Work Text:
Первой пришла головная боль. Лионель, впрочем, не обратил на нее должного внимания. Чтобы там ни воображали себе подчиненные о его сверхъестественном всесилии, игра в догонялки с Хайнрихом отнимала немало сил. Неудивительно, что расплачиваться за бессонные ночи приходилось недомоганием.
Что ж, пример Росио доказывал, что бесконечные головные боли вовсе не помеха для великих свершений.
Мучительная ломота во всем теле и жар в груди, пришедшие позже, стали куда более неприятным сюрпризом. Отложив в сторону перо, Лионель прикрыл усталые глаза и поморщился. Слечь с лихорадкой было бы крайне некстати. Как ни крути, Лионель родился южанином, непривычным к холодам, и большую часть жизни провел в столице. Весенняя северная промозглость напоминала слякотную позднюю осень в Олларии.
Жар тем временем разгорался все сильнее и мешал дышать. И без того небольшая, заваленная картами палатка показалась совсем тесной. Сердце заколотилось чаще, руки похолодели.
Тогда-то Лионель и заметил три маленькие красные точки на запястье, чуть выше побелевшего от времени шрама. Это напоминало след от укуса, причем довольно необычный… и знакомый, пусть и только по рассказам.
Откинувшись на стуле, Лионель грязно выругался сквозь зубы. Второй раз за вечер вспомнился Росио. Когда стало ясно, что карьера Лионеля будет развиваться при дворе (кто бы знал тогда, как в конце концов все повернется!), старый друг подробно рассказал ему об особенностях разного рода ядов. По его мнению, более важной науки для выживания в столице не существовало.
— С таким ядом тебе вряд ли придется столкнуться: насекомые, что им обладают, распространены на севере, — голос Росио в воспоминаниях показался очень настоящим. — Обычно кусают в запястье, оставляют после себя три алые точки. Жертва умирает через несколько часов от остановки сердца из-за перевозбуждения — если, конечно, не найдется доброжелатель, способный облегчить страдания. Выражаясь проще, тот, кто согласится поиметь. Противоядия в обычном виде не имеется, однако существует мнение, что соитие, желательно неоднократное, может помочь. К слову, малое количество этого яда добавляют в некоторые средства для мужской силы.
— Я запомню, — бросил тогда Лионель, совершенно убежденный в том, что встреча с подобными тварями ему не грозит.
Воображаемый Росио ухмыльнулся и вкрадчиво спросил:
— Неужели тебе уже требуются подобные средства? Что-то рановато.
Фривольный разговорчик оказался с известным окончанием — Лионель не удержался от искушения доказать, что никакие средства ему не требуется. Да, когда-то они с Росио неплохо проводили время…
Вспоминать об этом сейчас было ошибкой. Жар стремительно опустился ниже и тяжело запульсировал в паху, голова стала легкой. Лионель сипло выдохнул и вцепился в край стола, не намеренный сдаваться липкой обморочной панике. Умирать он не собирался, по крайней мере, не сегодня и не такой позорной смертью.
Росио отчаянно не хватало: ему Лионель мог доверить себя безоговорочно. Здесь же… Лионель вспомнил Сэц-Алана и его восторженные, почти влюбленные взгляды. Не исключено, что несчастный порученец умрет от ужаса, если ему предложат поиметь начальство. Не доходя до дела умрет, уже на моменте объяснения, что именно от него требуется. Однако если других вариантов не найдется…
Порученец оказался легок на помине. Скромно заглянув за полог палатки, он протараторил:
— Прошу прощения, я помню, вы не велели беспокоить, но к вам капитан Давенпорт. Он утверждает, что дело срочное!
Лионель поймал себя на том, что хищно улыбается. Вот и нашелся тот, кто сможет помочь с его маленькой трудностью. Варианта «не смочь» ему попросту не будет предоставлено. Давенпорт откровенно не любил Лионеля, однако слушался исправно. Хотелось верить, что и такой необычный приказ будет исполнен надлежащим образом.
