть мне за это, но я за них переживаю.

– Да понял я, – отмахивается Петя.

Ему скорее на улицу хочется, подальше от Олега, потому что близость его внезапно терпеть становится до фатального невозможно. Хочется или подраться, или в самом деле вжаться в него всем телом, жадно ко рту припасть.

Олег фыркает.

– Ну раз понял, иди в беседку и не хами. Поднос вон бери, Игорю чай под кальян захотелось.

В беседке Юля пускает дым, передавая трубку Игорю, и тот тоже прикладывается, затягиваясь. Петя на миг подвисает даже от того, насколько это красиво, как в кино. В колонке "Вечеринка" Скриптонита, Петя узнает, потому что Спотифай ему этого лениво бормочущего мужика часто подкидывал. Видно, Юлька специально ждала, пока Танюха спать уйдет, чтобы поставить плейлист погорячее. Персика вообще нигде не видать, вот у кого лучшая жизнь началась на лоне природы.

– Тридцать три суки и ни с одной не нужна резинка? – смешно хмурится Игорь, выпуская клубы дыма, которые тут же окутывают сизым его лицо, липнут к скулам. – Бред какой-то… Давай Би-2 включим?

Юля пихает его в плечо, забирая трубку. Пете очень интересно, как нелепый простоватый Бустер себе такую Пчёлкину отхватил. Это же пожар, а не девчонка.

– Это метафора, Горь, 33 суки – это буквы алфавита, а резинка – это ластик. А Би-2 на пенсии будешь слушать.

– Дерзкая у меня, – говорит Бустер гордо, приобнимая Юлю за плечо и целуя в волосы. – Ценю.

Петя садится рядом, стараясь не смотреть никому в глаза, чтобы не спалиться. Олег к Игорю подсаживается, разливает чай по чашкам, поднимающийся от них пар смешивается с кальянным дымом. Шумит ветер в темных кронах деревьев вокруг, колышется гирлянда, страстно облепленная мошкарой со всех сторон. Игорь разморенный весь, чай прихлебнув, к Олегу спиной приваливается, и тот перехватывает его поперек живота. Петя не хочет смотреть, как его рука теряется где-то под складками Игоревой кофты, нежно поглаживая, но не выходит. Олег будто мстит, припадая губами к шее Игоря. Целует медленно, продолжая под кофтой шарить и не сводя с Пети вязкий темный взгляд. Впервые так откровенно перед Петей, не стесняясь и не краснея. Игорь пьяненький уже, поэтому, видимо, про Петю забыл, глаза прикрыл блаженно, кайфует, и нет ему дела ни до кого.

Что ж, Петя еблан, сам виноват и, пожалуй, месть за своё поведение на кухне заслужил. Чего он так завелся? В чем Олег неправ был? Конечно, он служебным положением пользовался. Конечно, барыжил и сам употреблял. И с катушек срывало не раз. Много их таких там, в структуре насквозь прогнившей. Лучшее место работы для наркомана - наркоконтроль. Кормушка неиссякаемая. Так что строить из себя оскорбленную невинность так-то немного поздно.

Юлька Петины размышления прерывает, передавая ему одноразовый мундштук и трубку от кальяна. Черника, мята, что-то такое. От первой затяжки так хорошо, что даже на Олега, который целует Игоря уже в губы, глубоко, с языком, смотреть становится легче.

– Мужики, ну вы шо творите, – пихает их Бустер. Раскрасневшийся Игорь тяжело дышит, пытаясь сфокусировать поплывший взгляд. – Ладно мы с Юлькой привычные к вашим порывам, но вот Педро смущаете наверное.

– Педро, мы тебя смущаем? – хрипло спрашивает Олег, широко улыбаясь.

Вот гандон. Петя улыбается в ответ и получается почти не криво. Затягивается, выдыхает облако дыма. По телу тепло волнами разливается. Как ему не хватало, оказывается, всего этого.

Ведь это моя вечеринка
Все наши улыбки как с чёрного рынка
Сожалений нет, как шнурков на ботинках

– Порядок, Олежа, – Олег на это только хмыкает. Игорь даже не замечает ничего, он вообще похоже спит с открытыми глазами. – Бустер, можно с женой твоей потанцевать? А то все парами, а моя пара спит и про коней крылатых сны смотрит.

– А шо бы нет, танцуйте, если она не против. Ей разве запретишь? Пчёлка моя сама кого хошь запретит и отменит, а я не смертник.

– Люблю тебя, – улыбается Юлька.

– И я тебя, краса моя, – Бустер целует руку, которая она кладет ему на плечо прежде, чем схватиться за Петю.

Плед сползает на скамейку, Петя смотрит на худое голое плечо, стаскивает с себя теплую жилетку и отдаёт Юле. Она такая горячая, когда к нему прижимается, грациозно двигаясь под сменившийся трек. Этот пободрее звучит, снова что-то легкое и позитивное, как сама Юлька. Петя себя отпускает с нехитрыми движениями, растворяясь в музыке, в Юлькином запахе. Ненадолго можно о смерти забыть, что над ним нависла, строго глядя, в спину подталкивая, на часы постоянно показывая.

Нахуй смерть, сегодня они танцуют.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Часть 8

Предрассветная дымка стелется по водной глади. Петя ёжится от прохлады раннего утра, смотрит на только начавшее светлеть небо. До сих пор трясет от недавнего кошмара, заставившего его подорваться с бешено стучащим сердцем, которое теперь по ощущениям бьется где-то в горле. У бассейна совсем свежо, от воды тянет хлоркой, а от сада – травами душистыми. Душу бередит, голову дурманит. Ветер доносит запахи до боли яркие, собой укутывая, волосы на голове ероша, словно успокаивает. Как давно он Нину не видел, а тут приснилась снова. Только вместо лица сплошное кровавое месиво, и лишь глаза из него яркие злые смотрят, а рот белозубый в изломанной усмешке изогнулся. Болью прошивает, Петя давится, себя за плечи обнимает, шагая ближе к бортику. Утонуть бы, захлебнуться, чтобы больше не видеть, не знать, не помнить.

Танюха крепко спит, на природе всегда слаще. Под утро Персик пришел, улегся у её кровати, а когда Петя на своей постели сел, нервно одеяло отталкивая, пёс только глаза чуть приоткрыл и ухо поднял.

– Спи, мохнатый, рано ещё.

И Персик успокоился, расслабился, засопел снова. А Петя тихонько оделся, сигареты взял и во двор скорее вымелся, жадно ртом хватая воздух, как выброшенная на берег рыба.

Вода холодная настолько, что в первые мгновения ему кажется – он точно задохнется. Крупной дрожью сразу же разбирает, колотит до зубов клацающих, челюсть ходуном ходит. Одежда на лежаке рядом скомканная, Петя резко окунается по горло и чувствует остро, как холод замогильный с болью смешивается. А Нине больно было перед смертью? Страшно? Или быстро: один выстрел, и всё закончилось, когда фонтан кровавый ошметками по стенам разметался? И как решилась она, такая светлая, такая умная? Петя в клубе, себя не помня, остатки души за дозу продавал, а она в это время Танюху к матери с отцом отвезла, сказала, что по делам нужно отлучиться. Сама в квартиру вернулась, взяла петино табельное, в рот себе сунула и на курок нажала. Дура. Дура. Дура.

Петя плывет вперед, рассекая упавшие в бассейн листья, мусор, ветки. Ноги ледяным под водой схватывает и жалит, там, внизу, ещё холоднее, ещё хуже. Именно так, как нужно, чтобы все мысли из головы выветрились. На середине останавливается, на спину откидывается, лениво двигая руками и ногами. Когда головой на воду ложится, кричать хочется. Отпустить, на дно поргузиться, захлебнуться к херам собачьим. Даже расплакаться духу не хватает, слезы не идут, только глотку дерут на подступах где-то. Расслабиться, перестать себя на плаву поддерживать трепыханиями жалкими, чтобы над ним сомкнулось наконец, затопило.

Рядом всплеск, вода колышется.

– Петь! Петя!

Какого хера. Игорь его из-под воды выдергивает, глаза по пять копеек. Прижимает к себе, смотрит испуганно. Петя мокрое с ресниц смаргивает, губы синие облизывает, хватается за широкие голые плечи, тупо таращится в разлет ключиц, на росчерки шрамов, как грудь у Грома вздымается тяжело, и водой её омывает на каждом движении. С волос течет, лицо мокрое.

– Ты чего творишь…

Он Петю сжимает, а тот и не двигается почти, раскинулся, как кукла изломанная.

– Купался.

– Видел я, как ты купаешься. А Танюшка как же?

– Не знаю, чё ты там подумал, но я не собирался, понял?

– Ну конечно, только полный дебил будет в бассейне топиться. Греби, вылезать надо, холодно же, заболеешь.

– Да я и так не особо здоров.

Что-то где-то перемыкает внутри, словно пробки вышибло, и Петя лезет мокрыми ледяными губами к Игорю. В голове пусто, только словно бьётся кто-то одинокий и испуганный по стенкам черепной коробки. Кто-то, кого наружу бы выпустить, иначе задохнётся, умрёт без света. Игорь не сразу отвечает, но постепенно его губы размыкаются, впуская Петин язык, и он выдыхает, целует тоже, хватая за скулы, лицо его ладонями сжимая. Их снова под воду тянуть начинает, и Петя жмется крепче, ногами дергает, обвивает ими бедра Игоря, сжимает крепко, рукой за загривок хватается, углубляя поцелуй. Сердце стучит заполошно, прыгает в груди как мячик.

– Дурак, – пыхтит Игорь, дико смущённый. В глаза не смотрит, тащит Петю к бортику, наружу выталкивает и сам рядом валится тяжело. – Надо баню топить и греться, иначе сляжем оба.

Петя кашляет, на спину переворачивается, трясется мелко.

– Я сейчас вернусь, – бросает Игорь.

– Колеса мои захватишь? Там на тумбочке рядом с Танюхиными конями, сразу увидишь.

Игорь кивает, скрываясь в доме.

Петя в небо утреннее залипает, пение птиц слушает. Мысли в голове хороводом. Светло уже совсем, солнца стыдливое тепло покрытую мурашками кожу облизывает, льнет к посиневшим губам, путается в мокрых волосах. Игорь из дома возвращается, замотанный в полотенце, Пете на плечи тоже набрасывает – огромное, банное, в нелепый пёстрый узор.

– Прогреется и пойдем.

– Блять, я думал ты пошутил.

– Какие тут шутки, родной, ты бы себя видел, тебя колотит как бешеного. Посидишь немного и на завтрак двинем. Танюшка спит ещё, я проверил, а остальные уже поднимаются потихоньку.

У Пети в горле застревает "И Олег?", но вместо этого он спрашивает:

– Давай покурим сначала?

– Давай.

Они курят “Винстон”, пригретые тёплыми солнечными лучами. Дышать немного легче становится. Петя теперь только понимает, что на нём, кроме полотенца и промокших трусов – ничего. Игорь рядом такой же, успел шорты, в которых за ним в воду спускался, стянуть. Влажные волосы забавно вьются на затылке. Петя таблетки глотает, запив водой из маленькой пластиковой бутылки, которую ему вынес Игорь вместе с лекарствами. Скоро отпустит. Внизу живота покалывает неясно, будто дрожью внутренности раздирает. Нина бы сказала, что бабочки. Если это и бабочки, то мёртвые, думает Петя. Или полудохлые, как он сам.

В жаркое нутро бани Петя вваливается такой растерзанный собственными мыслями, что не замечает, как Игорь трогает его за плечо, мол, пора выходить. Его и хватает только на то, чтобы кивнуть и попытаться изобразить улыбку. Игорь и одежду чистую сухую ему принес, а Петя даже не понял, когда он успел.

– Папа, где ты был?

