Chapter Text
— Я хочу, чтобы ты вернул кое-что очень ценное для меня.
Гон поднимает взгляд на старика в инвалидном кресле, его седые волосы блестят, словно снег, под лучами полуденного солнца, а на коленях у него лежит плотное одеяло, защищающее его от промозглого весеннего воздуха.
Они в большом шикарном офисе с громоздким дубовым столом и кожаными креслами необычного баклажанового оттенка. На полу лежит прекрасный персидский ковер, а на колоннах вдоль стен с деревянными панелями стоят азиатские вазы и кубки. Вокруг сплошные атрибуты богатства и власти, офис определенно принадлежит зажиточному бизнесмену или магнату. Но старик, сидящий в лучах солнца у потрескивающего камина, сгорбленный и сморщенный, цепляется за жизнь лишь кончиками ногтей.
— О? — выдыхает Гон, встречаясь взглядом с его молочно-голубыми глазами. — Что же?
— В юности я женился на богатой дочери из приличной семьи. Она была мне хорошей женой, но мы никогда не любили друг друга. Любовь пришла ко мне позже, когда я отправился в Манкутту, чтобы посмотреть их нефтезаводы. Моей проводницей была прекрасная местная девушка по имени Мэй. Мы полюбили друг друга, но я не мог бросить свою жену — она была главной опорой для моего бизнеса, членом советов директоров и проницательной инвесторкой. Все, что мне оставалось делать, это наслаждаться временем, которое было у нас с Мэй. И когда все закончилось и пришла пора возвращаться домой, я пообещал себе, что больше не буду думать о ней.
Старик вздыхает с таким звуком, будто где-то глубоко внутри замка — темного, пыльного и давно забытого — закрывается дверь.
— Это было глупое обещание, но я держал его в течение многих лет. У нас с женой родились дети, мы расширяли свой бизнес и процветали. Она умерла в прошлом году, а мои дети живут за границей, управляя нашей компанией. Теперь я совершенно одинок и ловлю себя на мыслях о Мэй. У нас были подарки на память — простые безделушки, но они были дороги нам. Она сказала, что сохранит их для меня на случай, если когда-то я захочу вернуть их. Что ж, теперь я слишком старый, хромой и слабый, чтобы добраться до Манкутты. Я хочу, чтобы ты поехал туда и привез их мне. Я отметил место на карте. Конечно, там далеко не безопасно. Охотники из племен и труднопроходимая местность, коварные обрывы и опасные звери.
Гон улыбается.
— Звучит увлекательно.
Старик смотрит ему в глаза и хрипло смеется, его смех напоминает шуршание бумаги.
— Когда-то я был так же молод, как ты. — Он улыбается обветренными бледными губами. — Я не сомневаюсь, что ты вернешь мне мои сокровища. Но я хочу быть уверен в этом, и, к счастью, у меня есть средства, чтобы позволить это. Я нанял еще одного Охотника. Он встретит тебя завтра на аэродроме. Тихо, тихо, не возмущайся, — говорит он, когда Гон пытается возразить. — Позволь старику обрести душевный покой. Мне осталось жить не так уж много; я не могу позволить, чтобы ты потерпел неудачу в поездке.
В камине потрескивает полено, искры взлетают в воздух и угасают в полете.
— Да, я не могу позволить себе потерпеть неудачу, — тихо повторяет мужчина. Тонкие, похожие на паучьи лапы пальцы протягиваются вперед и указывают на стол; Гон подходит к нему. На его поверхности лежит сложенная карта. — Место отмечено на этой карте. Все что тебе нужно сделать — это добраться туда и забрать то, что Мэй спрятала для меня. Наградой станут 2 000 000 дженни.
Гон берет в руки карту и кивает.
— Я верну вам ваши сокровища, — обещает он.
