Сто пятьдесят тысяч двойных шагов

by Pteor, WTF_History_2021

Глава I. Чёрный

Чёрный человек глядит на меня в упор.
И глаза покрываются голубой блевотой.
Словно хочет сказать мне, что я жулик и вор,
Так бесстыдно и нагло обокравший кого-то.

«Слушай, слушай! — хрипит он, смотря мне в лицо,
Сам всё ближе и ближе кло́нится. —
Я не видел, чтоб кто-нибудь из подлецов
Так ненужно и глупо страдал бессонницей»

С. Есенин «Чёрный человек»

— Гляди, римлянин!

Уэн радостно швырнул на землю огромный свёрток. Это была хорошо выделанная шкура, перетянутая широким кожаным поясом. Сервий безучастно перевёл взгляд туда, куда указывал галл.

— Специально для тебя принёс, — похвастался тот, будто это что-то меняло.

На одном боку у галла сверкали богато украшенные чеканкой ножны с мечом из отменной стали, а на другом болтался длинный нож. Варвары презирали оружие римлян и говорили, что настоящий меч — это произведение искусства, а не тот невразумительный обрубок, которым пользуются солдаты Рима. Последние недели с каждым днём становилось всё холоднее, и хоть осень едва перевалила за середину, ледяное дыхание грядущей зимы в высокогорье чувствовалось очень сильно. Накануне выпал первый снег, и в русых волосах галла, цветом чем-то напоминавших пегих безродных псов, таяли мелкие снежинки. Свою светлую гриву Уэн регулярно натирал одному ему ведомым составом, делая волос жёстким и блестящим, и укладывал её в форме то ли рогов, то ли полумесяца, отчего, вкупе с его немалым ростом, вид в итоге имел устрашающий.

Для простого проходимца, каким хотел казаться в глазах Сервия Уэн, он был слишком богато одет даже по варварским меркам и вооружён прекрасными клинками. В отличие от Сервия, у которого из украшений за всю жизнь был лишь оберег на шнурке, на шее и запястьях галла сверкали тяжёлые золотые торвексы. Массивные, кричащие украшения в форме переплетённых змеиных тел с бараньими головами были выполнены мастерски — дикари знали толк в ювелирном деле и с удовольствием носили подобные вещи, и, если кому-то не хватало средств на золото, не брезговали торвексами из серебра и бронзы. Сколько за свою жизнь Сервий ни сталкивался с варварами, они всегда обожали излишества. У них был такой стиль жизни — всё и чересчур. Они любили роскошь, вино, женщин, мужчин и сражения и, самое странное, не гнушались заниматься любовью при свете дня.

Некоторые привычки дикарей повергали римлянина в ступор. Как-то раз, когда Уэн всё ещё привязывал его на ночь у дерева, он видел двух галлов, которые, напившись вина, без зазрения совести предавались любовным утехам у бивачного огня. Причём окружающие не обращали на них ровным счётом никакого внимания, продолжая о чём-то переговариваться на своём грубом языке и периодически оглашая округу громким хохотом. Сам же Уэн, будучи навеселе, имел привычку скидывать рубаху, являя свету мускулистый торс, и затевать кулачный бой с кем-нибудь из своих людей. Сервий плохо себе представлял, чтобы он хоть когда-нибудь осмелился полуголым скакать, как шут, среди легионеров, развлекаясь подобным образом. В основном он ходил меж ними хмурый и с витисом в руках, соизмеряя количество ударов с тяжестью проступка. Витис представлял собой корявую палку, гордо именовавшуюся виноградной лозой; Сервий не расставался с ним с тех пор, как стал кентурионом, и, несмотря на то, что никому не давал поблажек, солдаты относились к нему с большим уважением. Нет, Сервий не вызывал истерической любви или обожания, как некоторые легаты или тот же приор Гней, но за ним с готовностью шли в бой, зная, что нет надёжней командира. А потом он облажался…

Посреди наспех сооружённого шалаша чадила небольшая жаровня. Она не давала Сервию окончательно замёрзнуть в его не предназначенных для холода лохмотьях. С недавних пор ночи становились всё холоднее, привнося в его и без того бестолковую жизнь одни сложности. За то время, что мужчина провел с галлами, волосы его отросли, начали виться и теперь почти касались плеч. На лице появилась борода, которую Сервий в жизни не носил, и сколько бы он ни просил Уэна дать ему побриться, галл лишь снисходительно улыбался, качал головой и говорил, что не уверен в том, что хорошо заострённый скребок римлянин использует по назначению. Когда Сервий понял, что ему не удастся сбежать, он несколько раз пытался наложить на себя руки, так что галл теперь следил за ним, как родная мамаша в далёком детстве.

