Work Text:
I. Чарльз Давенпорт
В красной комнате царил полумрак, но Чарльз все равно поправил маску, скрывающую лицо. От мысли, что его могут узнать, становилось совсем тошно. Он был себе отвратителен, он — и грязные потребности, раз за разом приводившие его на порог известного в определенных кругах заведения. За немалую плату здесь удовлетворяли самые извращенные вкусы.
Такие, как у Чарльза.
На широкой постели сидел он — длинные светлые волосы, острый профиль, черная повязка на глазах. Обнаженный, худощавый, однако не хрупкий, с широкими плечами и мускулистой спиной. От почти полного сходства сердце застучало чаще, а в паху сладко и привычно потянуло.
Как же сильно Чарльз ненавидел себя в такие моменты! А ведь когда-то был уверен, что победил себя, переболел, оставил позади свою больную привязанность. Говорят же: нет более скучной вещи, чем исполненная мечта. Одной ночи должно было хватить, одной ночи, когда маршалу Савиньяку потребовалась его помощь, а после… После Савиньяк держался так равнодушно и спокойно, будто и не он стонал, кусал подушку и приказывал — почти просил! — брать себя глубже.
Чарльз решил, что тоже все забудет, и преуспел. Он больше не искал похожих, не позволял себе пустых мечтаний и даже по утрам, торопливо сбрасывая напряжение, он не представлял высокомерный взгляд черных глаз и светлые волосы, что так приятно сжимать в кулаке. Вскоре Савиньяк отправил его адьютантом к Ноймаринену, и держать свои желания в узде стало еще проще. Чарльз поверил даже, что однажды, когда в бесконечной войне наступит перерыв, он сможет полюбить ту, что ответит взаимностью. Он заведет семью и станет счастливым по-правильному, честно, без горячих фантазий о том, кто никогда ему не достанется. И хорошо, что не достанется: подобные связи никогда не заканчиваются ничем хорошим.
…А потом Рокэ Алва в который раз победил и этим все спутал. Двор снова вернулся в освобожденную Олларию, и в ночь перед отъездом Чарльзу приснился яркий сон: в нем Савиньяк, ослепительно красивый, стоял на вершине высокой скалы, и добраться до него, такого недостижимого, никак не получалось. Предчувствия после этого сна были крайне дурными, но Чарльз решил, что ради исключения не станет им верить. В самом деле, товарищи вечно ему твердили, что он слишком мрачно смотрит на жизнь! Пора было изменить и этой привычке.
Как оказалось, решение было поспешным. Свеженазначенный кансилльер Савиньяк стал первым, с кем Чарльз столкнулся в Ружском дворце.
— А, Давенпорт, — черные глаза смотрели холодно и равнодушно. — Поздравляю вас. Вам ведь уже сообщили?
— Сообщили о чем, мой… господин кансилльер? — спросил Чарльз, с обидой чувствуя себя деревенским простаком.
Как и всегда, когда Савиньяк заговаривал с ним, — за исключением той единственной жаркой ночи. Тогда они стали почти что равны.
— О том, что вы теперь капитан Королевской охраны, — терпеливо пояснил Савиньяк.
В черном он выглядел еще выше и стройнее. Во рту предательски пересохло.
— Вы неплохо проявили себя, Давенпорт. Надеюсь, что и впредь не оплошаете.
Чарльз не помнил, что ответил. Кажется, что-то благодарное — а может, и просто кивнул. Впрочем, Савиньяк будто и не ждал ответа. Пожелав хорошего дня, он стремительно удалился. Глядя ему в спину, Чарльз не мог не думать: где именно он неплохо себя проявил, уж не в маршальской ли постели? Уж не благодарность ли это за оказанную однажды услугу? От злости голову будто стянуло обручем. Отказываться от должности было глупо, но выслужиться таким способом… Это показалось донельзя унизительным, и радоваться не получалось, и даже понимание, что настоящих заслуг у Чарльза имелось предостаточно, нисколько не помогало.
Тогда Чарльз и нашел это заведение, где за немалую плату удовлетворяли любые капризы. Капризом Чарльза был некто похожий на Савиньяка. Не капризом даже — болезнью, от которой не имелось лекарства.
Чарльз подошел ближе и коснулся золотистой в свечном свете щеки. Молодой человек — он нарочно не спросил его имени и никогда не спросит — мгновенно подался навстречу и замер, явно вспомнив об их уговоре: не быть ласковым и слишком услужливым.
— Встаньте на четвереньки, — приказал Чарльз, расправляясь с завязками на штанах, и невольно поморщился от собственных слов.