***
На следующее утро он добирается до аэродрома еще до рассвета, горизонт на востоке почти ослепительно-белый от восходящего солнца. Огромный зал ожидания пустует, лишь несколько пассажиров с осоловелыми глазами сидят на местах, прижимая к себе свой багаж словно подушки.
Гон находит нужный выход на посадку и садится около него, снимая рюкзак. Обычно он путешествует налегке, но в это время года в Манкутте холодно; ему пришлось взять с собой одеяло и куртку, а также дополнительные теплые вещи. Ему всегда было комфортнее в жару, чем в холод, его родной Китовый остров находится в зоне субтропиков, и на нем не выпадает снег.
Однако здесь, в Йоркшине, ему слишком жарко в тяжелом пуховом пальто до колен; он снимает его и вешает на лямки рюкзака, готовый сорваться с места в момент, когда начнется посадка на дирижабль.
Без нэн Гон больше не может чувствовать ауру приближающихся людей. Но когда он слышит стук каблуков по кафельному полу зала ожидания, его захлестывает мимолетная волна возбуждения и страха. Ему знаком этот звук.
Он поднимает голову и видит, как Хисока подходит к нему со спины. Поверх обычного яркого наряда фокусника — коричневая кожаная куртка-бомбер с белой подкладкой из овчины. На ногах — ботильоны на низком каблуке, модные, но в то же время удобные для ходьбы. Его желтые глаза поблескивают, когда он останавливается и смотрит на Гона сверху вниз.
— Приятный сюрприз, — произносит он. Через плечо у него перекинута брезентовая сумка, левой рукой он придерживает лямку из грубой ткани. — Старик отказался назвать имя моего компаньона, и было бы так утомительно застрять на миссии с кем-то скучным.
Гон улыбается ему.
— Думаю, ты бы пережил это.
— Мм. Но было бы так досадно, если бы мне пришлось убить компаньона еще перед вылетом. — Хисока бросает взгляд на место рядом с ним. — Могу я присесть?
Гон убирает рюкзак, освобождая место.
— Конечно.
Хисока опускает сумку на землю и изящно садится рядом с ним, закинув ногу на ногу. В резком освещении зала ожидания его лицо выглядит странным, неземным. Сидя так близко к нему, Гон видит, что ткань его одежды плотнее и жестче, чем легкий хлопок, который он обычно носит; цвета немного блеклые. Хисока поворачивается, чтобы рассмотреть Гона, на губах у него легкая улыбка. Его ногти — покрашенные в ядовито-зеленый цвет — постукивают по металлическому подлокотнику, который разделяет их двоих.
Хисока не похож ни на кого, кого Гон встречал до этого, и хотя наиболее очевидные различия заключаются в его жажде насилия и кошачьем потакании своим желаниям, в нем есть много гораздо более простых вещей, которые Гон находит завораживающими. Никто из рыбаков на Китовом острове не красил ногти, не носил макияж или украшения, за исключением амулетов от шторма, которые их жены плели из кожи. Никто из них не двигался как Хисока, с хитрой грацией и чувственным изяществом. И никто из них не вызывал у него мурашки возбуждения по коже — ощущение похоже на статическое электричество, охватывающее его предплечья.
Фокусник напоминает ему кошку, способную на сильную привязанность в одну секунду, и на кровавое насилие в следующую. Его непредсказуемость, его сила, его грация… они делают его интересным. Делают его захватывающим, притягивающим Гона, как луна притягивает океан. Хисока может быть близко или далеко, его влияние на Гона ослабевает или возрастает, но никогда не пропадает до конца.
Не меняя своей расслабленной позы, Хисока вытягивает длинные ловкие пальцы и проводит ногтями по предплечью Гона. Скребущийся по коже звук тихий, словно шепот; от него волосы на задней части шеи Гона встают дыбом.
— Скажи мне, Гон. Почему ты используешь зецу в такой спокойной обстановке?
Гон сглатывает, поднимая на него глаза. Взгляд Хисоки любопытный, немигающий.