У Танюхи, которая уже сидит за столом и за обе щеки уплетает блинчики, волосы в красивую хитровыебанную косичку заплетены. Сбоку приколот розовый цветок, сорванный в саду. Юлька сидит рядом, Танюхе чай в чашку подливает, целует её в макушку почти невесомо, а Танюха за вареньем тянется. Петя сколько не смотрел эти видео на ютубе, как там чего заплетается, так и не врубился. Кончилось всё тем, что он попросил Тамару Григорьевну Танюхе прически мутить, и та согласилась, поэтому в будни Танька ходила красивая, а по выходным с кривым хвостиком от Пети. Юлька Пете улыбается, перехватывая его взгляд. У неё такой же цветок приколот, и она осторожно отпивает горячий кофе из пузатой кружки. Петя кивает ей, как он сам надеется, с благодарностью, потому что именно благодарность он испытывает каждый раз, когда кто-то вот так заботится о его Танюхе.

На Олега посмотреть в разы сложнее: тот у плиты в смешном розовом фартуке колдует над сковородой, а рядом на большой тарелке возвышается горкой новая порция блинов. Очень не хочется привлекать к себе лишнее внимание, но остатки элементарной вежливости требуют поздороваться, и Петя бросает быстрое смущенное скомканное:

– Доброе утро всем. Танюх, я во двор покурить ходил. Ты как поспала?

– Хорошо! Эй, щекотно! – смеется, когда прискакавший на кухню Персик лезет под стол, отираясь об её голые ноги мохнатым боком.

– Сдрысни, попрошайка, – вошедший следом за псом Игорь плюхается на стул рядом с Танюхой. – Ты полную миску своей еды слопал, куда тебе ещё?

Гром переоделся, причесался, пахнет от него так же, как вчера пахло от Олега, когда они хватались друг за друга в потёмках кухни. Если бы Нина рассуждала, она бы сказала как-нибудь красиво: ноты смолы, специй и рома. А Петя так не умеет, его просто придавливает этим ароматом и неясным темным желанием. Один запах на двоих? Так сахарно, что хочется глаза закатить.

– Ну можно я ему дам кусочек? – канючит Танюха, умоляюще глядя на Игоря.

Глазами хлопает, щеки надула забавно. Игорь кряхтит смущенно, смеется. Гром еще не знает, какие веревки Танюха из него будет вить, если захочет. Крепкие, первоклассные. На Пете вот уже хорошо натренировалась.

– Против этого лома нет приема, дядь! – искренне веселится Петя, хватая блинчик с блюда. – Блин, Олег, а чё так вкусно-то?

Дико стрёмно после вчерашнего, но общаться как-то надо. Поэтому Петя натягивает самую гадскую свою улыбочку, по памяти наощупь вживаясь в уже почти позабытую роль. Давно он эту маску не примерял и не думал, что пригодится еще когда-нибудь.

Олег оборачивается к ним, обводит всех серьёзным взглядом, скрестив руки на груди. И тоже не выдерживает, фыркает, потому что Игорь действительно выглядит позорно проигравшим. Танюха опускает руку под стол, довольный Персик, громко чавкая, сжирает кусок блина и машет хвостом как маятником.

– Теперь он не отстанет, – ворчит Игорь. – Ну и ладно. Живот заболит, ко мне скулить не приходи, понял?

– Ко мне придёт, – Олег вытирает руки о полотенце и, заменив опустевшее блюдо полным, тоже садится за стол. Волосы идеально уложены, одежда без единой складки. Он будто не с ними на лоне природы ночевал, а в “Хилтоне” где-нибудь. – А Бустер где?

– Спит, – закатывает глаза Юля. – Его теперь до обеда можно не ждать.

– Ну и хорошо, нам больше достанется, да, Танюшка? – смеется Игорь.

Довольная Танюха, вся перемазанная в варенье, отвлеченно кивает и старательно кормит блином жирафа Сеню.

Петя силится понять, откуда в Олеге столько внутренней выдержки. Военный? Он военных среди отцовских коллег много повидал, и не все были такими. А Олег вот был. От него веяло сокрушительным принятием всех и всего, и Пете от этого почему-то становилось стыдно. До ужаса хотелось себя внутренностями прогнившими вывалить и, зажмурившись, ждать, как этот стойкий оловянный солдатик отреагирует. Попытается понять, или отлаженная программа даст сбой именно на Пете, на его скелетах в шкафу и холодящих душу тайнах. Где там предел, где точка невозврата. Олег наливает себе чай, взгляд Пети через стол перехватывает и подмигивает ему, дернув уголком рта. Будто мысли читает, зараза.

– Персика обвиняешь, а сам-то не лопнешь? – спрашивает Петя, глядя, как Игорь с удовольствием жует и тут же подкладывает себе и Танюхе ещё по блинчику.

– А я вместительный! Танюш, ты в сметанку вот макай, вкусно будет, – говорит Игорь с набитым ртом, хитро зыркнув в сторону Пети. – Мы ещё Олежу попросим пиццу сделать как-нибудь, ты пиццу любишь?

– Да! С колбасой особенно! – совершенно искренне отвечает Танюха.

– Слыхал, Олеж, принцесса с колбасой заказала.

– Слушаю и повинуюсь.

Петя сыто расплывается на стуле, слушая их болтовню. Накрывает мгновенно, и чувства такие яркие вдруг, как в детстве, когда они семьей на дачу ездили. Отец, если в настроении, его с собой на рыбалку брал, и хорошо было вот так время вдвоем провести. А потом вернуться в дом, а там накрыто уже, и мать его за плечи обнимает и ворчит, что нос обгорел (“Ты почему без кепки пошел, Петь?” – “Да брось ты, он мужик, не мороженое, не растает!” – “Юр, ну причем тут это…”). После обеда можно было под деревом на пледе развалиться и дремать, впитывая размеренное шуршание дачного поселка со всеми его странными не городскими звуками: газонокосилка жужжит на соседнем участке за высоким забором в унисон пчелам, гудящим над мамиными клумбами в аккуратном палисаднике; бубнит где-то новостями радио и плещется вода в бассейне, мяукает кошка, заливисто чирикают птицы, заливается хриплым лаем собака. У Прокопенко участок поменьше, чем был у Хазиных, и дача намного проще. Но Пете здесь внезапно уютно и хорошо. Он делает глоток из кружки с кофе, улыбаясь своим мыслям, из которых его, предсказуемо, вырывает Танюха:

– А мы будем купаться?

Петя давится кофе, Олег удивленно на него поглядывает. Игорь вроде расслаблен, улыбается так спокойно. И на Пете вдруг взгляд останавливает. Чего ж так ладони потеют, сука. Петя в ответ скалится, потому что он не привык отступать.

– Будем конечно, когда вода немного потеплее станет, к обеду, да, Петь? О, пардон муа, Дмитрий вызывает-с.

– Они забыли, что у тебя отпуск? – с напускной вежливостью интересуется Олег.

Петя чувствует, что Олег настроен далеко не дружелюбно и готов неизвестному Дмитрию, названивающему Игорю, высказать всё, что о нём думает. Прямо и без цензуры.

– Они забыли, что у них есть совесть, – бросает Игорь, хмурясь на свой тренькающий какой-то базовой мелодией смартфон. – Ладно, я по быстрому переговорю и снова весь ваш.

***

Петя сбивается, считая дни. Это странно, выводит из равновесия. О прошлом напоминают только редкие звонки Паши, а ещё сообщения от матери и отца, которые он смахивает, обещая себе прочитать позже (но почти никогда не читает). Быстро, стремительно его утягивают дачные будни, и он теряется в улыбках, долгих вечерних разговорах в беседке, Игоревых мини-концертах, когда они все вместе поют под его гитару, и Петя, который всегда отчаянно фальшивит, вдруг орёт громче всех, отпуская неловкость и привалившись к теплому боку сидящего рядом Олега, а тот и не против: скалится ему дружелюбно, руку свою на плечо закидывает, подпевает.

С Олегом у них не совсем просто, но постепенно становится лучше, особенно когда однажды глубокой ночью Петя, проблевавшись в туалете, и натужно кашляя, врезается в Олега в дверном проеме. Его колотит от вечернего холода и собственных нервов, и Олег как-то сразу всё понимает, тянет к себе за руку, а потом вдруг обнимает: крепко, уверенно. Петя его тепло впитывает, прикрыв глаза, слушая, как сверчки поют во дворе и воет где-то далеко собака. А потом, совершенно неожиданно для себя, выпаливает:

– У меня трава есть. Хочешь покурим?

Сжимается почти сразу, думая, что зря он это ляпнул, и потянуло же дурака рот свой открыть. Но Олег даже не дергается, продолжая его по спине гладить тёплыми ладонями, и дыхание размеренное не сбивается ни на такт, греет его макушку, будто волнами накатывая. Как океан: мудрый, спокойный, но дохуя глубокий и таинственный. Океан Петя любит. Проникся, когда в Америке несколько летних каникул подряд провел.

– Давай. Давно не курил.

Они сидят на крыльце, Петя в Олеговой куртке тонет, и передают друг другу тлеющий косяк. Хочется себя убедить, что он совсем не любуется тем, как Олег втягивает щеки, и как сухие губы косяк обхватывают, и даже здесь он всё делает слишком идеально, как заправский любитель травы, несмотря на свое скромное “Давно не курил”. Пока Петя затягивается, Олег про детдом рассказывает, смеется:

– Мы с Серегой в первый раз там и попробовали. Один парнишка у кого-то стащил немного, а мы не знали, сколько чего надо, интуитивно всё: папиросной бумаги у нас не было, так мы сигареты Серого выпотрошили, он еще возмущался, что добро переводим. Сам Серый с двух тяг отъехал, хихикал потом как дурачок, а после слезами горючими залился, представляешь глазами хлопает, трясется весь, говорит “Олег, мне кажется, у меня сейчас сердце остановится”.

– Это называется “сесть на измену”, – говорит Петя, улыбаясь. – Такое в первый раз бывает со многими. Ну или если с порцией переборщить.

– Серый тогда вообще слабенький был, его и с полбутылки дешевого пива размазывало, – отвечает Олег, передавая косяк. Пальцы пальцев касаются. – А мне ничего, нормально. В следующий раз курил, правда, уже только когда в спецназе служил. Были моменты, когда хотелось расслабиться, но от алкоголя слишком быстро плывешь, фокус сбивается, концентрация. Если форс мажор, запороть можно по пьяни, а там таких ошибок не прощают. Вот один мужик и посоветовал, он же и доставал время от времени.

Он не спрашивает Петю про порошок, и Петя ему за это признателен. Когда косяк дотлевает, заворачивает его в платок, в карман задний пихает. Согрелся уже, в куртке жарко даже. Стрекот сверчков и ночные тихие птичьи переливы из звуков в ощущения обращаются и словно через всё тело проходят, где-то в солнечном сплетении концентрируясь. Они с Олегом молчат немного, прежде чем Петя решается сказать:

– Я Игоря поцеловал.

Олег к нему поворачивается, смотрит внимательно.

– Я знаю. Игорь сказал.

– Злишься?

– Нет.

– А на меня?

– И на тебя.

Подмывает объясниться, может извиниться даже, но Петя вдруг отчетливо понимает, что Олегу его объяснения не нужны, и извинения тем более. В нём ни напряжения не чувствуется, ни ревности. Что-то у них с Игорем настолько глубокое и доверительное, даже любовью это называть неудобно. Потому что… ну чего любовь? Любовь и у него была. И отношения были, и свадьба даже. Но такого – нет. Такое, наверное, и называют “раз и навсегда”. Сложно оценить масштабы, но вызывает невольное уважение. Олег больше вообще о ситуации с Игорем не спрашивает, разговор идет дальше, звонким мячом перепрыгивая с темы на тему, пока не затухает, как косяк, с первыми отголосками грядущего рассвета, когда темное ночное небо вдруг начинает выцветать, становясь сначала грязно-серым, а потом подергиваясь стыдливыми розовыми разводами.