Савиньяк никогда бы не позволил приказывать себе. Даже в ту единственную ночь, отравленный, почти умирающий, он сам отдавал распоряжения, а Чарльз подчинялся. Как будто был шанс отказать! Как будто он захотел бы воспользоваться подобным шансом.
Что еще хуже, Чарльзу понравилось подчиняться. Мечтал ли он о том, что однажды будет наоборот? Каждую ночь, пока вовсе не запретил себе об этом думать.
Наоборот и было, но с другим, пусть и похожим. Особенно вот так, сзади.
Чарльз мог бы шлепнуть его по отставленной заднице, мог бы взять грубо и без подготовки, нарочно причиняя боль. Мог бы отомстить копии за нанесенные оригиналом обиды и раненую гордость. Однако Чарльз так не хотел. Он не желал окончательно становиться мерзавцем и оттого был неизменно аккуратен, почти нежен. Как если бы под ним действительно оказался… Впрочем, в ту единственную ночь Чарльз не был ни аккуратен, ни нежен, потому как от него хотели другого. Хотели — и получили, а затем выставили за порог.
Вспоминать о случившемся не следовало, только не сейчас: нет смысла портить удовольствие призраком былого разочарования и растравливать сердце пустыми фантазиями. Савиньяка было невозможно заменить, он был особенным, хватким, умным, смелым до безрассудства, холодным до равнодушия, высокомерным до отвращения и столь же самовлюбленным — и красивым, точно Леворукий. Никто не мог сочетать в себе все эти свойства с той же легкостью.
«Нужно вернуться домой, на север, бросить все и вернуться», — подумалось некстати.
Чарльзу никогда не нравилась Оллария, он с ней смирился и привык, он не был ни тщеславным, ни жадным до чинов. Ему нечего делать в столице, а на севере… Вдруг Чарльз и в самом деле мог бы стать счастливым и, не видя Савиньяка, наконец выздороветь? Он бы женился, завел детей, ходил бы в церковь.
Ходил бы к шлюхам, презирал бы себя, но ходил и всегда выбирал бы светловолосых. Жаль, что на севере вряд ли найдутся темноглазые.
Наверняка и у этой копии глаза были светлыми — черная повязка надежно их скрывала. Готовить пальцами не имело смысла, но Чарльзу нравилось это. Так было легче представить другого, нужного, куда как более узкого даже в ту ночь, когда отрава сделала его таким обманчиво доступным. Чарльз прикусил губу: временами ему казалось, что он может кончить исключительно от воспоминаний о прерывистом дыхании и заглушенных подушкой стонах. Сколько раз Чарльз брал Савиньяка в ту ночь, четырежды? В мыслях все мутилось, то ли от страсти, то ли от вина, которым его напоили почти насильно.
А затем настало утро, и Савиньяк ясно дал понять, что желает поскорее остаться один.
Случившееся все еще злило — и возбуждало, как и все связанное с кошкиным Савиньяком. Вот уж в самом деле отродье Леворукого!..
Нужно было вернуться домой, Оллария рано или поздно сведет с ума, в такие моменты Чарльз видел это как никогда ясно. Собственные желания временами пугали: охваченный злость и страстью, он нередко представлял, как берет Савиньяка силой. Возможно, тот был искуснее как фехтовальщик, но в физической силе наверняка уступал, и если поймать нужный момент…
В ушах тяжело застучало. Сглотнув, Чарльз заменил пальцы членом и торопливо толкнулся внутрь. Перед копией не имело смысла рисоваться и показывать себя выносливым любовником.
…Кансилльер Савиньяк имел привычку работать допоздна и был слишком гордым, чтобы звать на помощь. Чарльз бы уткнул его лицом в стол и отымел бы до бесчувствия, до дрожащих коленей, заставил бы подмахивать себе, совсем как эта шлюха, так на него похожая…
Чарльз излился, до синяков стиснув чужие бедра. Сытое удовлетворение мгновенно смешалось с искренним отвращением к себе и своим фантазиям. Принуждение всегда казалось Чарльзу уделом недостойных людей. И когда же он сам успел превратиться в такого?
«Когда впервые опустился до того, чтобы трахать шлюх и мечтать о своем маршале».
Иногда Чарльз воображал себе другое, унизительное и сладкое: как он опускается перед Савиньяком на колени, целует его тонкие пальцы и умоляет об еще одной ночи — и тот неизменно уступает. Подобные фантазии были куда порядочнее, чем мысли о насилии, — и куда более жалкими.