Гон не держал потерю нэн в секрете, несмотря на призывы Морау и Нова к осторожности. Он все равно брался за заказы, работая, чтобы отвлечься. Работа Охотника тщательно оценивается, чтобы обеспечить справедливое вознаграждение; довольно просто выбирать задания, для которых не требуется нэн.
— Это не зецу, — медленно отвечает он. — Моего нэн больше нет.
Он видит, как удивление озаряет лицо Хисоки, словно восход, его черты лица бледнеют, заостряются.
— Ох? И куда же, скажи на милость, он делся?
— Я полностью истратил его. Через клятву. Весь нэн, который у меня когда-либо будет, за один раз.
Глаза Хисоки сужаются от удовольствия, его жажда крови слегка вспыхивает, захлестывая Гона, словно мертвый воздух пустыни.
— Должно быть, это было потрясающее зрелище, — выдыхает он. — И как ужасно с твоей стороны отказать мне в удовольствии увидеть это. Кто мог заслуживать этого больше, чем я?
— Кто-то, кто пытал и убил моего друга. Его имя было Питу. Я убил его, — Гон выплевывает слова как стеклянные шарики, резко и отрывисто.
— Близкого друга?
— Первого Охотника, что я встретил. Благодаря ему я сам стал Охотником.
— Хм-м, — Хисока наклоняет голову набок. — Не из-за твоего отца? Я слышал о вашем воссоединении на выборах Председателя. Такое эмоциональное.
Гон моргает.
— Наверное. И мой отец и есть причина, по которой я стал Охотником. Но без Кайто… я бы никогда ничего не узнал о нем. Возможно, я бы был сейчас рыбаком на Китовом острове.
— И какой тратой таланта это бы стало, — мурлычет Хисока. Он открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но из динамиков под потолком объявляют, что на их рейс начинается посадка. Они встают, подбирая свои сумки. — Что ж, что бы ни случилось, я рад, что ты будешь моим компаньоном. Это будет увлекательной работой.
Гон кивает.
— Ага! Пошли!
***
Они наблюдают восход солнца с воздуха, медово-золотой свет заливает уродливые пустоши, окружающие Йоркшин, и окрашивает засушливую землю в оттенки красного.
В кафетерии на борту подают завтрак; Гон успел съесть только энергетический батончик перед выходом из отеля и уже чувствует голод. Хисока присоединяется к нему и с изумлением наблюдает, как он набирает полный поднос еды: яйца с беконом, фруктовый салат, сосиски в кленовом кляре, тосты, джем и чай.
Хисока берет кофе и пирожное. Оно воздушное, пышное и разваливается, пока он ест его — крошки прилипают к его пальцам из-за сахара. Он облизывает их, смотря в это время на Гона; из-за этого тело Гона вспыхивает неприятным жаром. Он наблюдает некоторое время, как розовый язык Хисоки скользит по белым рукам. Затем запах его собственного завтрака привлекает его внимание, и он опускает взгляд, сосредотачиваясь на еде и ни на чем больше, пока он проглатывает кусочек за кусочком.
После этого они забирают свои напитки и ищут, где можно присесть — на дирижабле есть несколько залов ожидания, а также отдельные комнаты, которые можно забронировать. Такой ранний рейс не особо популярен, и они легко находят два свободных места у окна. Гон потягивает чай, пока Хисока медленно помешивает кофе, наблюдая, как черная жидкость омывает белую фарфоровую чашку.
— Признаю, я удивлен тому, что ты работаешь, — наконец говорит он, как раз в тот момент, когда Гон допивает чай до дна. Хисока поднимает на него взгляд, его глаза, словно золотые монеты, сверкают в тусклом свете. — Я бы предположил, что ты будешь пытаться вернуть себе нэн. Вероятно, в компании милого Киллуа.
Гон делает глубокий вдох, чувствует, как его ребра раскрываются от этого, позвоночник хрустит.