– Хера мы засиделись, – присвистывает Петя и трёт уставшие глаза. – Затянулся твой сеанс психоанализа, Волч.

Пальцы травой пахнут и Олегом, парфюмом его тем самым с хитровыебанными нотками благородства. А в груди тепло яркими угольками ворочается, словно палкой кто-то его костер затухающий разворошил, подул на него, заставляя снова разгореться. Олег на прозвище своё волчье щурится добродушно, и Петя понимает, что вот теперь без злости он это сказал, без зависти, без желания поддеть, а искренне выдохнул, со всей признательностью. За дачу, за заботу о Танюхе, за то, что не обвиняет его ни в чем, хотя видел уже болото его краем глаза. Значит, получилось у них лёд растопить, по крайней мере, Петя на это очень надеется.

– Денег с тебя не возьму, но обещай, что сейчас прямиком спать ляжешь. А то я заметил, что ты имеешь обыкновение ночами по дому шастать, как бешеный кошак, – тихо говорит Олег, отмахиваясь, когда Петя начинает стаскивать куртку, мол, ничего, потом отдашь.

– Ну да, то поблевать, то пакетами пошуршать, – ржёт Петя. – Я в Москве так привык, знаешь, потому что с Танюхой другого времени с собой наедине остаться не было. Вот и стал ночным животным.

– Понимаю, – серьёзно отвечает Олег.

Рассказывать, как он ночами долбил, Петя пока не хочет. Хотя что-то смутно ему подсказывает, что и это он Олегу вывалит со временем. Если кому и можно, то ему только.

С той ночи Петя перестает рядом с Олегом напрягаться, смеется над его шутками расслабленно, кидает тихое “Волч”, словив на это теплом топящую улыбку стоящего неподалеку Игоря. Олег, конечно, подкалывает часто, и вообще из всех присутствующих единственный с Петей и его болезнью не церемонится: над худобой шутит, трясет баночкой с колесами, изображая маракас, но Петя не в обиде, не смотря на укоризненные Громовские “Олег, ты чего”. И Пете это нравится, потому что так легче намного, чем когда как с хрустальным, как Юля, которая боится задеть лишний раз и извиняется постоянно за всё подряд.

Дача ему всё больше какой-то хиппарьский калифорнийский фестиваль напоминает. Музыка у них постоянно играет, Игорь с гитарой то и дело разгуливает, сдвинув панаму на затылок и докапываясь до всех подряд (хуже всего, когда они начинают петь с Бустером блатные песни, от которых уши вянут, и тогда Петя быстро ссылает Танюху смотреть мультики). Петя и не думал, что в его памяти столько песен хранится, но вот, пожалуйста, вспоминает одну за другой, слова как-то сами всплывают, тем более, что у Игоря репертуар разнообразный. К восторгу Танюхи, в один из вечеров они разводят костер, над которым все вместе жарят нанизанные на шпажки сосиски.

– Прям как в лагере! – говорит Юлька, и Игорь согласно кивает.

Петя молчит, в его лагерях такого не было, зато они как в кино зефир на палочках жарили, примостившись на берегу океана. Персик подбегает, тыкается ему в пальцы, скулит смешно, потому что сосика оказывается слишком горячей.

– Торопыжка! – кричит Танюха, зарываясь своими маленькими ладонями в мягкую шерсть.

Петя их обоих обнимает, поддаваясь накатившим чувствам. Немного смущается, ощущая на себе взгляды, но быстро на это забивает, потому что похер. Потому что ему так хочется сейчас. И скоро, возможно, ещё скорее, чем он сам думает, у него больше такой возможности не будет. Поэтому нужно, нужно до боли под ребрами каждый момент поймать, чтобы к больным местам прикладывать. А моментов много. В несколько дней влезает больше, чем было у него за последние несколько лет после смерти Нины.

Один из таких моментов Петя чувствует точно, когда сидит в вечерней сумеречной прохладе, закинув босые ноги на Игоря, а подошедший Олег укрывает их обоих пледом. У всех троих на головах сплетенные Юлькой и Танюхой венки, Петя пьяно хихикает над тем, как Игорь, изображая в лицах, рассказывает какой-то древний дурацкий анекдот. Бустер уехал в город по делам, а Юлька с Танюхой пошли в дом укладываться спать, потому что незадолго до этого Танюха начала клевать носом, качаясь в гамаке. Персик за какой-то живностью в траве охотится, припав на передние лапы и виляя хвостом. Спокойно, сонно, в Пете всего пара бокалов вина, но его внезапно развозит от тепла Игоря рядом. Поэтому когда вдруг боль наваливается, скручивая диким спазмом, Петя к ней не готов. Поплыл, расслабился. Всегда ведь ждал, готовился мысленно, поэтому настолько ярко не чувствовал, когда она приходила снова и снова. Оттого сейчас больнее в несколько раз. Петя жмурится, всем телом каменеет, напрягается.

– Петь? – Игорь его по плечу гладит, подорвавшись. – Болит?

Он кивает, зажмурившись. В уголках глаз предательски слёзы горячим подступают. Игорь его к себе прижимает, на Олега смотрит, и тот без слов понимает, быстро в дом за таблетками идёт. Он уже знает, они оба знают, где лежит, и сколько Пете нужно. Быстро, торопливо проглотить под успокаивающий шепот Игоря, запить прямо из рук Олега, откинуться и глаза закрыть. И хочется думать, что момент испорчен, что нельзя его вклеивать в сборник лучших, но не получается. Потому что боль медленно, очень медленно, но отступает. А Олег и Игорь, зажавшие его между собой, по волосам гладят наперебой, сбивая смявшийся венок, горячими сухими губами ласково целуя в покрытые испариной виски, в четыре руки обнимают. Петя едва не захлебывается, чувствуя, как чья-то ладонь, забравшись под плед, аккуратно его щиколотку гладит. И неважно уже, кто, потому что все невыплаканные слёзы, которые он в себе давил, вдруг проливаться начинают, прут наружу вместе с глухими сдавленными рыданиями.

– Тише, родной, всё нормально, – это Игорь, к уху тесно прижавшись, шепчет. – Сейчас всё пройдет, пройдет.

Петя кивает, вытирая лицо ладонями, мокрое горячее по щекам размазывая. Солоно. И губы у Олега соленые, когда он его целует, а следом и Игоря, глубоко, отчаянно, всё невысказанное в этот поцелуй вкладывая. Венки цветочные с их макушек стягивает, зарываясь пальцами в волосы – мягкие вьющиеся у Игоря и жесткие колючие у Олега. В какой момент они все втроем в поцелуе сливаются, Петя и не замечает даже. Языки переплетаются, мокро и жарко, слюни по подбородку, но так насрать. Он боится глаза открыть, потому что внутри всё дрожит и кажется, если посмотреть на них таких сейчас, если подумать, как он плавится под их губами и руками – его закоротит, как провод оголенный, и перегорит он весь сразу, без остатка, без возможности восстановления.

– Блять, – на это только и хватает. Короткое, жалобное. Его снова в крепкие объятья зажимают, теплом окружив, не давая дернуться, и он выдыхает, откинув голову Олегу на плечо и чувствуя, как Игорь его продолжает целовать, но спокойнее уже, без надрыва: прикрытых век сухими обветренными губами касается, каждого по очереди, потом в нос, щеки, губы, подбородок. К шее спускается, лижет под ухом, не сдержавшись, и Петя тихо стонет, цепляясь своими пальцами за пальцы Олега. Внизу живота горячее живое чувство разливается, топит собой всё тело, каждую мышцу заполняя словно жгучей лавой.

Может, и поторопился Петя. Может, бабочки в его животе не такие уж и мёртвые.

 

Часть 9

Внезапно дождливое утро, плавно перетекающее в не менее дождливый день, кажется, всех застает врасплох. У Пети ощущение, будто он с жуткого похмелья, страшного и беспощадного. А ведь особо не пил вчера даже. Танюха залипает в мультики, потом в какие-то раскраски. Все с ней по очереди играют: Юлька, Олег, Персик. Игорь сажает Танюху себе на спину и, громко и очень правдоподобно изображая коня, катает по всему дому. В дверных проемах звучит её звонкий заливистый смех, резонируя от стен.

– Мы застряли тут, похоже, на весь день, – говорит Юля, когда они с Петей выходят покурить на крыльцо. Петя ежится, кутаясь в огромную куртку Игоря, озноб сжирает конечности, но спина теплая. – Чего делать будем?

– Снимать штаны и бегать, – отвечает протиснувшийся к ним Игорь. Он в старой растянутой футболке с логотипом Олимпиады-1980, в шортах, лохматый. Смотрит на Петю, улыбается мягко. У Пети сердце заходится, и он поскорее отворачивается, делая вид, что смотрит на стену дождя. Влага отскакивает от козырька и перил, оседает мокрой взвесью на лице и одежде.

– Тебе лишь бы штаны снять, – шутит Юлька. – Ты бы наоборот оделся.

– Меня любовь греет, – Игорь прикуривает от Петиной сигареты, выдыхает дым, машет ладонью у себя перед лицом.

– Мы с Игнатом в город хотим сгонять, – говорит Юля, безуспешно пытаясь пригладить топорщащееся гнездо на петиной голове. Волосы так и лезут во все стороны, еще больше вставая дыбом от влажности и дождя. – Нужно кое-что из продуктов докупить, да и просто не хочется сидеть целый день в четырех стенах. Вы с нами?

Петя ластится к её ладони, прикрыв глаза, затягивается сигаретой и выпускает дым. От мерного стука дождя по крыше хочется спать. Из комнаты слышится смех Танюхи, Игорь что-то говорит Бустеру, тот отвечает. В такие дни, как этот, лучше всего залечь под одеялом, закинувшись обезболом, и дремать, но Петя знает, что у него не получится. Слишком напрягает вчерашний эпизод, о котором они упорно молчат, слишком зудит, как укус комариный: поговорить хочется, обсудить, понять. Игорь выставляет ладонь за крыльцо, позволяя каплям падать на раскрытую ладонь, потом спускается на пару ступеней вниз и подставляет дождю улыбающееся лицо. Еблан, зло думает Петя, но вдруг понимает, что губы сами будто, без его ведома, тоже начинают подрагивать, стремясь растянуться в дебильной улыбке. В куртке жарко становится, сигарета дотлела уже. Петя её в банке тушит, губы пересохшие облизывает.

– Я не поеду, – отвечает. – Голова гудит, посплю лучше.

– Дядь Федя просил кое-какие детали в Победе заменить, – Игорь растирает мокрое по лицу, наконец зайдя под навес. – Так что мы тоже останемся. И потом, если мы все свалим, Персик тут изведется, ты же знаешь, как он не любит быть один.

Танюха выскакивает, взмыленная и запыхавшаяся, в компании Персика, Игорь закатывает глаза:

– Вспомнишь… вот и оно.

– Игорь! – возмущенно хлопает его по плечу Юля. – Танюш, простудишься! Где кофта твоя? Олег!

– Без паники, – Олег выходит следом, тут же принимаясь натягиваться на Танюху любимую розовую флисовую кофту, которая ей уже становится мала, но она так к ней прикипела, что на все петины уговоры перестать её носить отвечала категорическим отказом. – Мы услышали, что вы собираетесь в город, Танюшка с вами хочет.

– Пап, можно? – она обнимает Петю за руку, щекой прижимается.

Горячая такая, звенящая от эмоций. Петя гладит её по волосам.

– Только если обещаешь нормально себя вести, Танюх, без перегибов.

– Обещаю, – мгновенно соглашается. – Без перегибов, пап.

– Она хоть знает, что такое перегибы? – прищурившись хитро, спрашивает Игорь.