Влюбленными, Леворукий их побери.
Теперь, когда морок возбуждения отступил, копия уже не казалась Чарльзу идеально похожей. Впрочем, так случалось каждый раз. Он привел себя в порядок, оставил на краю кровати горсть монет сверх оговоренного с хозяином и пошел к двери. За свое сходство, пусть и наполовину выдуманное, парень заслужил награду.
Пусть и удовлетворение, что дарила близость с ним, было мимолетным.
— Можешь снять повязку, — разрешил Чарльз и закрыл за собой дверь.
Возвращаясь домой, он снова размышлял о том, что с происходящим безумием пора заканчивать. Потерять рассудок и стать всеобщим посмешищем было куда хуже, чем бесславно вернуться на север и прожить тихую, незаметную жизнь. Да и кто знает: вдруг счастье для него еще возможно? Светлое и теплое, не отравленное похотью. То, которое Чарльз всегда для себя хотел, пока не встретил Савиньяка. Глупая, почти детская мечта, которую походя разрушили.
Чарльз думал всю ночь и к утру решил, что подаст регенту прошение об отставке. Его наверняка станут уговаривать остаться, но придется проявить твердость и стоять на своем до конца.
Разумеется, именно в этот день, когда Чарльз сделал выбор, несчастливая судьба снова столкнула с Савиньяком.
— Как вам нравится новая должность? — спросил тот с привычной вежливой холодностью.
Чарльз посмотрел в его глаза и безысходно понял, что никуда не денется — ни из Олларии, ни от темного внимательного взгляда. Щекам стало жарко, слишком тугой ворот мешал сделать глубокий вдох. Так же было лишь в самой ранней юности, когда Чарльз робко заглядывался на служанок и симпатичных дочек отцовских друзей.
Так было теперь, когда Савиньяк подходил излишне близко.
— Меня все устраивает, господин кансилльер, — сухо проговорил Чарльз, умирая от отвращения к собственной бесхребетности.
— Вот любопытно, — неожиданно ехидно протянул Савиньяк, — вам хоть что-то нравится по-настоящему? Или же вас все только лишь устраивает? Впрочем, не отвечайте. Ваше дело. Хорошего вам дня.
На этот раз Чарльз смотрел в его спину с бессильной яростью.
«Мне нравилось вбивать тебя в койку, — пронеслось в голове. — Мне нравилось, как ты дрожал подо мной, как ты просил, как глухо стонал. Мне это очень нравилось».
Сегодня снова придется наведаться в известное заведение, и на этот раз… Чарльз стиснул кулаки и медленно выдохнул. Вести себя грубо и жестоко с безвинной копией он не станет, это недостойно дворянина, а подлинник ему не получить никогда.
С этим следовало просто смириться — и постараться не свихнуться.
II. Лионель Савиньяк
Чарльз Давенпорт снился Лионелю с удивительной регулярностью.
Впрочем, чему изумляться? Давенпорт был человеком последовательным. Немудрено, что и сны с его участием повторялись и не отличались оригинальностью сюжетов. Чаще всего Лионелю снилась та самая ночь, с некоторыми приятными вариациями. После таких снов он неизменно приходил к мысли, что все-таки поспешил прогнать Давенпорта. Он так старался и был так очевидно, почти трогательно влюблен… Или в самом деле ненавидел? Как ни крути, быть предметом столь ярких искренних чувств было лестно.
Однако, как бы сказал Росио, карте место. Что сделано, то сделано, и приближать Давенпорта снова не следовало: все-таки чувства, особенно чужие, имели свойство отвлекать от по-настоящему важных дел. Свою новую должность Давенпорт честно заслужил, а проявлять к нему бóльшую заботу Лионель не намеревался.
Отказывать себе в удовольствии уколоть его при случае — тоже.
Некоторые сны, надо признать, изрядно сбивали с толку. Они до опасного напоминали путешествия в Лабиринт и видения о событиях, которые имели место на самом деле. Вот только никаких полезных сведений эти полеты мысли в себе не несли: Лионель видел красную комнату и кого-то смутно похожего на себя, обнаженного, с повязкой на глазах. Кажется, такой же образ Лионель поймал в мыслях Давенпорта в ту далекую, полузабытую ночь, хотя наверняка не поручился бы. Все-таки тогда он был изрядно не в себе. Сон неизменно обрывался, когда в красной комнате появлялся Давенпорт. Лионель узнавал его, несмотря на скрытое маской лицо, — и понимал, что произойдет сейчас. Понимал, но так ни разу и не увидел.