— Что ж, пусть заходит, раз срочное, — разрешил Лионель. — И, Люсьен…
На щеках порученца мгновенно вспыхнул румянец.
— На сегодня можете быть свободны.
Кажется, Сэц-Алан втайне ждал другого окончания фразы, но это не имело значения.
Чарльз Давенпорт по обыкновению являл собой живое олицетворение скорбной северной природы и отвратительной погоды. В его взгляде, однако, отражалось нечто похожее на страх.
— Мой маршал, — произнес Давенпорт на выдохе и замолчал.
— Продолжайте, — ласково подбодрил его Лионель. — Вряд ли вы явились в такой поздний час, исключительно чтобы поделиться со мной этой вне всякого сомнения ценнейшей информацией.
Давенпорт посмотрел на него так, будто услышанное нанесло ему смертельную обиду.
— У меня имеется ваше разрешение приходить без доклада в случае необходимости, и… И я полагаю произошедшее необходимостью.
А вот это уже было любопытно.
— Вам что-то снилось?
— Нет, — Давенпорт покачал головой. — Это не сон. Предчувствие. Предчувствие того, что с вами случится нечто плохое.
Судя по хмуро поджатым губам, он был готов заранее защищаться от насмешек. Пожалуй, в этом имелось нечто даже и оскорбительное: не так уж и часто Лионель его подкалывал. По крайней мере, гораздо реже, чем хотел.
«Какой же он с друзьями? Такой же мрачный?» — подумалось не к месту.
— Что ж, пожалуй, вы поступили правильно, придя сюда с этой новостью, — протянул Лионель, скрестив руки на груди. — На вашу беду.
Внутренний жар окатил волной, и возбуждение, до этого момента терпимое, постепенно становилось болезненным. Во рту пересохло. Впрочем, хорошо уже то, что Лионель контролирует себя и не утратил дара речи. Вряд ли это продлится долго: Росио упоминал, что действие яда весьма стремительно.
Давенпорт меж тем молчал мрачно и смиренно. Понравилось бы ему, если бы его умоляли о близости, или же напротив — отвратило бы? Если повезет, до мольбы Лионель не опустится.
— Видите ли, нечто плохое со мной уже случилось, — продолжил он равнодушным тоном. — И вам как моему офицеру для особых поручений придется мне помочь. Не буду юлить, задача вам предстоит не самая приятная.
— В чем же она заключается? — спросил Давенпорт, когда молчание затянулось.
— Для начала позвольте узнать: насколько вы хорошо разбираетесь в ядах? — Лионель ожидал очевидный ответ — и получил его.
— Вовсе не разбираюсь, мой маршал.
— Что ж, в таком случае вам придется поверить мне на слово, — Лионель вздохнул. Член неприятно упирался в ставшие тесными штаны. — И для нас обоих будет проще, если вы сделаете это как можно скорее.
С каждым услышанным словом лицо Давенпорта стремительно бледнело, и возникло неприятное подозрение, что и этот лишится чувств, не добравшись до сути дела.
Давенпорт, однако, явил поистине северную стойкость.
— Простите меня, мой маршал, но я хочу убедиться, что понял вас правильно: вы скоро погибнете от яда укусившего вас насекомого, если я вас не…
— Да, — закончил за него Лионель. Перед глазами все немного плыло, и прикоснуться к себе — даже зная, что это не поможет, хотелось все мучительнее.
На лице Давенпорта явно читалось сдержанное недоумение тем фактом, что не насекомое отравилось Лионелем, а наоборот. Повисло молчание, нарушаемое лишь отдаленными звуками холодной весенней ночи.
— Вот как, — проговорил Давенпорт и снова затих.
Лионель облизнул пересохшие губы. Сохранять выдержку становилось все сложнее.
— Помочь себе сам я не могу, — отрывисто сказал он. — Поэтому всецело полагаюсь на вас. У вас, кстати, имеется подобный опыт?
— Нет, — подозрительно поспешно ответил Давенпорт.