– Она больше тебя знает, не умничай, – отрезает Петя.

Вроде и шутка, и все смеются, включая самого Петю, но напряжение между ними кажется можно ножом резать. Воспоминания о вчерашнем накатывают, лавиной накрывают в самые неподходящие моменты: губы горячие, шепот в оба уха разными голосами, от которых дрожью продирает, слёзы его ебучие, стыдные, но такие, оказывается, легкие, если им только позволить пролиться. Кто бы ему ещё месяц назад сказал, что он будет как тёлка плакать, соплями захлебываясь, не поверил бы. И если они жалеют его просто, Олег с Игорем, то не нужна ему эта жалость, вертел он её на одном месте. Чё там, говорили, что Игорь раненных зверей выхаживать любит, так он не зверушка какая-то. И если сдохнет, то похер, а вот этого сочувствия штопанного не надо ему ни от кого. Сам себя разгоняет до нервной трясучки, мимо Олега протискивается, плечом его толкнув. Игорь дергается, порывается следом пойти, но Петя краем глаза видит, как Олег тормозит его, схватив за локоть.

– Со мной постой, покурим.

– Я курил уже.

– Со мной не курил.

– Ребят, давайте список составим…

Юлины слова тонут в шуме усилившегося дождя, и Петя уходит в комнату, чтобы собрать Танюху в поездку. Приходится отгонять крутящегося рядом Персика, который так и лезет к Танюхе, и она постоянно отвлекается, начинает с ним играть вместо того, чтобы переодеваться. Петя давит в себе раздражение, потому что Танюха и мохнатый ни в чем не виноваты, но так и хочется прикрикнуть на обоих, чтобы перестали скакать. Наконец Танюха собрана и причесана, сжимает в руках своего Сеню и подскакивает от нетерпения. Юлька садится за руль, Бустер устраивает Танюху в детском кресле, пристегивает.

– Так, малая, ну-ка не вертись, шо ты ерзаешь, как уж на этой самой сковороде, – приговаривает, пыхтя. Танюха смеется, пытаясь усадить Сеню Бустеру на голову. – Мафия Хазинская, а ну баста!

Персик скулит, когда машина, бороздя раскисшую от дождя дорогу, уезжает прочь. Потом увязывается за Петей, который идет в их с Танюхой комнату и заваливается на кровать, крутя в голове дурацкие мысли. Дождь барабанит по крыше, баюкает. Глухая немая злоба душит. Чего ему, обидно что ли? Наверное. Потому что вчера как бешеные кинулись вдвоем, а сегодня морозят его по полной программе, натянуто отшучиваясь. Любовь, блять, его греет. Как же просто одному было, когда они с Танюхой в болоте своем уютном сидели. Всё доступно: сад, работа, врач, анализы, разговоры с Пашей в курилке, где можно решиться немного поныть, но не слишком, потому что Паше его откровения совсем ни к чему. Петя ловит себя на мысли, что ему возникшее это неуместное тепло, которым его уносит куда-то к чертям собачьим, и сравнить не с чем. Давно он ничего такого не чувствовал, наверное, Нина и была последней, для кого сердце сильнее заходилось. Только ничего хорошего из этого не вышло. И сейчас не выйдет тоже, потому что Олег с Игорем – вместе, а он не хочет лезть, и сбоку быть не хочет, и рушить что-то, что есть между ними тоже. Да и куда ему замахиваться на чистое и вечное, всё равно сдохнет скоро. Не хватало ещё нагадить кому-то под конец жизни, у него итак карма засрана по самое не хочу. Конечно, в аду для его жопы персональный котел заготовлен. Самое херовое, что он себя частью чего-то огромного почувствовал на пару минут. И так это блядски хорошо было, так наполнило до краев, что полилось со всех сторон, будто бреши открылись, а он их заткнуть старается вспышками своей злобы, как жалкими крохотными кусочками ваты, но не выходит ничего. Слишком они слабые, как последние затухающие конвульсии. Почему, сука, обязательно всё разводить надо? Почему нельзя просто нырнуть туда снова с головой? Это, пожалуй, в нём самое важное: наркоман он самый настоящий, подсаживается быстро и эффективно. Порошок, таблетки, секс. А теперь – вот это чувство больное, нужда неприкрытая. Подсадили за один вечер. Он накрывает гудящую голову подушкой и до боли жмурит глаза. Дождь набатом барабанит по крыше, уже не успокаивая, а только раздражая ещё больше. Персик лезет на кровать, но Петя его отгоняет:

– Пошел нах, мохнатый, не до тебя.

Лапы обиженно барабанят по паркету. Дом молчит.

***

Игорь вытирает грязные руки масляной тряпкой. Дядь Федина “Победа” после смены движка и замены масла, надраенная Олегом до блеска, довольно искрится блестящим боком в свете тусклой лампы. Игорь говорит что-то, шутит и смеётся, но Олег видит, как он смотрит на него: словно пёс провинившийся, в глаза заглядывает, был бы у него хвост – поджал бы точно. Не то, чтобы Олег слепой, он ещё в Питере заметил, что между Игорем и Петей искра проскочила. Может и хотелось взбрыкнуть тогда, но Петя таким замученным выглядел, таким жалким, словно путник из леса темного на свет дневной вышел после нескольких лет скитаний и едва не ослеп в первые мгновения. От жизни нормальной, от участия и заботы, хотя они, в общем-то, ничего сверхъестественного не делали. Страшно было представить, какая жизнь у Пети с Таней была до этой поездки, если оба они были такими недолюбленными. Олег только сухие факты знает: жена умерла, воспитывал дочь один, но что там за этими словами стоит. Петя только немного приоткрылся в беседах их ночных на крыльце, но не полностью, конечно. Про зависимость только рассказал, как торчать начал, как на службе злоупотреблял, без особых подробностей.

Про поцелуй в бассейне Игорь сразу сказал. После завтрака завел в комнату и сознался, глядя в пол. Олега внезапным страхом накрыло: вдруг потеряет его теперь. Но Игорь лез обниматься, терся лбом о плечо:

– Олеж, я тебя люблю, ты же знаешь. Это… нашло что-то просто, не знаю, как так. И Петя не виноват, я сам был не против.

И Олег верил, потому что Игорь о таком врать не умел. Он вообще про чувства мог только честно, с самого первого дня. У него на лице всё написано было, даже когда они только-только сходились, приглядывались друг к другу недоверчиво, как два израненных зверя. Вся борьба с собой, все недосыпы ночные из-за поедающих его мыслей. Вот и здесь так же, с Петей. Задел его чем-то, на крючок посадил, и Олег видит, как Игорь вроде пытается вырваться, но слишком глубоко зацепился уже, без раны не получится, если и вырвать, то только с мясом. Олег упустил момент, когда и его Петя успел в себя затянуть, но он ему определенно нравился. Остротой своей, углами этими, оскалами болезненными, но что-то в этой болезненности было другое тоже. Свобода, так и не успевшая крылья расправить. Где-то на пути их обломали, а теперь вроде и поздно уже, потому что Петя на пороге смерти стоит.

Олег закачивает складывать инструменты в ящик, тоже руки вытирает. Ящик на место поставить, стол рабочий вытереть сначала влажной, потом сухой. Игорь спину его взглядом прожигает, Олег чувствует, как у него в голове шестеренки скрипят. Загоняется опять, думает там себе чего-то и наверняка в чувстве вины тонет ужи по уши. Нужно вытягивать. Олег вздыхает, поворачиваясь к Игорю.

– Иди ко мне, – зовет осторожно.

Игорь подходит несмело, позволяет себя обнять, мгновенно выдыхает с каким-то облегчением. Большой, взрослый, а все равно иногда как ребенок, который в нормальную коммуникацию не умеет. Вот так только и может раскрыться: носом в затылок, руками обхватить, попытаться всего себя втиснуть в эти объятья и маленьким сделаться, незаметным.

– Надо с ним поговорить, – пробует Игорь.

Олег вздыхает. Угадал, значит.

– Не надо пока. Он не настроен.

– Откуда знаешь?

– Чувствую.

– И с каких это пор ты его чувствуешь? – Игорь так удивляется, что даже из рук его выпутывается, чтобы в лицо заглянуть.

Олег в ответ смотрит спокойно, серьёзно. Не для того они строили эту возможность друг другу доверять вообще во всем, чтобы сейчас её разрушить, и чем скорее Игорь поймет и брыкаться перестанет, как обиженная малолетка, тем лучше.

– С тех пор, как поговорить с ним попытался, узнать получше, а не просто смотреть влюбленно по углам, как некоторые.

Игорь фыркает, не выдержав, и атмосфера вроде более легкой становится как по щелчку. Он с Олегом рядом на столе пристраивается, ноги скрестив. Курить хочется, но здесь нельзя, а наружу в дождь выходить так лень. Интересно, где там Петя и что делает. Спит, наверное, злой на весь мир и на них с Олегом в первую очередь. Игорю до зуда странного хочется это поскорей исправить.

– А что, так можно было?

– Ну да, Игорь Константиныч, иногда словами через рот гораздо эффективнее выходит, чем загадочными томными вздохами. Мы с тобой это уже как-то проходили, припоминаешь?

– Так ты не злишься на меня?

Олег на него смотрит, улыбается. Хочется подзатыльник дать, чтобы перестал наконец. Вместо этого по плечу гладит, посылая табуны мурашек по загривку, Игорь сразу растекается весь, плавясь под простым прикосновением, взгляд плывет, смазывается. При полном доме не так просто уединиться, и сейчас они ловят эту внезапно выпавшую возможность.

– Было вчера похоже, что я злюсь, когда мы втроем были?

– Нет.

– Ну и останови свой мыслительный процесс тогда ненадолго, поцелуй лучше.

– Олег, я серьёзно.

– А уж я как серьёзно. Игорь, дай ему время. Я обещаю, что мы поговорим, только не пори горячку сейчас, только хуже сделаешь.

Игорь тяжело дышит Олегу в губы, чувствуя, как ответное дыхание оседает на губах и подбородке теплой влагой. Как загипнотизированный в тёмные глаза смотрит, утопая в вязком взгляде. Куда он от Олега денется? Даже если пинками выгонять будут, не уйдет, сядет верной псиной на пороге и станет скулить от тоски. Когда тебя приручили со всеми потрохами, глупо это отрицать. Игорь первым подается навстречу, целуя мокро, и Олег с готовностью отвечает, вплетая пальцы в волосы на затылке, притягивая к себе еще ближе.

***

Петя выползает из комнаты под вечер, когда от голова начинает натурально болеть от безделья. В общей комнате Игорь с Персиком на диване залипают в какой-то старинный боевик. Новый телевизор с двд сюда завезли, как ему рассказывал Олег, недавно. Дядь Федя долго ворчал, что молодежь нигде без своего фона информационного выжить не может, даже на природе, где тишиной и покоем наслаждаться нужно, душой и телом отдыхать. Олег сказал, что ворчать он может сколько угодно, но телевизор они все равно поставят, хотя бы для того, чтобы коротать вот такие вечера. Дождь стеной за окном, будто настройки небесные сбились внезапно. Петя на кухню заходит, садится за стол, наблюдая, как Олег делает бутерброды с ветчиной и салатом, красиво сервируя их на большом блюде. Рукава рубашки закатаны до локтей, смуглая кожа темнеет в сумрачном свете.

– Проснулся?

– Ага. А наши не вернулись ещё?

Олег к нему поворачивается, ставит перед ним стакан с водой. Петя с благодарностью пьёт, чувствуя, как ему это было нужно.

– Юлька звонила, там дорогу размыло совсем на подступах, так что они вернулись и на станции заночевать решили в гостинице.

– А Танюха?

– Я с ней говорил, она в восторге от такого приключения и совсем не против, так что не переживай. Юлька справится. Таня вообще боевая очень, в тебя вся, видимо.