Принесённый свёрток одиноко лежал посреди тесного шалаша. Серые лукавые глаза Уэна, казалось, говорили: «Ну давай же! Спроси меня, что там!» — но мужчина сделал вид, что ему плевать. Жизнерадостность галла бесила, впрочем, как и всё, что тот делал. Он напоминал наивное дитя, которое едва научилось разговаривать, но уже было настолько активным, что везде совало свой любопытный нос, игралось со всем подряд и доставало всех вокруг. Хотелось свернуть ему шею, но Сервий, увы, сделать этого не мог. Во-первых, в вооружённом до зубов «ребёночке» было почти четыре с половиной локтя росту, и во-вторых, снаружи в лагере у него имелось ещё человек двадцать таких же идиотски счастливых «друзей», каждый из которых больше напоминал головореза, а не вольного торговца, какими пытался их представить Уэн.

На этом небольшом плато, возвышавшемся над гористой местностью, галлы стояли второй день, и если остальные члены отряда довольствовались спальным местом у огня на подбитых мехом плащах, то специально для Уэна и его «гостя» соорудили на скорую руку шалаш из срезанных ветвей, крытый шкурами, кинув парочку внутрь, чтобы было на чём лежать. Сервий подозревал, что это кое-что да говорит о статусе русоволосого, хотя кто их там разберёт, этих галлов.

— Любитель коз, — слабо огрызнулся Сервий, когда Уэн пихнул его ногой в бок, — спать мешаешь!

Он прикрыл глаза, но не до конца, чтобы иметь возможность видеть, что делает варвар. Тот усмехнулся и плюхнулся рядом с ним на шкуру, частично вытянув ноги на выстланную травой землю.

— Ты совсем не боишься за своё красивое лицо, римлянин? Твой язык до добра не доведёт, — покачал головой галл, а Сервий поморщился, вспоминая неприятный момент.

Впервые римлянин узнал, что Уэн довольно неплохо говорит на латыни и обидчив, как олимпийцы, когда назвал его, ещё непривычного к такому обращению, любителем коз. Сейчас галл, казалось, смирился с этим обидным прозвищем, но раньше… Вспыхивал, как сухая древесина. Знание о крайне уязвимом самолюбии дикаря открылось Сервию в момент получения отменной зуботычины, а скалящийся примерно так же, как и сейчас, Уэн с легким акцентом ответил, что с козами он не спит, а вот его, Сервия, крепкий зад ему вполне подходит. После «столкновения культур» вся правая сторона «красивого римского лица» ныла дней семь подряд, впрочем, как и римская «святая святых», куда до этого никто не вторгался таким бессовестным образом. Раненый, он не оказал должного сопротивления светлоглазому воину, взявшему его как женщину. Это было больно, постыдно и грязно, и Сервий поклялся себе, что следующего раза не будет.

К его удивлению, повторного коитуса избегал не только он, но и русоволосый галл, сделавшийся после того «показательного» траха каким-то излишне хмурым. Пленник сперва решил, что это верный признак того, что вскоре варвар его убьёт и насадит голову на копьё, чтобы отнести трофей в родную деревню, но дни шли, и никто ни его зада, ни головы не трогал.

Галл, разрушая все представления о том, что должно последовать за пленением римлянина, принялся делиться с Сервием тем, что удавалось добыть во время перехода по лесу, кормил его той же пищей, что ели сами галлы, будто он один из них, и все вечера, когда отряд останавливался на ночлег, проводил вместе с пленником. Почему его не убили, римлянин так и не понял.