Эти сны оставляли странное послевкусие — как будто Лионель подсмотрел в замочную скважину за чем-то, не предназначенным для его глаз. Стыда он, разумеется, не испытывал, но неужели Давенпорт и в самом деле забавлялся чем-то подобным? Он не производил впечатление человека, имеющего склонность к посещению веселых домов. Однако весь антураж и маска на лице вполне однозначно намекали, кем был этот неприятно похожий на Лионеля мужчина.
Проверять свои догадки или же, упаси Леворукий, шпионить за Давенпортом было бы неразумно, и оттого Лионель старался поскорее забывать о таких снах.
Вот только снились они все чаще.
***
Этот сон Лионель досмотрел до конца.
Похожий на него мужчина лежал на спине, его длинные ноги крепко сжимали бедра Давенпорта. Глаза, как и в прошлые разы, скрывала повязка. Сцена была красивой, и даже во сне Лионель ощутил легкое возбуждение. Он будто со стороны наблюдал, как Давенпорт ритмично вбивается в податливое тело, и к возбуждению примешивалось нечто иное.
Осознание, что происходящее глубоко неправильно.
…Лионель встряхнул головой, прогоняя призрак слишком настоящего сна. Увиденное преследовало весь день, заставляя бесконечно отвлекаться и ошибаться. Это раздражало, и вечером Лионель пришел к неизбежному пониманию, что ему требуется разрядка. Возможно, Давенпорт и его унылые постельные приключения снились лишь потому, что он долго забывал о собственных плотских потребностях. Пора было положить этому конец.
В избранное Лионелем заведение было не зазорно заявиться даже регенту, чем Росио, надо сказать, регулярно пользовался. Держал его старый знакомец, уроженец Эпинэ, почти земляк. Происхождения Жан был самого простого, однако отличался умом и хваткой. Все знали, что в юности он и сам промышлял подобным ремеслом, пока не нашел себе богатого покровителя из Олларии и не унаследовал после его внезапной безвременной кончины солидное состояние, к вящему неудовольствию оставленной без единого талла родни. На эти деньги Жан и открыл свое заведение, а его первыми клиентами были друзья покойного благодетеля. Со временем репутация человека, способного удовлетворить вкусы самого взыскательного клиента, стала работать на себя, и в помощи покровителей отпала всякая нужда. Да что там, Жан и сам мог бы взять кого-то под свою опеку, однако не спешил с этим.
— Я наконец-то свободный человек, мой друг. Хочу насладиться этим, ведь жизнь коротка, — так он говорил Лионелю. Улыбка у него была упоительная, как и легкий акцент, свойственный уроженцам Эпинэ. Даже седина в рыжих кудрях и лучики морщин у глаз нисколько его не портили. Неудивительно, что от него-юного потерял голову какой-то богач. Пожалуй, Лионель и сам мог бы увлечься, если бы не знал наверняка, что за милым, немного причудливым фасадом скрывается холодная бесчувственная тварь, так похожая на него самого.
Приятельствовать, впрочем, это нисколько не мешало. Прежде чем подняться в комнаты, Лионель неизменно выпивал с ним по бокалу «Слезы» и перекидывался легкомысленными фразами.
— Вы что-то грустны сегодня, господин кансилльер, — Жан шутливо коснулся его руки. На тонких пальцах блеснули разноцветные, со вкусом подобранные кольца. — Государственные дела не дают покоя?
— Они самые, — Лионель коротко улыбнулся. — Однако и вы невеселы. Могу ли я чем-то помочь?
Жан окинул его до странного пристальным взглядом и сокрушенно покачал головой.
— Увы, не думаю, что вы сможете. Видите ли, случилась неприятность. Есть у нас один клиент, крайне приятный и обеспеченный. У него довольно специфический вкус и условия, которые необходимо соблюсти. Однако молодой человек, с которым наш гость обычно проводит время, несколько… пострадал от другого клиента. Ничего смертельного, по счастью, однако сегодня работать не сможет. А на замену наш гость едва ли согласится. Жаль будет его огорчать.
Жан вздохнул. Печаль, как это случается с красивыми людьми, удивительным образом делала его еще привлекательнее.
— Что же у него за вкусы, если мне будет позволено спросить? — проговорил Лионель с искренним любопытством.
Под ребрами отчего-то похолодело, как будто от предвкушения. В памяти снова всплыл тот сон и красная комната… Лионель предпочитал светлые тона, но в заведении наверняка были и такие. Вряд ли Давенпорт пришел бы со своей грязной тайной в другое, менее надежное место.