Петя невольно улыбается. Часто ему это говорили, что характером Танюха в него, но только сейчас эта мысль перестала так пугать и пожирать изнутри. Не отравлена она, нет. Просто похожи, и это хорошо ведь. Её будут хорошие люди окружать, и она как Петя с пути не собьется. Очень в это верить хочется, до сжимающегося болью в груди сердца.

– Давай с нами, мы “Терминатора” решили пересмотреть. Всё равно уже выспался, – предлагает Олег. – Выпить можем, у дядь Феди такие наливки, закачаешься.

Петя чешет затылок, зевает. Утреннее состояние сменилось на лень. Не хотят говорить, пусть.

– Косячок бы засмолить сейчас, – говорит скорее в шутку, но Олег тут же шикает на него.

– Игорь таких шуток не понимает.

– Ладно, Волч, будет наша тайна. Давай свою наливку.

Губы от наливки сизые, липкие. Петя давно перестал понимать, что происходит на экране за бесконечной стрельбой и чередой красочных взрывов. Темно, уютно, он позволяет себе расслабиться и не думать ни о чем, просто отключив голову. Шевеление справа, шуршание. Петя лениво поворачивает голову, видя, как Игорь толстовку начинает стягивать, ерзая. Действительно душно немного, они все окна закрыли, а сейчас вдруг будто дышать нечем. Не проссышь только, то ли это из-за духоты, то ли из-за решившего вдруг раздеться Игоря. Петя взглядом темным цепляется за ладное тело. Его ведет от алкоголя совсем немного, больше от тепла навалившегося, от жара, внезапно тронувшего щеки, шею, низ живота. Он знает, что Олег тоже смотрит, и от этого голова кружиться начинает. Как же заводит это, как сердце стучать начинает сильнее, кровь в венах разгоняется как от стаффа, даже лучше, круче, больше, быстрее, сильнее.

– Петь, челюсть подними, – насмешливо шепчет Олег.

Продирает возбуждением, похоже на удар шокером, когда Игорь вдруг, встав коленом на старый разваливающийся уже диван, а другую ногу оставив на полу, наклоняется к Пете, тянется и целует в сухие губы. Петя пробует его рот на вкус: горячий, влажный, со вкусом вишни и водки, горький и терпкий. Дыхание тяжёлое, вздохи тихие, Петя Игоря за плечи к себе тянет с силой, теряясь в моменте. Куда-то несёт течением, со страшной силой, и он не собирается сопротивляться нахуй, слишком устал. Вся гордость выдыхается с моментом, в котором Олег, пока Игорь продолжает целовать его, припадает губами к шее, а потом широко лижет пульсирующую сонную артерию. Замирает вдруг, язык держит, крепко приложившись, словно пульс его считая. Ему сказать хочется, чтобы полегче, что у него не было никогда ничего такого, но слова комом в горле застревают. Чего не было? Втроём? С парой ебаных женатиков? На продавленном дачном диване под "Терминатора"? Если и хотел что-то сказать, все мысли из головы разом сдувает, когда Игорь, разорвав поцелуй, плавным слитным движением стекает на пол, становясь на колени и укладывая широкие ладони на его бедра. Олег хлопает Петю по щеке легко, и когда он переключает свое внимание с Игоря на него, кладет ему ладонь на шею, утягивая в поцелуй. С Олегом почему-то ещё острее, чем с Игорем: Петя чувствует, как Олег свободной рукой гладит его между лопаток, целуется настойчиво, с напором, от которого последние предохранители слетают. Петя стонет ему в рот, разводя ноги под нажимом игоревых рук.

– Петь, – шепчет Игорь с пола. Петя из поцелуя выныривает, чтобы сверху вниз посмотреть на глаза из полумрака блестящие, темные, с раздутой радужкой. – Помоги.

Слишком много всего. Петя задницу поднимает, помогая Игорю стянуть с себя штаны вместе с бельем. Он глядит зачарованно, как Игорь член его разглядывает, пока Олег задирает на Пете футболку, принимаясь вылизывать грудь, спускаясь к соскам, впалый живот поглаживая. Петя на секунду только думает о том, как херово у него ребра выпирают, четко проступая сквозь кожу, но тут же забывает об этом, потому что Олег берет его за руку и кладет ладонь себе между ног, легко двигая бедрами, потираясь, но не прекращая лизать и покусывать соски. Петя нелепо всхлипывает, сам же стремаясь вылетевшего изо рта звука. Олег не помогает вообще, потому что к самому уху губами прикладывается, чуть ли не трахая языком и шепчет низко, так что вибрацией до копчика пробирает:

– Давай, Петь, не жмись, ты же хочешь.

Петя захлебывается, потому что именно в этот момент Игорь решает взять в рот, сразу глубоко, почти до основания. Он дергается, сжимая Олега сквозь ткань, чувствуя охрененно горячую пульсацию. Олег сам стягивает с себя шорты, чтобы Пете было удобнее. Петя руку на горячий скользкий член кладет, обхватывает непослушными пальцами, двигает несколько раз на пробу. Игорь между его разведенных ног продолжает отсасывать ему, одной рукой поглаживая по острому колену, а вторую запустив под резинку собственных штанов. Слишком много всего, слишком сильно. Экран телевизора, кажется, уже загорелся заставкой, а дождь так и лупит в окно, яростно. Петя стонет тихо, а Олег на ухо ему шепчет, чтобы не сдерживался. Настолько невозможный, что Петя совсем растворяется в возбуждении и норовит соскользнуть в накатывающее волной пенистой удовольствие, но Игорь отстраняется вдруг, обе руки на его бедрах устраивая. Лохматый, раскрасневшийся, губы яркие блестят от слюны и смазки. Он смотрит, как Олег Петю целует, наблюдает, будто к реакции своей прислушивается. Олег отстраняется от возмущённо дернувшегося Пети, чтобы погладить его по голове, по щеке колючей пальцами провести. Петя дышит тяжело, загнанно, глядя на них. Слишком интимно, и он между ними чужой вроде, но сейчас как деталь от пазла, которая, кажется, подходит. Он тоже пальцы в игоревы мягкие волосы запускает, гладит, потом к Олегу ближе придвигается, не переставая ласкать его, рукой двигать. Дышит в шею, вылизывает мочку уха. Там несколько маленьких рубцов, наверное, когда-то было проколото. Он чувствует блуждающий по ним обоим взгляд Игоря, внутри сжимается всё от странного восторга. Не к месту вспоминает, как в квартире своей московской не смог Машку трахнуть. Давно, далеко, за тысячу световых лет будто.

Олег ладонями ведёт по ребрам, прикладывается к ложбинкам между ними, лижет худой живот. Захлебнуться хочется от внезапно накатившей горькой нежности, это не про секс будто уже, а про другое что-то. Когда несколько дней без дозы и крутит, выламывает, и знаешь, что просто немного нужно потерпеть, но терпение истончается с каждой секундой. Все к наркоте ведёт, но кроме наркоты сравнить не с чем. Особенно когда Игорь вдруг, повозившись, начинает его растягивать, не переставая сосать. Странно, неприятно, но Олег тут же к губам припадает, сцеловывает недовольный стон. Было когда-то давно, но не очень приятно и забыть хотелось, что он благополучно и сделал, отодвинув этот опыт куда-то на самые задворки.

– Блять, Игорь, аккуратнее, – шипит, за Олега хватаясь, а у самого колени дрожат от нелепого предвкушения.

Когда Игорь подтягивает его к краю дивана, Петя давится всхлипом, чувствуя, как тот входит и начинает двигаться медленно, осторожно.

– Все в порядке, расслабься, – говорит Олег.

Петя только согнутой в локте рукой глаза прикрывает, отчаянно заливаясь краской и тихо матерясь себе под нос. Чувство наполненности такое, что голова кружится, а ещё в глазах чешется, будто песка туда насыпали. Игорь постепенно темп наращивает, а Олег руку его от лица отнимает, целует в запястье легко.

– Открой глаза, посмотри.

Петя смотрит. В глаза его темные, блядски понимающие, на губы его пересохшие, скользит взглядом к сбившемуся на цепочке кулону, который поблескивает на покрытой испариной груди.

– Молодец.

Игорь под коленом перехватывает, другую ногу на плечо себе закидывает, раскрывая сильнее, и Петя, не сдержавшись, стонет громко. Футболка скомкалась у шеи, жарко невыносимо, Олег языком рот его терзает так, что никакого дыхания не хватает. Игорь продолжает двигаться, быстро и отрывисто, сжимая его ногу, смотрит на них сверху. На Петю, невозможно откровенно раскинувшегося на диване в максимально уязвимой позе, на целующего его Олега.

– Красивые.

Петя не верит даже, что это правда Игорь сказал. Сжимается на его члене, едва не переступая через край раньше времени, потому что на секунду представляет, как они с Олегом выглядят сейчас. Какими их Игорь, должно быть, видит.

– Не отвлекайся, – тихо говорит Игорю Олег.

Он встаёт, опираясь на мягкую обивку коленями, как водит кулаком по крупному члену. Петя захлебывается стонами, кончая, отъезжая совсем, и тогда Игорь закидывает на плечо вторую ногу, вбиваясь в него до основания, а он может только ездить спиной по пропитанной потом обивке, завороженно глядя на то, как хмурится и закусывает губу Олег, как он двигает рукой быстрее и вдруг жмурится. Петя жмурится вместе с ним, чувствуя на лице теплое, вязкое. К губам стекает, и он пробует соленое. Океан, смех, брызги и слезы. Чище прихода.

Олег к себе на грудь его подтягивает, устраивая вспотевшую голову на плече. Игорь рядом приваливается. Пете даже двигаться не хочется, бесконечно вдыхая терпкий запах пота и чувствуя себя до больного, до восторженного и страшного живым.

***

Серый рассвет застаёт их на кровати в спальне Игоря и Олега. Петя между ними, плохо помнит, как вчера они отлеплялись друг от друга, перешучиваясь, как мылись вместе в душе. Единственное, что выжженным на подкорке осталось – то, как они вдвоем, встав на колени и спинами ловя остывающую уже воду, отсасывали ему по очереди, а он только и мог, что пальцами мокрые волосы сжимать, не зная, чего больше хочется: прижать крепче или отстраниться, растворившись в прохладном бирюзовом кафеле. Прежде чем отключиться совсем, он целовал чернила на спине Олега, как пьяный, а Игорь гладил его по растрепанному влажному после душа затылку, зевая и сонно моргая (“Петь, спи” – “Отъебись” – “Во дурной”).

Петя осторожно садится на кровати, рассматривает их тела красивые, сильные. Оба смуглые, тронутые бронзовым загаром, который сильнее выделяется на шеях и руках до плечей. Цельные такие, в себе и друг друге уверенные. Если бы не уверены были, разве пустили бы Петю? Только гложет, точит мысль о том, что пустили как игрушку. Всё равно скоро откинется. Он честно пытается что-то другое в этом увидеть, но не может. На кой он им сдался, у них всё есть: любовь эта сраная, взаимопонимание, доверие. Всё, за чем Петя никогда в свой жизни не гнался, не пытался получить. Его и не интересовало ничего, кроме быстрого кайфа и карьерного роста. И чтобы отец наконец перестал смотреть на него как на грязь под ногами, на дерьмо собачье, в которое неудачно вступил, выходя из тачки. Нина с ним была ради ебанутой мечты исправить неисправимого, вот зачем. А он с ней – отцу назло. Жаль, что Танюхе с такими родителями не повезло родиться: один другого сломаненней.