Уэн был любителем болтать без умолку, как девица из квартала Субура. Сервию иногда казалось, что голова его сейчас лопнет от словоохотливости варвара. Своё стремление к общению с ним Уэн объяснял тем, что ему нужна практика. Галл за столь короткий срок успел рассказать, что его родная деревенька находится далеко на северо-западе, что он не старший в семье и поэтому не наследует дело отца. Ещё ему приходится часто отлучаться из родных мест и заниматься торговым делом, а потому он владеет латынью гораздо лучше остальных братьев. Кажется, парочка из них шла вместе с его отрядом. В этот раз, по его словам, галлы возвращались после удачной торговли и совершенно случайно напоролись на остатки римского лагеря и, в общем-то, никакого отношения к нападавшим не имели, а римлянина скрутили по ошибке, решив, что он собирается отнять их выручку. Крепкие широкогрудые лошади действительно тащили на вьючных сёдлах какие-то тюки, но галлы вели себя не как торговцы, а как отряд лазутчиков, пробиравшийся тайными тропами. Сервий никак не мог понять, на самом ли деле Уэн такой идиот, или держит его за идиота в надежде, что он поверит в сказку про торговцев? Тем не менее версию гостеприимного дикаря не оспаривал, справедливо рассудив, что так зубы останутся целее.

Чтобы заткнуть галла, рассказывавшего о всех своих бесконечных родственниках и великих красотах родного края, существовал проверенный способ — взять инициативу в свои руки. Излияния русоволосого детины удавалось прервать, если самому начать говорить. Тогда тот затихал и с широко раскрытым ртом слушал скупые рассказы римлянина, хлопая на него огромными серыми глазами. Когда Сервий снисходил до разговоров, Уэн весь преображался, впитывая каждое слово как губка. Ему нравилось слушать про Рим, про сенат, про устройство акведуков, несущих воду внутрь огромного города, а байки из весёлых кварталов вообще заставляли сурового только на первый взгляд галла неприлично долго ржать, точно его конь. Более страстного и благодарного слушателя у Сервия ещё никогда не было! Кто бы мог подумать, что его уроки риторики так сильно пригодятся теперь, в глухом лесу на затерянном крохотном горном плато, где проходил отряд дикарей вместе с ним на привязи?!

Риторике учил его наставник-раб. В своё время родители втридорога купили для маленького Сервия невольника Никалопулоса, грека по происхождению, которого мальчик звал дядюшкой Като¹. Тот был человеком умным и начитанным, а в рабство отдал себя за долги. Он-то и обучал будущую надежду рода с самого детства и, увидь сейчас, на что пошли все его преподавательские усилия, схватился бы за голову.

— Да ну, не может быть! Ослиный пенис тебе в ухо! — хлопая себя по ляжке, туго обтянутой кожаной штаниной, возмущался Уэн. — Девица из пены?! Голая вышла? И что, этот твой Марте ничего не заподозрил и взял её в жёны? Вот же придурок!

В его глазах стоял неподдельный ужас. Он разве что по́том не покрылся.

— Она — богиня любви, галл. Самая прекрасная из богинь! Конечно, он взял её в жёны! С чего это он придурок?! Ты, между прочим, о моём боге говоришь! Нет никого мужественнее Марса. Она — его величайшая победа.

Уэн с подозрением прищурил глаза:

— И она не сожрала его сердце?

— Зачем? — удивился Сервий.

— Что значит «зачем»? Русалки всегда пожирают сердца мужчин. Сырыми едят! Вот так! — Галл широко раскрыл рот и показал, как отгрызает невидимый кусок у невидимой жертвы. — Это злые духи! Что ещё может водиться в океане? Все знают, что в море живут чудовища и души умерших! А ты говоришь — вышла…

— Она не была злым духом, — раздражённо отмахнулся Сервий.

— Конечно, была! Они огромные, величиной с десяток лошадей, — Уэн широко расставил руки в стороны, показывая, какой должна быть русалка, — и от них за тысячу шагов несёт тухлой рыбой!

— Сказано тебе, варвар, она богиня! Богиня любви нормальных размеров!

— Воняла рыбой! Ну признай это!

— Вонючих богинь любви не бывает, Плутон тебя раздери!

Уэн открыл рот, потом закрыл, а затем и вовсе вскочил на ноги, пару раз крепко стукнув себя кулаком по груди. Он знал, кто такой Плутон, и ненавидел, когда Сервий на него раздражался.

— У тебя идиотские боги, римлянин! — рявкнул галл и вышел, с такой силой дёрнув полог, что чуть не снёс их хлипкое пристанище. Видимо, обиделся.