— Ага, понимаю. Многие так думали. Все мои друзья предлагали мне помощь. Но… нельзя забрать то, что ты добровольно отдал. Это жульничество. Я выбрал использовать весь свой нэн, чтобы одолеть Питу. Пытаться вернуть его… ощущается нечестно. Неправильно. В чем был бы смысл жертвы, если бы я просто отказался от нее?
Он осматривает пейзаж за окном; они миновали пустошь и теперь летят над открытыми полями, до которых не добралась зараза Йоркшина. Трава зеленая, поля расчерчены, как лоскутное одеяло, все разных оттенков зеленого и коричневого. Тут и там пасутся пушистые белые овцы и большие темные коровы.
— Ты никогда не перестаешь меня удивлять, — произносит Хисока. — Вот что мне в тебе нравится, Гон. Ты свежий, словно морской бриз. Ты заставляешь меня желать… — он замолкает, загадочно изогнув уголки губ.
Гон с любопытством оглядывается.
— Желать чего?
— Твоего нераздельного внимания. Твоих умоляющих криков, твоих проклятий или чего-то еще, что бы убедило меня в том, что ты видишь меня, только меня перед своими глазами.
Гон моргает.
— Но я вижу тебя, Хисока. Ты прямо передо мной.
Фокусник улыбается.
— Да. Но твои мысли направлены на другое: на твой следующий обед, или погоду, или исследование окружающей обстановки. Даже сейчас, пока мы разговариваем, ты думаешь о своем нэн, о своих сожалениях и своих друзьях. Очень редко тебе удается сосредоточить свое внимание на одном человеке. Но когда ты это делаешь, это восхитительно. Это тот Гон, которого я хочу видеть.
— Ты довольно странный, Хисока.
Хисока проводит костяшками пальцев по своим губам.
— Мне уже говорили об этом. — Он делает глоток кофе. — Ну а теперь, почему бы нам не взглянуть на карту?
***
Через несколько часов они приземляются в Манкутту. Небо затянуто серыми грозовыми облаками, на полях с трудом пробиваются первые зеленые побеги, на деревьях распускаются листья. Температура не ниже нуля, но снаружи все равно холодно; ветер ледяной хваткой вцепляется в кожу.
Гон надевает пальто и рюкзак и следует за Хисокой вниз по трапу. Манкутта — деревня, окруженная сосновыми лесами, далекие горы вздымаются ввысь зубчатыми вершинами, откусывая кусочки от неба. Их цель находится далеко в горах, у подножия водопада. В лесу протоптаны тропинки, но нет дорог и слишком мало автомобилей, которые можно арендовать; Манкутта богата ресурсами, но бедна деньгами, ее нефть украдена магнатами из южной части континента.
Они с Хисокой срезают путь через деревню и выходят за пределы частокола, стоящего вокруг нее. За забором примерно полтора километра открытых полей, после которых начинаются деревья. Высокие, темные и вечнозеленые, они заслоняют небо и окрашивают землю в оттенки оранжевого сухими иголками. Гон знает, что почва на этом месте будет кислой еще несколько столетий и урожай на ней не вырастет, даже если деревья здесь вырубят.
Из-за того, что сквозь толстые ветви пробивается мало солнца, подлесок редкий, практически отсутствует. Через лес легко пролагать дорогу, вверх и вниз по пологим склонам между красноватыми стволами. Кора грубая и волокнистая, и местные женщины используют ее для плетения корзин.
Сверяясь с картой, они находят реку, которая берет свое начало у водопада, к которому они идут, и с этого момента им просто надо следовать за руслом. Течение реки быстрое и холодное, солнце вспыхивает маленькими радугами в брызгах над порогами.
В лесу пахнет кедром и сырой землей; Гон с удовольствием вдыхает насыщенные чистые ароматы. Так прекрасно оказаться за городом, подальше от задымленной дыры, которой является Йоркшин, чьи улицы забиты машинами, изрыгающими выхлопные газы, а воздух пропитан дымом от угольных печей. Там можно заработать много денег, но получить очень мало радости.