Петя вздыхает, рукой по татуировке Олега ведет. Кожа теплая, дыхание размеренное, спокойное, чуть хмурится во сне. Игорь рядом раскинулся, как пёс, едва ли ногой во сне не дергает. Красивые, правильные. Только Петя между ними себя неправильным чувствует. Грязным, отравленным, испорченным. Сейчас проснутся и снова попытаются сделать вид, что ничего не было. Да и что было? Ну, секс. Ну, хороший. Дальше как-то всё размыто, перспектив нихуя нет. Только одна: два красивых мужика будут над гробом его стоять, за руки держась. Тошнота накатывает, в висках и затылке пульсирует от резкого спазма. Какой он… себя рассматривает с ними на контрасте. Ноги худые, плечи и колени острые, ребра торчат. Помазанник смерти, не иначе. Приведение между теплыми, пышущими здоровьем телами.

Ноги холодные на холодный пол. Руками за стены хвататься, пригибаясь, как раненый, потому что боль эта, она уже неизвестно откуда прёт, из болезни его или от ощущения собственной никчемности. К полу придавливает, он спотыкается в проходе их с Танюхой комнаты. В ящике шарит, баночку гремящую колесами вытаскивает. Здесь что ли? Но сначала на улицу выйти. Воздуха напоследок вдохнуть чистого, дождем умытого. С деревьев капает, течет с козырька, перила влажные, пол мокрый на крыльце. Темные листья, серое небо в тучах, ветер холодный влажный налетает, кусая за голые бока, облизывая босые ноги, ероша волосы на голове. Так правильней будет, легче. Всем легче. Снова в дом идёт. Не проглотить много, если не запить. Вода холодная с ночи, стенки стакана запотевают. Сейчас и узнает, как там Нине было – страшно или нет. Ему пока не страшно вообще, радостно скорей, что оно всё наконец закончится. Что не нужно будет жить в мучительном ожидании собственного последнего дня, потому что можно самому выбрать. Сегодня.

Сегодня – отличный день, чтобы умереть.

 

Он закрывает дверь комнаты, усевшись на кровать. Смотрит растерянно на Танюхины игрушки, разбросанную повсюду её одежду. Штаны цветастые, куртка, панамка желтая и надувной плавательный круг с утятами. Больно, пиздец. Слёзы подкатывают, когда думает о ней. О том, что не увидит больше, не попрощается. Но лучше так. Он всё равно её отпустить так просто не сможет, даже если еще месяц проживет, да хоть два. Не надышится ей и никогда извиниться сполна не сможет за всё дерьмо, которое ей оставляет. Он попытался хотя бы. Попытался её нормальными людьми окружить, которые не будут каждый день напоминать о том, какое он дерьмо, как он не справился с этой сраной жизнью. Всё равно не жилец – этим себя успокаивает, баюкает орущий внутри голос, который бьется о черепную коробку. Жалкий. Трусливый. Не хочет, боится. Нехуй бояться, это быстро.

Таблетки на ладонь высыпает, горсть целую, стакан сжимает крепко. Сердце удары пропускает один за другим, потому что он дышать забывает. Так просто это: вдох и выдох. Сколько проблем от этого простого.

Шум какой-то за окном, шуршание. У двери вдруг радостный заливистый лай, а детский голос кричит “Персик! Папа!”. Таблетки на пол сыплются, потому что Петя всем телом дергается, стакан скорее на тумбочку ставит. Танюха врывается в комнату маленьким ураганом, не обращая ни на что внимание лезет ему на колени, вбежавший следом Персик скачет рядом, захлебываясь от восторга. Танюха в ладошки маленькие лицо его берет, смотрит, улыбаясь во весь рот.

– Папа! Мы там котенка нашли! Юля разрешила с собой взять! Папа, мы купили ему корзинку! И классный ошейник с сердечком! Пап, ты представляешь, я в гостинице спала, как большая! Даже кровать отдельная! А еще там на завтрак чего-угодно можно брать, я пять малиновых круассанов скушала, а Игнат сказал, что я лопну, но я не лопну, он сам лопнет! Пап, я так соскучилась! А ты соскучился?

Тараторит ему в лицо, малиновым запахом обдавая, волосами растрепанными щекоча нос.

– Соскучился, Танюх.

Петя её прижимает к себе со всех сил. Она, словно почувствовав, ручками за шею обнимает, шепчет вдруг:

– Пап, ты чего грустный? Ты плачешь?

– Нет.

– Но плакать можно, если грустно, мне Юля сказала. Ты поплачь, я не расскажу никому.

– Ладно, Танюх. Только вообще никому, да?

– Да.

 

Часть 10

Вино из одуванчиков. Сами эти слова — точно лето на языке.
Вино из одуванчиков — пойманное и закупоренное в бутылке лето.

(с) Рэй Бредбери “Вино из одуванчиков”

– Галстук, – говорит Олег, оглядываясь на Игоря из-за плеча.

Тот стоит у большого зеркала, борясь с пуговицами на рукавах черной рубашки. Хмурится сосредоточенно, ругается вполголоса. Олег подходит осторожно, встает рядом. Игорь поднимает на него свои красные опухшие от слёз глаза, моргает несколько раз, будто из другой реальности вываливается.

– Чего?

– Галстук не забудь.

– Не хочу галстук.

– Ладно. Давай помогу застегнуть.

Пасмурно, душно, запах свежей вскопанной земли бьет в нос. Выцветающие золотом листья - первые вестники осени - срываются с ветвей деревьев от налетевшего порыва ветра. У Юльки красивое черное пальто поверх такого же черного брючного костюма, и красный всполох зачесанных назад волос - единственное до боли яркое пятно в образе. Танюха сжимает в руках букет белых лилий, знай себе идёт вперед, глядя под ноги. Не плачет, но грустная очень: глаза такие большие, и в них низкое серое небо отражается, делая такими же предгрозовыми и серьезными, когда она отрывается от созерцания влажной кладбищенской почвы с редкими клочками травы, присыпанной листьями и смотрит снизу вверх на Юльку. Ещё немного - и шторм, а пока тихо, тихо, тихо.

Церемония прощания небольшая, скромная очень по всем меркам. Отец и мать стоят чуть поодаль, словно чужие, наблюдая за Игорем, Олегом, Юлькой и Танюхой.

– Не надо было ребенка тащить.

– Юр, хватит.

– Да ну тебя…

Тело в гробу, затянутое в изящный черный костюм: бледное лицо, руки сложены на груди, посиневшие губы. Особая магия посмертной красоты, непостижимая. Никто не будет рассказывать, как он жил, за что боролся. За что боролся, на то и напоролся. У Игоря снова глаза на мокром месте, а Олег обнимает его, позволяя спрятать лицо в лацкане своего пиджака.

Ещё немного – и шторм.

А потом и вечное лето, потому что осень для него уже никогда не наступит. Не навалится холодными дождями, стылой грязью, противным авитаминозом и желанием лезть на стенку, выцарапать себе глаза, вскрыться. Для них всех - будет. И осень с лужами, резиновыми сапогами и горячим какао, и зима с Новым годом, подарками, ёлками, бог весть еще чем. И весна пьянящая, такая яркая и красивая, почище любого кайфа. А он там навсегда застрянет, в лете этом, когда никуда не нужно, ничего не хочется, никогда не грустно. Только аромат трав, запах костров, ленивое сладкое жужжание пчёл, плеск воды в речке, радио у соседей ни на секунду не переставшее бормотать. Что-то на старом, забытом детском языке чувств и ощущений, когда всё с восторгом слабоумным через сердце пропускаешь, когда дорога туда не выжжена пока разочарованиями, и калитка не заперта, болтается на двух хлипких петлях и скрипит на ветру, радостно приглашая войти.

Ветер кружит листья воронкой, Танюха улыбается у гроба: Бустер поднял на руки, чтобы ей удобнее было. Она кладет красивые белые цветы на остывшую давно грудь, а рядом, под бок - жирафа своего стрёмного. Сколько Петя из-за него ругался, сколько пытался сделать так, чтобы он совсем случайно, совсем не специально даже, потерялся. Но Танюха всегда находила: вытягивала из бардачка, с победным воплем вытаскивала из-под дивана, и даже из стиральной машинки, где он чудом уцелел, прокрученный на самом ядерном режиме (конечно, тоже очень даже случайно, Петя вообще не понимает, как он там оказался, “Сам, наверное, пришел и залез, Танюх, он же сумасшедший у тебя, только сумасшедшие так улыбаются” – “Папа!” – “Шучу, шучу, яблоко хочешь?” – “Хочу”). Жираф был живее всех живых и победоносно нагло лыбился Пете с приборной панели, пока Танюха на заднем подпевала играющему в машине Басте, безбожно путая слова, но всё равно искренне наслаждаясь процессом.

Теперь Сеня лежит у него под боком, через слои ткани безуспешно грея холодное тело, которое уже никогда жизнью не наполнится. Яркое желтое пятно на черном, болезная потусторонняя улыбка среди слез и вздохов.

– Сеня тебя посторжит, – говорит Танюха, наклоняясь и целуя теплыми губами холодную щеку. Петин отец в стороне морщится, но молчит, а мать отворачивается, давя в себе глухие рыдания. – Ты его не любишь, но он хороший.

Так на могиле петиной надо написать: никто его не любил, но он был хороший.

Хороший ли? Ведь пустили к себе добрые люди, обогрели, обласкали напоследок. Может и он в их тепле немного лучше стал.

Да и Танюха любила, но у неё разве выбор был? Родителей не выбирают. Все, кто его выбрал по своей воле, проиграли заведомо.

Гроб опускают вниз, в сырую землю чинно, медленно, благородно. И раззявленная пасть могилы радостно глотает коробку с телом, укрывая собой, забирая навсегда, как почтовый ящик глотает запоздалое письмо, которое никогда не дойдет до адресата.

***

Утро наваливается ярким светом. Из душного сна Петю выдергивают звон чашек на кухне и громкий дикий смех: Игорь рассказывает Бустеру очередной анекдот про ментов. Утреннее солнце бьет сквозь тонкие ажурные занавески, Петя оглядывается, чтобы посмотреть, здесь ли Танюха. Она спит на своей кровати, крепко обнимая Сеню. Волосы разметались по подушке, плечо выглядывает из цветастого одеяла, босая нога торчит, свесившись вниз. Последний день на даче, вспоминает Петя. Завтра в Питер, а на послезавтра уже куплен билет на поезд в Москву.

Паша написывает с самого утра, телефон так и заходится на трюмо, грозя разбудить Танюху.

– Юрич! Блудный сын, звоню сообщить, что ты категорически приглашен к нам в гости вместе с Татьяной вот прям сразу же по приезду. Я вас встречу с вокзала, да?

Петя натягивает треники, прижимая телефон плечом к уху. Губы сами растягиваются в дурной улыбке. Он думал, что не будет скучать по московским будням, потому что в них не было ничего волшебного и замечательного, серость и одиночество разве что. И всё-таки скучал. Только теперь это понимает, услышав голос Паши.

– Да, Паш, чё там, заебался отчёты катать без меня?

– Юрич, я и с тобой их катал постоянно за двоих, так что нечего гундеть. Как там Татьяна? Ей привет большой, по ней я скучаю больше, чем по тебе.

– Недолго тебе терпеть меня осталось, знаешь же.

Паша фыркает на том конце провода. Слышно, как у него работает телевизор, транслируя утренние новости, а дети с топотом бегают рядом и кричат как индейцы. Петя представляет, как скучала по ним Танюха, и сколько впечатлений им привезет с дачи. И снова невольно улыбается.

– Ты всё помирать собираешься, но ничего, жив ещё. И меня переживешь, наверное.

– Пошёл ты, Паш.

– Так точно, пошёл я. Спиногрызам завтрак готовить. Давай, Юрич, до связи, чмок в пупок!