Лионель внимательно посмотрел на него — и вдруг почувствовал отблеск чужих эмоций, будто портрет Давенпорта оказался в розовой рамке. Капитану было до кошек стыдно, он пытался не думать, не вспоминать… Но о чем? Перед глазами всплыла темная комнатка с безвкусно огромной кроватью, вульгарно алый балдахин, светлые волосы и спина явно не женская… Надо же. Об этом стоило как следует поразмыслить позже, если посчастливится выжить.
— Думаю, вы разберетесь, — как можно более доброжелательно заметил Лионель. — Это не так сложно, и вы всегда казались мне сообразительным. Зажмурьтесь и представьте себе кого-нибудь привлекательного.
Взгляд Давенпорта стал еще более хмурым, однако Лионелю померещился в нем отблеск с трудом скрываемой паники. По всему выходило, что инициативу придется брать в свои руки.
— Лежа нам будет проще, — осторожно, держась за стол, Лионель поднялся на ноги; скрывать свой стояк не имело смысла. Голова кружилась так, словно он хлебнул касеры на голодный желудок, озноб прошил липкое от пота тело. Следовало спасать себя, и поскорее.
Не то чтобы узкая походная койка располагала к подобного рода забавам, но отдаваться на столе было бы и неосмотрительно, и пошло.
— Пойдемте, — проговорил Лионель. — Возможно, я ошибаюсь, но даже при всей своей ненависти вы вряд ли желаете мне подобной смерти.
Давенпорт посмотрел на него с искренней злостью — и все-таки пошел следом.
***
Руки тряслись, но просить Давенпорта себя раздеть было бы слишком унизительно.
— Не стойте столбом, — бросил Лионель. Голос чудом не дрогнул. — Хоть штаны снимите.
Он сам едва мог выносить прикосновение ткани к раскаленной коже и оттого стащил все до нитки. Послушно кивнув, Давенпорт потянулся отчего-то не к штанам, а к мундиру, затем застыл, дернул себя за рукав — и вдруг выкинул нечто совсем уж странное. Решительно преодолев разделяющее их расстояние, он крепко поцеловал Лионеля в губы. Голова от этого маневра предательски закружилась.
— Это еще зачем, Давенпорт? — приступ слабости не проходил, и пришлось вцепиться в широкое плечо. — Думаете отделаться малой кровью? Не выйдет.
Про себя Лионель отметил, что поцелуй — куда хуже, чем простое «не выйдет». От него проклятый жар лишь усилился.
— Да и к чему пытаться? Если кровь сегодня и прольется, то определенно не ваша, — Лионель нашел в себе силы ухмыльнуться. — Вам, может, даже понравится.
Ужас, явное непонимание, куда девать глаза, и смутное отвращение Давенпорта были достойны кисти Диамни Коро. Хотя если предположить, что восторженные поэты с их виршами про любовь, подобную ненависти, правы… Тогда Давенпорту и в самом деле понравится.
— Мой маршал, я… — начал он и был безжалостно перебит.
— К делу, Давенпорт. Мне бы не хотелось довести ситуацию до той грани, где я теряю рассудок.
«Равнодушная закатная тварь», — ясно читалось в глазах Давенпорта.
Почти дружески хлопнув его по плечу, Лионель лег на койку лицом в подушку. В такой позе обойдется без лишней интимности, неловких встреч взглядов и поцелуев. Краем глаза Лионель успел отметить, что Давенпорт возбужден… Эта мысль растаяла, когда он потерся членом о тонкий матрас. Никакого облегчения подобное не принесло, лишь распалило, однако удержаться было сложно. Даже зыбкое осознание, что Давенпорт наблюдает за этим позором, нисколько не остановило.
С губ сорвался стон. Контроль над дрожащим как в лихорадке телом стремительно ускользал, и даже испугаться не получалось. Сердце колотилось так, что ребра болели. Разум тонул в горячем мареве, хотелось пить, хотелось… Хотелось быть просто и безыскусно оттраханным, без прелюдий и подготовки, он ведь уже мокрый, хоть какой толк от этого проклятого яда.
О таком занятном эффекте Росио не предупреждал.