Гон забегает вперед Хисоки, чтобы залезть на дерево и рассмотреть птичьи гнезда — крохотные пятнистые яйца на пуховых подстилках; чтобы перепрыгнуть на другую сторону речки по камням и начать высматривать серебристых рыб. Он чувствует себя живым, так, как никогда не чувствует себя в больших городах, чувствует единение с окружающей его природой.
В лесу есть следы берберийских львов и лютоволков, следы старые, но напоминают о том, что это место не островок безопасности — хотя, никакое место таковым не является. Гон чувствует запах мочи, которой помечены некоторые деревья — несколько волчьих стай делят территорию. Он возвращается к Хисоке, который тасует карты в руках.
— Здесь много диких зверей. Некоторые из них опасны, — предупреждает он. — В это время года самки заботятся о новых выводках; они будут защищать свою территорию изо всех сил.
— Спасибо за предупреждение, — хмыкает фокусник. — Приятно знать, что ты заботишься обо мне.
Пусть его слова и звучат искренне, Гон краснеет; Хисока несомненно сильнее его, одержал над ним верх в их прошлом бою. Ему не нужна защита.
Они идут вместе некоторое время, тихо ступая по опавшим иглам, единственные звуки вокруг них — птичье пение и шум воды, бегущей по камням.
— Хисока?
— М?
— Ты разочарован? Тем, что я потерял нэн? Думаешь ли ты, что я должен пытаться вернуть его?
Фокусник поворачивается, на лице его читается неподдельный интерес.
— Ты спрашиваешь, потому что тебе важно мое мнение? Или чтобы почувствовать себя лучше?
Гон сглатывает.
— Мне не все равно, что ты думаешь, — наконец отвечает он. — Потому что... я должен был сразиться с тобой! Когда стану сильнее. А теперь я никогда не стану достаточно силен, чтобы принять бой.
Хисока останавливается так резко, что Гон чуть не врезается в него.
— Нэн дает великолепное преимущество. И очень ценится Ассоциацией Охотников — ценится неоправданно высоко, на мой взгляд. Не стоит думать, что лишь нэн чего-то стоит. Если ты силен, сообразителен и талантлив, ты можешь одолеть пользователя нэн, не прибегая к нэн. Думаю, тебе придется по душе такой вызов. Что же насчет меня… я хочу сразиться с тобой — не с твоим нэн. Я все еще верю, что когда-нибудь ты сможешь поистине впечатлить меня. Я не отказался от этого убеждения.
— Ты действительно все еще хочешь сразиться со мной?
— О, конечно, — мурлычет Хисока. — А ты?
— Хочу! Очень! И если это значит, что мне придется стать сильнее без нэн, то я так и сделаю!
Фокусник улыбается.
— Прекрасно.
Гон кивает.
— Спасибо, Хисока! — Он закидывает рюкзак на спину и проносится мимо другого Охотника, петляя между деревьями. — Я разведаю путь!
Он бежит вперед с улыбкой на лице, легкий ветер развевает его волосы.
***
Позже тем же утром они добираются до первого препятствия: неожиданный обрывистый утес, поднимающийся высоко в небо над ними, ровный и неприступный. Река низвергается с него водопадом, пусть и не тем, который они ищут. Скала отвесная и как минимум девяносто метров высотой. Втягивая воздух носом, Гон чувствует ветер, дующий сверху.
— Наверху холоднее, — подмечает он. — И местность более дикая. Думаю, люди из Манкутты не забирались дальше этого места.
— Как многообещающе, — урчит Хисока, смотря ввысь. — Хотя я боюсь, что это будет сложно преодолеть с моими ногтями.
— Они не особо практичны для вылазок на природу.
Глаза Хисоки сверкают, словно искры.
— Возможно. Но я слишком люблю самовыражение.