День проходит в обыкновенных дачных заботах: Игорь в последний раз проверяет грядки и кусты, советуясь по телефону с теть Леной, Олег готовит уху на обед; все они торчат у бассейна, лениво подставляя тела теплым солнечным лучам. С той ночи, когда они втроем были и того утра, в котором Петя чуть не выпилился совершенно идиотски, всего несколько дней прошло, но кажется, что вечность. Олег то и дело гладит его по спине или пальцами в растрепанные волосы зарывается, а Игорь тащит всё подряд, как дорвавшийся: полное ведро ягод, какие-то цветы, кофе, подушку под голову, когда Петя вдруг начинает дремать на лежаке, утомленный солнцем. Персик лезет под бок, пытаясь устроиться рядом, но Петя только недовольно бурчит, и пёс оставляет тщетные попытки. Уносится практически сразу, потому что его зовёт Юлька.

– Иуда, – фыркает Петя, снова проваливаясь в сладкую полуденную дрему.

Он от Нины слышал однажды, что каждый человек – отдельная планета. С её планетой петина столкнулась буквально, и было это травматично, и ничем хорошим не закончилось. Но так это странно, что теперь другие планеты пересеклись с его холодной и умирающей в этой точке, чтобы подарить немного тепла. Подарили, любовью своей поделились. Петя и не думал никогда, что любви может быть в избытке: ведь сам он всегда по крупицам эту любовь собирал, просеивая через сито, и всё ему казалось не таким, неправильным, жалким. Не золото, камни одни. Тёлки какие-то, одна за другой, дорогие подарки и свидания, поездки по курортам, их призрачные надежды на семейное счастье, и его надежда на то, что семейное счастье не помешает долбить наркоту и продвигаться по служебной лестнице. Туда, где всего больше, трава зеленее, а порошок белоснежный, как первый крупный снег в ноябре.

С Ниной показалось на мгновение, что вот она, та самая крупица, драгоценная. И может такой она и была. Только Петя тогда несся на всех парах прямиком в преисподнюю, ничего на своем пути не замечая, так что и Нина для него в итоге стала очередным камнем, сором простым, который только раздражает. Еще больше раздражает тем, что сначала ценным прикидывался, настоящим. Сам он ее низверг, или она просто не была никогда золотом? Уже не понять. Отец, конечно, приложил руку к тому, чтобы Петю сомнения сожрали, переварили и выплюнули, но и сам Петя проебался так, как никогда раньше. Можно ли жить после такого дальше? Можно, как оказалось. Но карма – та ещё сука.

Когда все вещи собраны, а сумки погружены по машинам, Юлька предлагает сесть на дорожку. Не сговариваясь, они идут к беседке: невольное место всеобщего притяжения. Игорь тащит гитару, Петя смотрит на загорелые руки и подвернутые рукава белоснежной футболки. Танюха предсказуемо спокойно сидеть не может, поэтому, отпросившись, несется с Персиком напоследок проведать все свои заповедные места в дачных кустах.

– Давай “Сансару”, – просит Петя.

Юлька вскидывает на него взгляд теплых карих глаз, смотрит чуть обеспокоенно. Ветер ерошит её волосы, закидывая их на лицо, красиво, как в кино. Каждый момент здесь почему-то как в кино, не взаправду будто, но в то же время – реальнее не придумаешь, до самого нутра пробирает. Петя ей улыбается, кивая. Безмолвное “Я в порядке”. И она улыбается в ответ, тут же расслабляясь и откидываясь в объятья Бустера, который целует её в макушку.

– Я в куплетах слов не знаю только, – тихо предупреждает Игорь, подкручивая колки. Перебирает струны чуть слышно, проверяя. Кивает сам себе с удовлетворением, прокашливается. – Подпевайте.

Олег закуривает, и Петя затягивается у него из пальцев, пока Игорь играет вступление. Простой перелив подхватывает ветер и несет над беседкой, растворяя в теплом медовом воздухе.

Нас просто меняют местами
Таков закон сансары
Круговорот людей
Ой, мама

Они тянут припев вместе, раз за разом, и он почти теряет смысл. Крутится и крутится словно заевшая пластинка, распадается на пылинки, скачущие в солнечном свете. И легко становится, и не страшно совсем. Что бы Петю ни ждало за краем, вечное лето или нескончаемая стылая зима, ему спокойно. Льется музыка, пальцы касаются пальцев, Петя тянет горькое у фильтра, отобрав сигарету у Олега. Тот шутливо цыкает, притягивая Петю к себе и утыкаясь горячими губами в затылок, совсем как Бустер с Юлькой несколько минут назад.

– Воришка.

– Ну хорош, я тебе не тёлка, – фыркает Петя.

– Тёлки в коровнике обычно, Петь, – обрывает Юля.

– Всех отучила так говорить, тебя тоже отучит, – хохочет Бустер, на что Петя недовольно пинает его в колено ногой.

Танюха прибегает с охапкой одуванчиков, пихая их Юльке в руки. Букет рассыпается, пахнет потревоженной травой, цветы валятся всем под ноги, и они бросаются собирать их вместе, пачкая руки в соке размятых одуванчиков. Танюха усаживается рядом с Бустером, который в мероприятии спасения одуванчиков участвовать не собирается.

– Пап, – зовёт пыхтящего Петю. – А мы еще сюда приедем?

– Приедем, приедем, – отзывается Петя. – Обязательно.

Приедешь, думает про себя, и не раз.

Руки теперь пахнут как в детстве, когда после речки идешь через поляну к дачному поселку и, не удержавшись, дергаешь руками за пушистые белые головки, и парашютики разлетаются во все стороны, а на ладонях остается зеленое, вязкое, с острым запахом лета.

Когда беседка пустеет, и в ней не остаётся никого, кроме них двоих, Петя растерянно смотрит на испачканную зеленым футболку Игоря, ловит его встревоженный взгляд.

– Петь, тебе плохо?

Ещё месяц назад он ответил бы “да”, не задумываясь. А теперь только тянет носом запах, трогает пальцами зеленое пятно, водит по груди Игоря, словно пытаясь разгладить складки и заломы на футболке. Чувствует, прижав ладонь, как ускоряется его сердце. Хочется поцеловать в сухие губы, почувствовать, как большие ладони ложатся на талию. Петя знает, что можно, что они оба ему разрешили давно и безоговорочно, но всё равно не хочет быть вором. Хоть раз в жизни, хоть напоследок нужно сделать всё правильно: погрелся у костра и дальше пошел, и нечего блуждать в трех соснах, путаясь в чужой любви. Красивой, теплой, и ему предложенной, но всё равно чужой. Он утыкается головой Игорю в плечо, выдыхая с облегчением. Слышится резкий гудок, это Бустер им сигналит, чтобы перестали обжиматься и расселись уже по своим местам. Он этого не видит, но знает, что Сеня, победно ухмыляясь, уже взгроможден на приборную панель, а сидящий за рулем второй машины Олег чем-то смешит Танюху, потому что до них доносится её звонкий смех. Петя, не отрываясь от Игоря, вытягивает руку вверх и показывает средний палец (“Педро, какой пример ты подаешь детям?”).

Тихо, тихо, на грани слышимости шепчет в белую ткань:

– Мне хорошо.

***

– Персика когда взяли, – рассказывает Олег, расставляя тарелки и раскладывая приборы, – он только сначала очень радостный был. В первый день ко всем ластился, всё вокруг ему надо было, ходил по квартире и вынюхивал, прыгал возле нас с Игорем, полез в кровать к нам спать ночью. Ни за что не хотел один оставаться.

Петя помогает накрывать на стол, кладет салфетки. У Олега и Игоря это принято, и на даче тоже всегда по всем правилам, с приборами, как у белых людей. Веяло от этого чем-то пронзительным: вот так поступают настоящие взрослые в настоящей взрослой жизни. А Петя уже давно отвык, в Москве у них с Танюхой всё по-простому было. Поели – и хорошо. Часто ели впопыхах, опаздывая на тренировку или в садик, к врачу или на знакомство с очередной потенциальной семьей. Вечно опаздывали, и Пете казалось, что всё у него валится из рук. Что ничего у него никогда не получается и не получится, прав отец. Но как-то дотянул он до этого момента: Танюха счастливая с Персиком на диване в обнимку смотрит мультики. Загорелая, здоровая, развитая не то, чтобы по возрасту, а даже больше. Красивая, умная, добрая. А ведь делал всё неправильно, жилы рвал из последних сил, спотыкаясь. И всё равно дожили они, справились. В начале казалось, что и месяца вдвоем не протянут.

– А потом он сник вдруг. Стал от нас шарахаться, в угол забьется и сидит там один. Аппетита никакого, настроение плохое. Игорь в приют позвонил, и знаешь, что там рассказали в итоге? Они сначала умолчали, не хотели впечатление портить. А оказалось, что до нас буквально за неделю Персика уже забирали другие люди, представляешь? Они его взяли, а потом обратно привезли. Их пытались отговорить, но те ни в какую. Сказали, что Персик невыносимый, что они ошиблись и не хотят его. Вроде как поспешили. И вот через несколько дней его взяли мы. Он, получается, обрадовался сначала, а потом вдруг понял, что снова отказаться могут. Игорь перед ним сидел, обнимал. Говорил: “Не отдадим тебя никому, понимаешь? Даже если ты нам всю квартиру разнесешь или в кровать навалишь”. Смешно. Почти месяц прошел, пока Персик наконец расслабился, перестал ждать, что его выгонят. Они с Игорем в этом похожи были очень, тот тоже поначалу скажет что-то и сразу смотрит виновато.

Игорь, стоящий у окна, поворачивается к ним:

– С собакой меня сраниваешь?

– Сравниваю. Не прав разве.

Игорь немного хмурится, думает там себе что-то. Потом подходит и за стол садится, принимаясь вертеть в пальцах блестящую начищенную ложку, смотрит на свое отражение в ней, приглаживает волосы.

– Прав, наверное.
– Это он ведет к тому, что я тоже как Персик, – Петя забирает у Олега стаканы. – Взяли меня, потом выбросили, а потом взяли снова.

– В корень зришь.

– Одна только разница: я, блин, не Персик. Остаться не могу.

– Ты хотя бы не бойся, что тебя прогонят. Тебе тут всегда рады, и Танюшке тоже. И если с тобой что-то случится…

Петя вскидывается, перебивает:

– Не “если”, а “когда”, Олег. Давай не будем дипломатами там, где это не требуется.

Олег ставит на стол блюдо с тушеным мясом и картошкой. Оглядывает критически готовность стола к трапезе.

– Хорошо, Петь, когда это случится, мы сделаем то, что должны. Что тебе обещали. Я, Игорь, Юля, Игнат. Ты можешь на нас рассчитывать.

– Спасибо, я это ценю. И хватит разговоров, пахнет пиздец вкусно.

– Петя!

– Прости, Игорь. Танюх, хавчик готов, идём!

И пока она отнекивается с дивана, Петя наклоняется к Олегу, шепчет в самое ухо:

– Готовишь ты также здорово, как делаешь всё остальное, дядь.

Игорь рядом прыскает со смеху. Олег дает Пете шутливый легкий подзатыльник.

***

Родные стылые московские пенаты. Петя подрубает колонку, щелкает зажигалкой, прикуривая от маленького оранжевого огонька. У Паши погостили здорово, Танюха взахлеб рассказывала про кусты с ягодами, беседку, бассейн и речку, про то, как дядя Игорь играет на гитаре и поёт, а дядя Олег её научил из воздушки по банкам палить (“Это когда он тебя учил, Танюх? Я почему об этом не знаю?” – “Когда ты с дядей Игорем на рыбалку ходил” – “Слыхал, Паш, настоящий преступный сговор против меня” – “Юрич, ну расслабься ты!”).