Такие сцены повторялись у них с завидным постоянством. Сервий закатил глаза, сжимая виски пальцами, пробормотал под нос, что галл — идиот и глупый любитель коз, и наслаждался какое-то время тишиной. Он знал, что варвара надолго не хватит. Как правило, самое крайнее через четверть часа Уэн возвращался насупленный, иногда с ополовиненной флягой доброго вина и куском вяленого мяса.

— Хочешь? — сердито интересовался он, усаживаясь на прежнее место.

— Надеюсь, не человечина? — приподнимал бровь Сервий, понимая, что дерзит здоровому галлу, но удержаться не мог, так комично вытягивалось у того лицо.

— Ради тебя убил любимую козу, — кисло скалился в ответ Уэн, и Сервий насилу сдерживался, чтобы не заржать. Тем не менее от угощения он никогда не отказывался, глотая терпкое вино из украшенной причудливыми варварскими узорами фляги.

Контраст между мирным вариантом галла и его разъярённой версией был огромным, поэтому римлянин предпочитал всё-таки решать все вопросы полюбовно, иначе рисковал нарваться на безразмерный кулак выведенного из себя Уэна и всякие иные неприятности.

Когда-то, в самом начале их странного знакомства, Сервий пытался игнорировать русоволосого, но его молчание в конце концов настолько вывело из себя галла, что избитый, босой и полуголый, весь следующий день он, уважаемый гражданин Рима, плёлся следом за крепко сбитым мохнатым конем Уэна, привязанный за руки, точно какой-то раб. К ночи, стоило разразиться грозе, изрядно выпивший галл явился перед замёрзшим, скорчившимся у дерева, к которому его примотали, Сервием и попросил рассказать ему что-нибудь о Городе. У пленника зуб на зуб не попадал, да и выглядел он, прямо скажем, неважно, но зато, хрипя и кашляя, римлянин наконец поведал Уэну, что таких грязных свиней, как тот, в его прекрасный Город не пускают, а подвешивают на Crux Simplex вдоль Аппиевой дороги, и это, пожалуй, самое важное, что ему в своей никчёмной жизни стоит знать о Риме. В ответ на яростную тираду, для которой Сервию потребовались все оставшиеся силы, галл лишь расхохотался, запрокинув голову, и поинтересовался, не желает ли римлянин поесть и обогреться. Сервий желал и долго выбирал между гордостью и выживанием. В итоге, когда галл пожал плечами и поднялся со словами: «Не хочешь, как хочешь», — он решил, что будет глупо сдохнуть связанным и полуголым, если есть возможность выжить и однажды свернуть проклятому варвару шею.

С той поры прошёл месяц, а они с отрядом всё ещё продвигались на северо-запад лесами, никогда не ступая на горные дороги. Вчера галлы обходили небольшое приграничное римское поселение — одну из тысячи деревушек, которых было полно по всей Империи. И было похоже, что парочка галлов всё-таки завернула туда, чтобы разжиться припасами. Обычно после таких вылазок качество пищи значительно повышалось: в рационе появлялись яйца, домашняя птица и даже молоко, а также пополнялись запасы зерна и вина. Варвары обожали разваривать пересохшие зёрна в большом количестве воды, добавляя туда солёное вяленое мясо, молоко и какие-то травы, что росли буквально под ногами. Получившаяся каша хоть и была сомнительной на вкус, тем не менее прекрасно утоляла голод после долгих переходов.

Когда отряд останавливался на ночь, желание выходить из временного пристанища у Сервия начисто отпадало. Он редко сидел у костра в окружении галлов, чувствуя, что подобное неуместно, поэтому предпочитал в одиночестве кутаться в шкуры, брошенные внутрь шалаша, пока не приходил Уэн. Одеяние Сервия давным-давно пришло в негодность, и чем дальше отряд уходил на север, тем меньше грело. Усугубляли положение открытые кожаные калиги, надетые на босу ногу. Никаких тёплых вещей у пленника не было. Его красный шерстяной плащ больше напоминал потрёпанную вылинявшую тряпку, шлем давно потерялся, а простой солдатский панцирь, пропитанный солью, пришлось снять и бросить вскоре после побега из горевшего валетудинария².