Жан еще не произнес ни слова, однако Лионель уже знал, каков будет его ответ.
— Не сочтите за оскорбление, господин кансилльер…Видите ли, этот молодой человек, которого обычно выбирает наш гость, немного напоминает вас волосами, ростом и телосложением. Даже по возрасту он скорее ближе к вам, чем к большинству наших мальчиков. Только глаза у него голубые, но это не столь важно: наш гость требует, чтобы глаза скрывала плотная повязка.
Внутри что-то томно замерло — и оборвалось. Лионель безошибочно чуял, что оказался прав. Предчувствия такого рода редко обманывали.
— И вы, конечно, не скажете, кто этот ваш загадочный гость.
— Мы и сами не знаем, — Жан очаровательно развел руками. — Он из тех, кто и свое лицо скрывает. По всему видно, что человек родовитый и небедный. Никаких особенных услуг ему не требуется, жестокостей он себе не позволяет. В такого и влюбиться можно, так мне про него сказали.
— Влюбиться можно, значит, — повторил Лионель. Если он ошибся в своих предчувствиях, ситуация выйдет донельзя неловкой и, возможно, обоюдно неприятной. Если же он прав… Лионель ухмыльнулся. В этом случае вечер выйдет до крайности занимательным. Все же следовало признать: давнее решение не приближать к себе Давенпорта было излишне скоропалительным.
Однако Лионель не был бы собой, если бы не полагал, что в его силах исправить все ошибки, свои и чужие.
— Вы умеете убеждать, дражайший Жан, — Лионель похлопал его по плечу, залпом допил свой бокал и поднялся с кресла. — Мне, знаете ли, в последнее время отчаянно не хватало небольшого приключения. Я возьму вашего особого клиента на себя, причем совершенно бесплатно. Это будет как минимум забавно.
В голубых, точно весеннее небо, глазах Жана вспыхнул и тут же погас отблеск понимания. Похоже, кое-кто также любил опасные игры.
— Вы уверены? — спросил он исключительно для порядка.
Лионель кивнул. Он уже давно не был настолько уверен в чем бы то ни было.
— Можете завязывать мне глаза. После того, как я увижу комнату, разумеется.
Жан сияюще улыбнулся.
— Я сам завяжу вам глаза, слуг просить не стану, — шепнул он. — Пусть это будет нашей маленькой тайной.
***
Как и ожидалось, комната оказалась красной.
Теперь Лионель был совершенно уверен, что не ошибся. Чем бы ни были вызваны эти вещие сны, они не лгали. Однако определенность вовсе не ускоряла ход времени. Мгновения вяло тянулись одно за другим; в распахнутой на груди рубашке было прохладно. Черная повязка полностью лишила зрения, и оттого все звуки казались обостренно громкими.
Знакомая поступь тяжелых шагов. Скрип двери, как будто бы робкий. Вздох, глубокий и горестный — с таким не идут развлекаться со шлюхами, с таким поднимаются на эшафот.
Лионель поймал себя на том, что едва дышит. Давенпорт ведь сразу узнает его, несмотря на повязку, несмотря на то, что в комнате царит полумрак.
Едва слышно скрипнула половица. Лионель повернул голову на звук и замер. Пока что Давенпорт не видел его из-за балдахина, но еще один шаг — и тайна перестанет быть тайной.
Еще один шаг был сделан. Тишину перерезал хриплый вдох и тихое:
— Вы!..
Необходимости в повязке больше не было. Лионель одним движением стянул ее и бросил на кровать. Он чувствовал себя словно пьяный и ничего не боялся, даже опасно остановившегося взгляда Давенпорта.
— За что… — его голос дрогнул. — За что вы меня так ненавидите? Зачем вы пришли сюда, чтобы снова издеваться? Вы… Вы же все знаете. Догадались, так?
На эти обвинения Лионель ничего не ответил. Он мог бы сказать, что не понимает, о чем разговор, но ведь он и в самом деле догадался — что этот чересчур серьезный идиот влюбился, что та ночь стала для него особенной, что он пытается забыться с другими, но лишь глубже увязает в своем безумии. Жалеть несчастных, впрочем, Лионель не умел и не собирался учиться.
— С чего вы взяли, будто я вас ненавижу?
Он медленно поднялся с кровати и подошел ближе. Давенпорт не шелохнулся, только кадык резко дернулся. Ухмыльнувшись, Лионель властным жестом сорвал маску, взял его за подбородок и заставил смотреть в глаза. От сочетания откровенно ненавидящего взгляда и покорности в паху у Лионеля разлилась истома.