На столе скрепленные степлером листы: результаты анализов, которые прислали из клиники. Ремиссия. Как он об этом слове мечтал в самом начале, катал его на языке в наркотическом бреду, вмазанный, полуголый на холодном полу перед унитазом. Слаще свободы, лучше денег, когда всё и сразу в одном слове из восьми букв. Ремиссия. Ничего нельзя изменить, но иногда можно. Иногда оно само вдруг меняется, а он уже красиво оделся и в гроб лёг. И чего, вставать теперь оттуда? А как же панихида оплаченная, цветы заказанные, лица заранее скорбные. Это чего же теперь, снова жить надо? И нет за поворотом старушки Смерти в её мрачном балахоне? Танюха пойдет в школу, в институт поступит, а он рядом будет.

Странно.

Страшно.

Вмазаться хочется с утроенной силой. Хоть немного, хоть чуть-чуть. Панику из себя выгнать. Колонка гудит низкими басами, до кишок пробирает. Сигаретный дым вьется во включенную над плитой вытяжку.

– Так случается, Пётр. Считайте, что вам повезло. Второй шанс получили, а это дано не каждому, – сказал доктор по телефону. Петя вцепился в трубку до побелевших костяшек, дыхание через легкие толкал с трудом, через силу. – Вы, пожалуйста, проверяйтесь по прежнему графику. Так, для статистики. И я вам кое-что еще выпишу поддерживающее. Жду в понедельник.

Понедельник. Вторник. Среда. Дни побегут, но уже со знаком плюс. Интересно, чудно. Ровные дорожки ложатся на стол, пока колонки заходятся очередным дерьмовым треком от очередного беспонтового щегла. Одна и вторая. Дорога в будущее. Вот и всё, Петя, уехал от хороших людей, и магия сразу рассеялась. Не хороший ты, и даже не сносный хотя бы. Жизнь дает второй шанс, но ты его по пыли пускаешь, чтобы кайфом по венам кровь погнала. Какая досада. Какое блядство. Он усмехается себе под нос, склоняется над столом со свернутой купюрой.

Шаги, дверь открывается. Он оборачивается и встречается с Танюхой взглядом. Босая, растрепанная, в смешной пижаме со своими волшебными конями. Пинки Пай, Рарити, Твайлайт Спаркл, Радуга Дэш. Выучил. Улыбается ей настолько мягко, насколько умеет, вставая так, чтобы дорожек на столе не было видно, собой закрывая.

– Чего не спишь? Сон плохой приснился?

Она кивает, книжку ему показывает, просит тихо, хриплым со сна голосом:

– Почитаешь мне?

– Почитаю. Только воды налью, тебе попить надо. Иди, я сейчас.

– А молока можно?

– Можно.

В спальне, где по стенам пляшут разноцветные отсветы ночника, Петя устраивает для Танюхи настоящее гнездо из одеяла, усаживая в центр. И пока она тянет из трубочки подогретое в микроволновке молоко, скрестив ноги, Петя раскрывает книгу. Слишком темно, чтобы отчетливо увидеть все буквы, но он столько раз читал её, что может воспроизводить по памяти.

Маленький единорожка Тим ждал маму, а она всё не шла. Уже давно покинули волшебную поляну для игр все малыши. Остался только он один.

– Неужели мама больше не любит меня? – спрашивал сам себя единорожка. – Неужели я больше ей не нужен?

Танюха отдает ему стакан и Петя, прервавшись, ставит его на тумбочку рядом с кроватью. Она ложится, устроив ладони под щекой.

– Пап, а я скучаю.

– По кому?

– По всем.

Он её понимает. Он, конечно, скучает тоже. Откладывает книгу в сторону, закрывая, потому что Танюха явно потеряла к ней интерес и мыслями унеслась далеко, в сторону дачи, а Петя вместе с ней. Ложится рядом, целует ее в плечо, смотрит на Сеню.

– Пап, а когда ты уедешь? Помнишь, ты говорил, что далеко уедешь?

– Помню, Танюш. Вместе уедем. Далеко далеко. Хочешь, Африку посмотрим? На воздушном шаре полетаем и на настоящем корабле поплаваем.

– Правда? – она даже вскакивает со своего места, возбужденно прижимаясь к его плечу и с восторгом заглядывая в глаза.

Он сам-то себе верит? Капитан дальнего плавания, блять. А чего бы и нет. Отложенных с продажи стаффа денег хватит на путешествие, а потом они как-нибудь разберутся, что-нибудь придумают. Догреб же он как-то до этого самого момента, и может получится у них ещё долго и счастливо? Танюха же не видела совсем ничего. И он сам – ну что он видел? Курорты да отели пятизвёздочные, четыре стены, две дороги. "Счастье есть". Теперь точно есть, точнее есть его призрачная возможность, замаячившая впереди.

– Правда, Танюш. Ты ложись, а я тебе расскажу.

И он рассказывает. Про далёкие страны, которых никто из них никогда не видел, но обязательно увидят. Про животных, которые не в зоопарке, а лучше. Про закаты, рассветы, брызги океана, солёную морскую воду, рыб всех цветов радуги, тропические леса, золотые пески пустынь. Не замечает даже, что она заснула уже давно, устроившись у него на плече и наслюнявив домашнюю футболку. Она, наверное, видит сны, а он все говорит и говорит, до тихого севшего голоса, до хрипоты, а потом и до слёз облегчения. Слова звучат вкрадчиво, купаясь в свете ночника, и только Сеня будто слушает Петю, улыбаясь дурной своей улыбкой, разъехавшимся от уха до уха красным ртом.

Он осторожно встает, поправляя одеяло и подкладывая игрушку ближе к Танюхе, и идёт в спальню. Постельное белье под покрывалом пахнет пылью, но ему плевать. Он ложится в большую кровать, где когда-то они спали с Ниной. Вервые со дня ее смерти, и вырубается мгновенно, бесповоротно, будто кто-то наконец дёрнул рубильник в его голове. И похер, что вот тут, в этой самой комнате когда-то. Что было, то прошло. Он виноват, да. Но зачем-то он жить продолжает, пусть даже просто для Танюхи, чтобы мир ей показать и объяснить, что не обязательно быть для всех идеальной и из кожи вон лезть, чтобы кому-то что-то доказывать. В его сне Танюха катается на слоне, лучезарно улыбаясь и махая Пете рукой, а он ловит инфаркты внизу, но тоже улыбается ей во все тридцать два.

– Счастье есть, малышка!

***

– Петь! Вот так слышно, но не видно!

– А теперь?

– Что теперь? Ну что теперь? Теперь видно, но звук как из унитаза, можешь ты уже нормально сделать? Откуда ты только взялся такой криворукий…

– Кто бы говорил, – фыркает присевший рядом Олег.

Он кладет ладонь Игорю на плечо и смотрит этим своим "Я-рядом-понял" взглядом. Чуть сжимает и массирует напряжённые мышцы, спускается к спине, гладит между лопаток.
Игорь весь день ждал созвона, и сейчас ему хочется рассмотреть как следует, наговориться вдоволь, но все идёт совсем не по его.

Игорь недовольно вглядывается в планшет, в яркое солнце, засвечивающее экран и не дающее разглядеть пару лиц, по которым он так скучает. Олег придвигается тоже, в надежде увидеть хоть что-нибудь. Петя в смешной белой панаме и солнечных очках, светлая рубашка распахнута так, что виднеется грудь с поблескивающей на ней цепочкой. Танюха в розовой шляпе, тычет в экран чем-то жёлтым.

– Сеня! – орет вдруг Игорь, заливаясь радостным смехом. Олегу кажется, что даже за стеклами очков он чувствует полный иронии петин взгляд, и от этого ему становится весело, так что он еле сдерживается от того, чтобы не рассмеяться в голос.

Но Игорю можно. Последние недели они оба были в постоянном стрессе из-за Персика, который по недосмотру (Игорь до сих пор ругает и клянет себя последними словами под неодобрительное молчание Олега, потому что лезть в эти акты самобичевания бесполезно, их нужно просто пережить) сорвался с поводка и рванул на трассу, попав под машину. Псу повезло остаться в живых, но состояние было тяжёлым, только недавно ему разрешили вернуться домой, где за ним требовался постоянный уход. Олег честно выполнял все наказания врача, да ещё по три раза в день отправлял отчёты переживающему на работе Игорю.

– Он будет в порядке, Игорь, выдыхай.

– А почему он не доел? Миска не пустая… с аппетитом что-то.

– Игорь, иди работай, мы с Персиком отлично справляемся.

– Вижу я, как вы справляетесь, – ворчит Игорь, кашляя в трубку. – Что-то домой надо?

– Надо. Одного вечно ворчащего подполковника. Я ему массаж сделаю, расслабляющий.

– Ну, блин, Олег. Всё, отбой. До встречи.

Персик уже без всяких вопросов спал в их постели, развалившись в ногах, и Олег не возражал. Возражать тут было себе дороже и чревато очередным игоревым психозом.

Так что сейчас его дебильный смех всем даже на руку. Значит, попустило немного, когда своих увидел. А они Игорю свои, Олег уже уяснил. Так же четко, как для себя понял: они и ему свои тоже, и никогда уже по-другому не будет. Пусть они живут в разных городах, пусть они видеться теперь будут только пару-тройку раз в год. Нет ни сил, ни желания делать вид, будто они друг другу чужие.

Таня и Петя в Тасмании, вышли оттуда на связь в первый раз и рассказывают обо всем подряд, перебивая друг друга. Они с Игорем договорились про Персика не рассказывать, чтобы Таня не расстроилась.

– Мужики, тут классно! Говорил же, надо было вместе ехать!

– Ну, в следующий раз, – уклончиво отвечает Игорь, бросая быстрый взгляд на Олега. Тот кивает спокойно.

Разговор длится недолго, но после, когда картинка пропадает с экрана, а связь обрывается, Игорь прячет лицо в больших своих ладонях, а Олег обнимает его за плечи.

– Покурим?

На балконе холодно, колкие снежинки садятся на лицо, падают за шиворот. Блестят в чужих окнах гирлянды и новогодние украшения. Игорь ставит локти на перила, затягивается, выдыхает дым вперемешку с паром в стылый вечерний воздух. Даже не верится, что где-то сейчас тепло. Что где-то Танюха и Петя в этом вечном лете. Олег задумчиво глядит на выстроившиеся в ряд на балконе и прикрытые одеялом закрутки в пузатых банках.

– Игорь, они справятся. Он справится. И мы с тобой тоже.

Игорь молчит, курит. Тишина между ними не напрягает, никогда не напрягала. Потом тушит окурок в припорошенной снегом пепельнице и тянет Олега к себе. Подбородок ему на плечо укладывает, выдыхает, прижимаясь всем телом.

– Я понимаю. Не думай, что не понимаю. Просто иногда страшно.

– Всем страшно, а Пете - втройне. Но он сможет. В этот раз точно.

В дверную щель протискивается собачья морда. Персик тихо скулит, словно зовёт их скорее зайти внутрь. Пузо само себя не почешет. Похвала сама собой не скажется.

– Слышь, мохнатый, пойдем-ка в комнату, нечего тебе тут делать, замёрзнешь.

Ночью телефон Олега бзыкает новым входящим на тумбочке. Осторожно, чтобы не разбудить сопящих в обнимку Игоря и Персика, он садится на постели и смотрит на экран. На прогрузившейся картинке на фоне океана Петя в глупых шортах с пальмами и белой панаме держит Танюху на плечах, а она усадила ему на голову Сеню и широко довольно улыбается. Оба загорелые, радостные.

Подпись, пришедшая следом: смайлик в очках, пальма и "СЧАСТЬЕ ЕСТЬ!" - именно так, большими буквами, никак иначе, словно Петя кричит это во все горло.

Есть, думает Олег, укладывая телефон обратно на тумбочку. Ладонь ложится Игорю на живот. Персик смешно всхрапывает во сне, Игорь бормочет "Дайте поспать, черти".

Счастье есть. И есть вечное лето.