— Давайте же, Давенпорт, — прошипел Лионель в тот миг, когда сознание чуть прояснилось.
Ответом был хриплый вдох и тихое:
— Да, мой маршал.
Плеча коснулась прохладная ладонь и погладила, точно желая успокоить. Лионель дернулся. Сейчас ему требовалось не это, не пустая бессмысленная ласка. Давенпорт понял намек. Он заставил Лионеля приподнять бедра — и обнял за талию, явно почувствовав, что ноги того не удержат.
«Он определенно знает, что делает, — мелькнуло в распаленном мозгу. — А казался скромником».
Удивительно связная мысль растворилась в новом приступе похоти. Пульс колотился в ушах, тело сгорало от жара, и Лионель подался навстречу, бессильно и просяще. Ладонь Давенпорта, что придерживала талию, дрогнула. Он попытался осторожничать, скользнув внутрь пальцами, но быстро осознал свою ошибку.
Даже в своем забытье Лионель ощущал, насколько он горячий и влажный, почти как женщина.
— Жаль, что это не вы, а яд, — тихо и горько сказал Давенпорт.
А может, Лионель придумал себе эти слова, как придумал те смутные образы, алый балдахин, светлые волосы… Давенпорт вошел в него рывком, и пульсирующий жар вдруг застыл. Он по-прежнему обжигал, но не пытался подчинить себе все тело до последней капли крови.
— Да, — прошептал Лионель, послушно раскрываясь. — Еще.
Он не испытывал ни боли, ни удовольствия — только жадную потребность принадлежать, подчиняться этому распирающему давлению внутри, этим ритмичным движениям. Яд должен выйти, и Давенпорт непременно поможет, он делает все так… правильно. Сердце стучало быстро, но ровно, гораздо спокойнее. Весь жар собрался в паху, и нужна была самая малость, еще несколько рывков.
Лионель едва успел закусить подушку, чтобы не стонать в голос. Разрядка не была головокружительной, но стала облегчением, лекарством.
…и ее было мало. К счастью, Давенпорт еще не дошел до пика и явно был готов остановиться в любой момент, чтобы не причинить неудобств.
— Продолжайте, — скомандовал Лионель.
Теперь, когда морок немного рассеялся, он смог оценить немаленькие размеры того, чем его имели в зад. Жаловаться было не на что, однако без яда пришлось бы повозиться.
Мысль была шальная и чем-то смутно приятная — как и то, что на этот раз они с Давенпортом излились почти одновременно.
Тело сморила приятная истома, жар отступил, как и жажда. Разум обрел привычные ясность и порядок, только спать хотелось. Похоже, смерть пока что откладывалась, и если ради этого пришлось лечь под своего офицера для особых поручений — так тому и быть.
Не то чтобы Лионель сомневался в своей удачливости.
Давенпорт тем временем отстранился так торопливо, будто его прогнали. Неловко прикрывшись простыней, он сидел на краешке койки с тем выражением лица, что бывает у бедных родственников на пышных семейных приемах.
— Останьтесь до утра, — щедро предложил Лионель, подавив зевок. — Возможно, ваши услуги мне потребуются еще раз. Вы молоды, должны справиться.
В глазах Давенпорта отобразилась почти детская обида, замешанная на желании доказать, что если понадобится, он справится хоть сейчас. Наверное, Давенпорт заслужил благодарность, но у Лионеля было стойкое подозрение, что любой намек на нее окончательно рассердит и огорчит.
Беспокойство за сохранность чьих-то трепетных чувств было непривычным и откровенно полузабытым.
— В углу таз, можете обтереться, — сказал Лионель. Он сам вставать пока опасался — не хватало еще упасть. Падать в объятия Давенпорта не хватало вдвойне.
Наблюдая за тем, как тот смывает с себя следы их страсти, Лионель лениво подумал: что, если Давенпорт желал этой близости? Алый балдахин, светлые волосы…
Что ж, если дурак влюбился, тем хуже для него. Лионель прикрыл глаза и улыбнулся.
Ночь предстояла длинная.