— Сейчас здесь только я. А я уже знаю, насколько ты красивый, — говорит Гон, глядя прямо на него.
— Мм, я польщен, — мурлычет фокусник, убирая за ухо выбившуюся прядь кроваво-красных волос. — Скажи мне, Гон, ты восхищаешься красотой?
Гон смотрит на него снизу вверх, на его глаза цвета чеканного золота, соблазнительные губы и элегантные скулы. Он кивает.
— Мне нравятся красивые вещи. И мне нравишься ты, Хисока. Но не только потому, что ты красивый.
Ровная красная бровь вскидывается вверх.
— Ох?
— Ты сильный — действительно сильный. Ты мог бы сломать меня, если бы захотел, но ты не делаешь этого, и я чувствую, как ты все время стараешься держать себя в руках. Меня это пугает, но благодаря этому я тоже хочу стать сильнее.
Хисока шумно выдыхает.
— Тебе следует быть осторожнее, Гон. Чересчур много похвалы — и я могу сорваться. И тогда может произойти все, что угодно, — его голос дрожит от желания.
— Ничего страшного; я доверяю тебе.
Хисока моргает.
— И почему же?
— Потому что я знаю, что как бы сильно ты ни хотел сразиться со мной прямо сейчас, ты хочешь, чтобы это был хороший бой — а сейчас он таким не будет. Я верю, что ты знаешь, чего хочешь больше всего. Ты из тех людей, которые готовы пожертвовать чем угодно, чтобы получить то, чего они хотят сильнее всего.
Кончики губ Хисоки выгибаются вверх, лицо ожесточается, искажаясь. Он поднимает подбородок и заходится хриплым, каркающим смехом.
— Я настолько эгоистичен, что не позволю себе притронуться к тому, что откладываю на потом, не так ли?
Гон чешет затылок.
— Наверное, — пожимает плечами он.
— Ты действительно единственный в своем роде. — Хисока выпрямляется, отряхиваясь от юмора, как пес отряхивается от воды. — Ну что ж. Думаю, нам пора подниматься.
Гон кивает и, протянув руку, хватается за первый выступ.
***
Несмотря на отвесный обрыв и небольшое количество выступов, за которые можно ухватиться, Гон прекрасный скалолаз, а Хисока может использовать банджи-жвачку, когда его руки соскальзывают. Они поднимаются на скалу без особого труда. С вершины они видят предстоящий им обратный путь, от леса до деревни Манкутта — дым поднимается от костров, на которых готовят пищу, высокий частокол торчит вверх, словно гнилые зубы.
Развернувшись, они видят перед собой лишь лес, окруженный вдалеке заснеженными горами. Они продолжают свой путь.
***
Поход должен занять примерно два дня: один день на то, чтобы добраться до водопада, и еще один — на обратный путь; этой ночью они разобьют лагерь около реки. Примерно в полдень Гон чувствует, что кто-то следует за ним — чувствует зловонный потный запах лютоволка. Он держит дистанцию, но определенно идет по их следам, пока они пробираются через лес. Он будет ждать других членов своей стаи, прежде чем напасть на них, имея численное преимущество.
— У нас гость, — тихо сообщает Гон. — Я вернусь и разберусь с ним.
— Отлично.
Он залезает на дерево и прыгает с ветки на ветку в обратном направлении, его движения бесшумные, дыхание тихое. Хисока продолжает идти вперед, даже не пытаясь замести следы или скрыть звуки своих шагов.
Когда Гон отходит назад, он останавливается, находит подходящую ветку и устраивается на ней. Он замедляет дыхание и сердцебиение, успокаивая свой разум и тело, позволяя себе слиться с окружающим миром.
Наконец, он замечает волка — большого, с жесткой серой шерстью и черной полосой посередине морды, — крадущегося вдалеке. Он не чувствует запах Гона.