Что стало с остальной когортой, Сервий не имел ни малейшего понятия. Его кентурия попала в засаду и оказалась зажатой в ущелье. Врагов было слишком много. Легионеры успели перегруппироваться, заняв оборону, но Сервия уже утаскивали в центр построения со вспоротым животом. Кажется, в том бою кентурии всё-таки удалось отбиться, но они понесли огромные потери, а дальше всё как в тумане. Капсарии, подхватившие его на щит, хмурый медик в забрызганной потемневшей кровью тунике с внимательными карими греческими глазами и до дрожи горькая настойка. И всё равно — дикая боль, от которой некуда было деваться, пока в зубах скрипел белый как кость обрубок очищенной от коры палки. Кажется, Сервия держали два легионера и один молодой помощник, пока хирург промывал вылезшее нутро в тёплом вине, а затем старательно заправлял обратно, зашивая бычьими жилами. Теряя сознание, Сервий слышал, как медик сказал, что теперь его судьба в руках богов, а он своё дело сделал.

Фортуна оказалась капризной сучкой, повернувшейся к нему своим прекрасным округлым задом, потому что едва ли до конца пришедший в себя спустя две недели, проведённые в лихорадке, слабый как младенец кентурион был вынужден спасаться из пылавшего валетудинария. Он не взялся бы сказать, как долго перед этим нападавшие осаждали лагерь, знал лишь, что такое укрепление вряд ли пало бы за день. Возможно, легионеры отбивались все те дни, что Сервий лежал в бреду, и теперь ему «посчастливилось» очнуться, когда всё было почти кончено. Всю славную битву, к своему величайшему стыду, он пропустил. В общей неразберихе Сервия, скорее всего, посчитали мёртвым и забирать не стали. Хотя многие койки пустовали, кругом было достаточно задохнувшихся от чёрного дыма легионеров с тяжёлыми ранами, которым не удалось выбраться. Напялив на себя первое, что подвернулось под руку, и накрыв голову плащом, который остался при нём лишь по счастливой случайности, Сервий вывалился наружу. Издали доносились крики, звуки боя и ржание лошадей, но сразу стало понятно, что противник был многочисленным, искусным в бою, и последних сопротивлявшихся легионеров добивают где-то южнее у пролома в полыхавшем по всему периметру частоколе. Сервий не знал, жив ли приор, кто во главе когорты, и понимал, что должен идти на звуки сражения, чтобы, как и полагается кентуриону, умереть в строю со своими солдатами. Так, возможно, было бы правильнее, но беда состояла в том, что Сервий был настолько слаб, что едва передвигал ноги, не говоря уже о том, чтобы держать в руках меч. Да и где он — этот меч? Его амуниция исчезла бесследно, а вместе с ней и балтеус — честь и гордость любого легионера, не считая прожжённого в нескольких местах шерстяного плаща да короткой туники, заляпанной застарелыми пятнами крови, поверх которых кентурион надел соляной панцирь, позаимствованный в госпитале у соседа, которому он больше не пригодится. Пока Сервий ковылял в сторону битвы, по дороге попадалось всё больше убитых. У одного из мертвецов он вытащил из скрюченных в предсмертной судороге пальцев гладиус и подобрал шлем. Чудес не бывает. Если они отступят, выживших ждет децимация, так что легионеры сражались как барсы, понимая, что обречены. Сервий знал, что его люди будут стойко держаться до последнего, ведь страшнее смерти в бою только смерть позорная от неизбежного наказания, уготованного для каждого, кто не выполнил свой долг перед Римом. Слишком часто он становился свидетелем тому, как, потеряв в бою щит или меч, солдаты, словно безумные, кидались в ряды врагов, дабы вернуть потерянное или погибнуть славной смертью.