— Вы что, обиделись тогда? — вкрадчиво протянул он. — Вам же понравилось, разве нет?
В ответ на эту откровенную издевку Давенпорт окончательно превратился в каменное изваяние. Лионель подумал, что в следующий миг тот наверняка сорвется и попытается ударить, и приготовился защищаться. Однако Давенпорт лишь дернулся в сторону и сделал пару шагов назад.
— Хватит! — его глаза яростно блеснули. — Хватит меня мучить. Убедились — и довольно, радуйтесь, что снова не ошиблись, а я… Я уйду. Просто уеду, вы не увидите меня.
Лионель вдруг вспомнил, что Давенпорт младше его, лет на пять или даже больше. Выдержки ему отчаянно не хватало, и эти ослепительно яркие чувства… пожалуй что покоряли и обезоруживали. В красной комнате вдруг стало ужасно душно.
— Зачем же вам уезжать? Я всегда был о вас самого высокого мнения, Давен… Чарльз, — Лионель неспешно, не желая спугнуть сильнее, подошел ближе. — Самого высокого.
Кажется, Давенпорт немного покраснел.
— Возможно, вам требуются доказательства моей к вам… глубокой симпатии? — продолжил Лионель — и резко толкнул Давенпорта к стене, а сам опустился на колени. Он чувствовал себя почти как в ту ночь, будто его снова отравили ядом, от которого похоть становится сильнее разума.
Однако сегодняшней ночью дело было вовсе не в яде.
Лионелю нравилось брать в рот, хоть и признаваться в подобном считалось непристойным. Судя по застывшему на лице удивлению и часто вздымающейся груди, Давенпорт такого не ожидал. Тем сильнее хотелось его удивить. Член у Давенпорта был немаленьким, и вряд ли нашлось много любителей дарить ему этот сорт ласк.
— Сможете рассказать своим друзьям, что поимели в рот самого кансилльера, — мимоходом заметил Лионель, расправляясь с завязками на штанах. — Вам все равно никто не поверит.
В этот миг на его затылок легла теплая рука, и пальцы с неожиданной силой оттянули волосы.
— Пока что… — Давенпорт с трудом сглотнул, — я имел вас исключительно в задницу, и об этом не знает ни одна живая душа. И я никогда не скажу, никому!
Повинуясь ладони на затылке, Лионель вскинул подбородок и улыбнулся. Можно было бы подпустить еще одну шпильку, задеть, растравить и без того многократно раненую гордость. Однако Лионель сказал другое:
— Я знаю, Чарльз. Знаю, что не скажете, поэтому я здесь, — и с наслаждением отметил, как дрогнули пальцы, что сжимали его волосы в кулаке.
Происходящее заводило все сильнее. Куда сильнее, чем любые сны.
Приспустив на Давенпорте штаны вместе с исподним, Лионель дразняще провел языком по головке, затем пососал ее и с удовольствием ощутил, как Давенпорт робко толкнулся в его рот. Не имея желания поспешно уступать, Лионель принял его член наполовину, скользнул губами вперед-назад, затем выпустил изо рта.
— У вас очень приятный вкус, вам когда-нибудь говорили? — поинтересовался Лионель самым светским тоном, ленивым жестом перехватив член у основания.
Испытывать пределы терпения Давенпорта было крайне увлекательно. В ответ тот шумно втянул воздух и дернул за волосы. Лионель ухмыльнулся, обхватил член губами и крепко сжал бедра Давенпорта, принуждая замереть на месте. Он старался принимать глубоко, почти до горла. Челюсть быстро заболела от усилий, но частое дыхание Давенпорта, его сдавленные стоны и то, как он из последних сил сдерживал себя, чтобы не толкаться в рот излишне грубо, показались достойной наградой. Собственное возбуждение постепенно становилось болезненным, огнем охватывая тело, но это не имело значения. Удовольствие партнера редко захватывало Лионеля настолько сильно; сейчас был именно такой случай.
Однако заканчивать игру слишком рано не хотелось.
— Не так быстро, Давенпорт, — хрипло прошептал Лионель, выпустив член изо рта и отстранившись, насколько позволяла рука в волосах. Сердце колотилось как бешеное, и говорить с обычным равнодушием не выходило.
Впрочем, Давенпорт вряд ли заметил: застонав от разочарования, он стукнулся затылком о стену. Он был на самой грани и прерываться сейчас было, пожалуй, излишне жестоко.
— Не так быстро, — повторил Лионель, все-таки справившись со сбившимся дыханием.