Гон ждет, когда тот подойдет поближе, его большие лапы мягко ступают по лесной подстилке, нос время от времени втягивает воздух, выслеживая Хисоку.
Когда волк проходит прямо под ним, Гон спрыгивает, падает вниз, словно пушечное ядро, на спину животного. Он резко опускает кулаки, ударяя его по голове, и волк падает на землю. Без сознания.
Здесь он будет в безопасности — в этих лесах нет хищников, которые представляют угрозу для лютоволков. Когда он очнется, они с Хисокой будут слишком далеко, чтобы он успел догнать их.
— Сладких снов, — шепчет Гон и бежит обратно к Хисоке.
***
Воссоединившись, они продолжают свой путь, время от времени останавливаясь, чтобы попить из фляг. Это не экзамен на Охотника, им нет необходимости изнурять себя.
Именно во время одного из таких привалов Гон снова завязывает разговор.
— Хисока?
Фокусник бросает на него взгляд, делая глоток из фляги. Его острый кадык поднимается и опускается, когда он глотает, его бледное горло блестит в солнечном свете.
— Если бы ты потерял свой нэн… ты бы пытался вернуть его?
Хисока опускает флягу и закручивает крышку.
— Я не думаю, что передо мной когда-либо встанет этот вопрос. Я не могу представить, что поступил бы как ты, заключив себя в узы отчаяния. Если я недостаточно силен для чего-либо, тогда я заслуживаю поражения или должен работать над тем, чтобы стать сильнее. Покушаться на недостижимые для меня цели ради временной победы… это оставило бы лишь пустоту после себя.
Гон не мигая смотрит на него. Тот убирает свою флягу обратно в сумку, сосредоточившись на этой задаче.
— Ох. Понятно.
— Но Гон — у нас разные мотивы. Мстить за кого-то… это не в моем характере. Мертвые мертвы; мы ничего им не должны. Забота о других… я не понимаю подобной сентиментальности. У меня есть много желаний, но нет привязанностей. В чем-то мы с тобой похожи, но в этом — полные противоположности.
— Это довольно печально, разве нет?
Хисока смотрит на него с безразличным выражением лица.
— Рыба не может мечтать о полете; как я могу грустить о том, чего у меня никогда не было?
— Но есть летучие рыбы, Хисока. Думаю, для каждого из нас есть надежда.
— У меня нет ни надежды, ни печалей, — отвечает фокусник, закидывая сумку за спину. — Пора двигаться дальше; солнце скоро сядет.
***
Ветер дует со стороны Манкутты, неся с собой слабые запахи цивилизации: дым и масло.
Гон оглядывается назад на проделанный ими путь, их неглубокие следы темнеют на земле, усыпанной иголками.
Он только начинает поворачиваться, когда замечает стремительное движение примерно в десяти метрах от них, с подветренной стороны и прямо за деревом.
Хисока движется быстрее, чем могут уследить его глаза, его рука бросается к шее Гона. Он ловит что-то пальцами и с рычанием отбрасывает это обратно.
На мгновение воцаряется тишина, затем раздается тихий удар о землю. Хисока крадется вперед, Гон следует за ним, все еще ошеломленный.
Местный охотник лежит ничком на земле за деревом, из его горла торчит отравленный дротик.
— Не все местные племена дружелюбны по отношению к Манкутте и тем, кто ищет нефть, — говорит Хисока, пиная тело. Оно переворачивается, кожа трупа уже бледная, а губы синие. — Быстродействующий яд.
Гон смотрит на Хисоку снизу вверх.
— Это второй раз, когда ты спасаешь меня от отравленного дротика, — отвечает он.
— И как ты отблагодаришь меня на этот раз?
— Я приготовлю ужин, — предлагает Гон. Хисока медленно расплывается в улыбке.
— Прекрасно, — мурлычет он, и хотя у Гона складывается впечатление, что он хочет попросить о большем, он просто разворачивается и продолжает путь к горам.