— Вы… — Давенпорт осекся и замолчал, явно не в силах подобрать приличествующие случаю слова.
— Да? — спросил Лионель; к нему незаметно вернулась привычная ехидность. — Если вас что-то не устраивает, можете изложить свои жалобы в письменном виде.
Повисла тишина, глубокая и опасная. Безошибочным чутьем, не раз спасавшим от беды, Лионель ощутил, как терпение Давенпорта, казавшееся бесконечным, сейчас лопнет. Контроль ускользал, и остановить этот процесс было уже невозможно. Рука в волосах дрогнула — а затем резко дернула Лионеля вверх, вынуждая подняться на ноги.
— Ненавижу вас, — страстно прошипел Давенпорт. — Вы издеваетесь, вечно, даже сейчас… и тогда тоже!
Выпустив из кулака волосы, он ловким движением заломил Лионелю руку, развернул его спиной и прижал к себе, не давая вырваться. Спущенные штаны чудесным образом не помешали этому маневру. В бедро уперся член, нисколько не утративший своей твердости.
— О, я начинаю чувствовать всю глубину вашей… ненависти, — едко проговорил Лионель, вполне понимая, что нарывается почти бессовестно. Не удержавшись, он подался назад и потерся.
— Заткнитесь, — выдохнул Давенпорт. — Хотя бы сейчас, иначе я уйду, и вы… Вы ничего не получите.
Ядовитая часть Лионеля хотела послать любовника к Леворукому, но все то же никогда не лгущее чутье подсказывало: после этого никакое продолжение не будет возможным. Давенпорт замкнется в себе и уедет, как и угрожал. Приключение закончится, едва начавшись по-настоящему, и такой исход был крайне нежелательным. Пожалуй, даже огорчительным.
— Попросите, чтобы я остался, — проговорил Давенпорт. В его голосе звенело отчаяние.
Он как будто заранее решил, что его не попросят.
— Так заткнуться или просить? — все-таки не выдержал Лионель. — Будьте любезны определиться.
В ответ Давенпорт с глухим стоном впился зубами в основание шеи и довольно болезненно прикусил кожу. Лионель понял намек — и стратегически подчинился. Исключительно чтобы его шею не украсили лиловые следы.
— Останьтесь, Чарльз. Пожалуйста.
Они прижимались так крепко друг к другу, что Лионель ощутил, как сердце у Давенпорта заколотилось еще быстрее.
— Говорите… еще, — произнес он, ткнувшись горячими губами в висок, и отказать не вышло.
Для гордых отказов и хитроумных стратегий они стояли слишком близко.
— Я хочу вас, — признание далось удивительно легко. — Давно, с той ночи, когда вы оказали мне… услугу. Сильно. Это вы хотели услышать?
Член Давенпорта уперся между ягодиц, ухо обжег рычащий стон. Похоже, со словами Лионель вполне угадал.
— Вы хоть штаны с меня снимите, — прошептал он, чувствуя, что и сам дрожит от желания поскорее утолить мучительную жажду, в которой неосмотрительно признался.
— Я сам разберусь, что с вами делать, — был тихий ответ. — Молчите теперь.
Лионель прикусил губу, чтобы не стонать, тем самым сильнее выдавая свое нетерпение. Его потащили к кровати и бросили на нее со вполне предсказуемой грубостью.
— Раздевайтесь, быстро, — выдохнул Давенпорт, окончательно избавился от штанов и взял со столика масло, ясно обозначив свои намерения. — А я посмотрю.
Был соблазн подразнить еще немного, медленно стаскивая с себя одежду, однако Лионель всегда отлично считывал грань между благородным риском и самоубийственной глупостью. Он торопливо снял с себя рубашку, быстро расправился со штанами и, не пытаясь скрыть своего возбуждения, внимательно посмотрел на Давенпорта снизу вверх. На щеках у того заходили желваки, и в следующий миг Лионеля крепко прижали к кровати и просунули колено между ног.
«Он сейчас поцелует меня», — эта мысль отозвалась внутри полузабытым юношеским трепетом.
Однако целоваться Давенпорт не стал. Он приобнял его за талию, заставляя вскинуть бедра, а затем щедро облизнул пальцы и просунул их внутрь. Лионель зашипел от боли: не то чтобы он часто позволял подобные вторжения, особенно в последнее время. Давенпорт явно почувствовал это, и на его лице мелькнуло виноватое выражение.
…А ведь Лионель был почти уверен, что ему постараются причинить боль вполне осознанно.
Впрочем, с извинениями Давенпорт не спешил. Добавив масла, он снова ввел пальцы, и на этот раз ощущения были куда приятнее. В голове зашумело. Совершенно забыв о высокомерии и о том, как выглядит со стороны, Лионель выгнулся навстречу. Краем глаза он заметил, что Давенпорт смотрит на него жадно, почти влюбленно, и поймал себя на острой потребности — чтобы этот человек смотрел так лишь на него и ни на кого больше.
Давенпорт неожиданно вынул пальцы, и настал черед Лионеля разочарованно шипеть.
— Хотите большего? — незнакомым голосом спросил Давенпорт.
Лионель коротко кивнул и, сам того не желая, нетерпеливо поерзал.
— Скажите это еще раз, — потребовал Давенпорт.
С поразительным для себя коварством он легко коснулся головки, размазывая смазку, и Лионель не сдержал стона.
— Хочу, — отрывисто проговорил он. — Хочу, чтобы вы взяли меня вот так, лицом к лицу, и кончили в меня первым. Этого с вас довольно? Нравится?
Слова слетали с языка, минуя разум.
— Да, — едва слышно сказал Давенпорт.
В следующий миг его член вошел внутрь, и перед глазами потемнело от смеси боли и головокружительного чувства принадлежности. Привыкнуть Лионелю не дали. Давенпорт двигался в нем резкими рывками, не жалея, и этот ритм постепенно отозвался внутри томной жаркой пульсацией. Ощущения были куда ярче, чем в ту странную ночь, когда сознание мутилось от яда. Сейчас Лионель был самим собой, и Давенпорт не просто подчинялся приказу — он сам хотел этого, хотел до безумия. Он вбивался яросто, немилосердно, почти бездумно, и чтобы получить от такой торопливой близости настоящее удовлетворение, нужно определенно быть безумцем.
Или Лионелем Савиньяком.
Давенпорт кончил в него с глухим рыком и, не позволив им обоим опомниться, лизнул ладонь, обхватил член Лионеля и несколькими движениями довел до разрядки.
В воздухе разлился сытый покой. Лионель лениво отметил, как член выскользнул из его задницы, оставляя после себя садняющую боль. Завтрашний день будет не слишком приятен… Впрочем, это того стоило.
Давенпорт тем временем сел на кровати, свесил ноги и мрачно уставился перед собой.
— Я был… непростительно груб, — глухо произнес он. — Мне следует попросить у вас прощения. Надеюсь, я не… Несильно повредил вам.
Лионелю захотелось расхохотаться. Неужели Давенпорт и в самом деле решил, будто в чем-то виноват?
Похоже, сдавленный смешок был принят за всхлип: Давенпорт резко обернулся и тревожно уставился на Лионеля. Так, словно действительно беспокоился.
— Больно? — почти с ужасом спросил он — и заметил, что Лионель нагло ухмыляется.
На его лице отразилась привычная обида.
— Да провалитесь вы к Леворукому! — в сердцах выдохнул Давенпорт. Кое-как обтеревшись простыней, он встал, торопливо оделся и, даже не обернувшись, пошел к двери.
— Постойте, — бросил Лионель ему в спину. Он отчетливо понял, что не может позволить Давенпорту уйти. Нельзя было испортить всю игру в последний момент.
Тот замер у двери, понурив голову.
— Если я узнаю, что вы снова ходите по борделям… — Лионель сделал паузу. — Мне это крайне не понравится.
— И что же вы сделаете с тем, что вам не понравится? — в голосе Давенпорта звучало нечто смутно похожее на надежду.
— О, ничего. Я всего лишь огорчусь, — с готовностью поделился Лионель.
— Вот как. Я… Я бы не хотел вас огорчать.
По голосу было слышно, что Давенпорт улыбается. Лионель поймал себя на том, что никогда не видел его улыбку обращенной на себя. Да и в целом, кажется, не видел.
— В таком случае вы прекрасно знаете, где я живу.
— Это… — Давенпорт сглотнул, — приглашение?
— А по вашему мнению, на что это похоже? — отозвался Лионель с вновь ожившим ехидством.
Давенпорт резко обернулся.
— Вы!..
— Я, — Лионель хмыкнул.
Давенпорт посмотрел на него то ли с ненавистью, то ли с восторгом, а затем в несколько решительных шагов преодолел разделяющее их расстояние, склонился над Лионелем и торопливо поцеловал его в губы. Не ответить, не утолить их взаимную жажду до конца было невозможно.
Все сложилось как нельзя лучше. Лионеля устраивали лишь окончательные и безоговорочные победы, и это была одна из таких.