***
Гон позволяет Хисоке вести; с его нэн он с бóльшим успехом сможет заметить ауру других охотников в этой местности.
Чем дольше они идут, тем тяжелее и тяжелее становится рюкзак Гона. Он поправляет его снова и снова, но его продолжает тянуть к земле. Солнце быстро садится, мир вокруг становится все темнее, будто его заслоняет тонированное стекло. Пусть подъем далеко не резкий, Гон начинает задыхаться, воздух с надрывом выходит из его легких.
Хисока замедляет шаг и оглядывается — Гон врезается в его плечо. Его голова тоже тяжелеет, позвоночник сгибается под ее тяжестью. Он чувствует, как его сердце учащенно бьется в груди, слишком быстро, слишком поверхностно. Он смотрит на свою руку — она странно побледнела, ногти приобрели голубой оттенок.
— Что с тобой? — с нажимом спрашивает фокусник.
Гон поднимает взгляд, и мир начинает вращаться, небо и земля сталкиваются друг с другом.
Мгновение спустя он в объятиях Хисоки, смотрит в сверкающие золотые глаза.
— …сока?
Фокусник отгибает ворот его куртки от шеи, прочерчивает линию на коже большим пальцем.
— Дротик задел тебя. Почему ты ничего не сказал? — его голос звучит сердито, почти разъяренно.
Гон моргает.
— Н-чего не поч-ствовал, — тихо отвечает он.
— С таким сильным ядом он бы не стал заморачиваться с противоядием. Поблизости никого, у кого можно было бы попросить помощи. Выживешь ты или нет — зависит только от тебя.
— Со мной все б-дет в пор-дке, — хрипло выдыхает Гон. Его грудь сдавливает от напряжения, кожа горит. Мир вокруг темный, туманный по краям и размытый в центре.
Хисока берет его на руки и несет его.
Вперед, в темнеющий лес.
***
Перед глазами все темное и размытое; все, что он видит — это золотые глаза Хисоки, мелькающие над ним, яркие и жуткие, словно дьявольский огонь в тени. Иногда Хисока открывает рот, но уши Гона будто заложены ватой, и он не может разобрать ни слова.
Ему так жарко. Он чувствует себя так, будто его кожа плавится, будто его кости плавятся, лицо проваливается внутрь, словно его разъедает кислота, душит его изнутри. Он вяло сопротивляется в руках Хисоки, хочет сдернуть с себя одежду и броситься в реку, чтобы жар внутри него стихнул. Он умоляет о помощи, просит Хисоку остановиться, позволить ему утопиться в ледяной воде по левую руку от них.
Когда Хисока наконец останавливается и опускает его на небольшую поляну, тело Гона оказывается слишком слабым, чтобы встать. Он пытается, пытается перевернуться и поджать под себя ноги, но лишь дергается, сосновые иголки царапают его чувствительную кожу. Это все равно что быть охваченным пламенем, невыносимо горячо и мучительно.
Хисока сбрасывает с себя яркую одежду, затем перешагивает через нее и раздевает Гона, пока тот не чувствует холодный горный воздух на своей обнаженной коже — этого недостаточно, даже близко недостаточно, его кровь кипит, тело сгорает, превращаясь в пепел, пока он лежит на месте.
Хисока берет его на руки и заходит с ним в реку. Она глубокая и ледяная, ее течение сильное, пытается утянуть их за собой. Хисока прижимает его к себе, удерживая их на месте, и следит, чтобы его голова оставалась над бушующими волнами; вода с плеском попадает на его пылающие щеки.
Гон теряет ощущение времени; все, о чем он думает — это золотые глаза Хисоки, такие яркие, словно маяки. Они не позволят ему проиграть, не позволят ему затеряться в темноте. Пока его дыхание замедляется, пока жар отступает, а тело снова тяжелеет, он смотрит в них. Цепляется за их вид — блестящий, прекрасный.
Пока он видит их, с ним все будет в порядке.