Именно такое намерение было и у Сервия, когда он очнулся и понял, что произошло. Кентурион шёл искать славного конца бок о бок со своими солдатами, но у Фортуны было специфическое чувство юмора. Откуда ни возьмись шальной снаряд пращника, возможно даже, кого-то из своих, в кромешной тьме, освещаемой лишь всполохами пожарища, умудрился прилететь ему аккурат в голову — невероятная точность для такого оружия! Надо полагать, в своё время он чем-то обидел капризную богиню удачи, и теперь она ему изощрённо мстила, избивая точно несмышлёного щенка опустевшим рогом изобилия, вместо того, чтобы осыпать дарами. Во тьме свинцовая пуля, чья точность всегда была на совести госпожи удачи, а не мастерства пустившего её воина, на излёте безошибочно нашла его макушку. Она уже растеряла добрую половину своей убойной силы и должна была мирно упасть на землю, но Сервий, за несколько секунд до этого надевший шлем, выпрямился, и удар снаряда его оглушил, опрокинув навзничь. Шлем спас его череп и жизнь, не дав кости расколоться, как переспелому ореху, но от обморока не уберёг.

Второй раз кентурион очнулся ранним утром из-за начавшего накрапывать мелкого дождя. Честно говоря, Сервий не знал, раннее утро какого именно дня встретило его дотлевающим чадом смерти и влагой потяжелевших небес. Он страдал от дикой головной боли и всепоглощающего чувства стыда, ведь так глупо и позорно остался жив, когда вся его кентурия полегла, что лучше бы умер вчера. Но лежать дальше и ждать смерти, когда боги решили иначе, Сервий не собирался. Отчего-то гостеприимный Плутон не спешил впустить его в своё царство, отказывая ему во второй раз, потому что у Фортуны были на него свои планы. Очевидно, она ещё недостаточно над ним натешилась. Что же — его ждёт наказание, если, конечно, он не умрёт раньше, чем вернётся туда, где будет предан суду.

Покидая разорённый римский лагерь, кентурион вспоминал, каким богам приносил жертвы, а каким нет, и решил, что тех, кого он обошёл своим вниманием, было такое количество, что теперь и не разберёшь, кто именно на него гневается — но точно не Марс. Пробираясь через пепелище, мимо трупов легионеров и нападавших, терзаемых налетевшими падальщиками, где-то в глубине сознания сквозь мрачные мысли Сервий чувствовал слабое удивление, что всё ещё жив, и было что-то потустороннее в этом сером, влажном утре, наполненном запахами грозы и жжёного мяса. Время будто застыло. Будто что-то должно было вот-вот произойти. То же самое чувство испытываешь, подходя к краю бездны и вдыхая полной грудью ледяное дыхание разверзшейся под ногами вечности…

Углубляясь всё дальше в лес, Сервий понял, что больше идти в такой темноте невозможно. Всполохи грозы, делавшие небо над головой из чёрного белым, на доли секунды ослепляли, заставляя его останавливаться, — всё равно он не видел ровным счётом ничего. Сервий и без того еле тащился. В итоге он принял решение заночевать прямо там, где стоял, под раскидистыми ветвями огромного дерева, под которым не так сильно ощущался начавшийся ливень. Мужчина привалился спиной к влажному бугристому стволу, крепко сжимая гладиус и кутаясь в потяжелевший сырой плащ, и на мгновение прикрыл веки. Разницы между закрытыми и открытыми глазами не было почти никакой. Всё пространство, внезапно сузившееся до пределов его черепной коробки, наполняли тревожные звуки, шорохи, бесконечный шелест потревоженной небесными потоками листвы. Яростные раскаты грома раздавались, казалось, над самой головой, и уставший и измождённый кентурион не понял, в какой момент его подбородка коснулась ледяная кромка остро отточенной стали.

Если небо заволакивало тучами, то луна не могла сквозь них пробиться и рассеять мрак. Вспышка, свет и снова тьма. Сервий слепо уставился в пустоту. Он не видел того, кто собирался его убить. Напавший стоял сбоку. Это конец — довольно бесславный и глупый. Очередной всполох ледяного белого света где-то высоко наверху.

Вдруг сталь дрогнула в чужой руке, оставляя на его шее неглубокую царапину. Тихое слово на чужом языке. Ему показалось? В голосе его убийцы удивление. Голос что-то повторил. Сервий не разбирает чужих слов. Он не может думать ни о чём, кроме нескольких капель крови, лениво скатившихся вниз. Готов ли он к смерти? Пожалуй что готов, но почему-то этот некто с мечом медлит.

Секунды утекали одна за другой, как и дождевая вода, тёкшая по лицу и спине, но ничего не происходило. А затем — меч исчез. Короткая команда, и на кентуриона разом навалилось человек пять. Галлы. Кажется, кого-то из них Сервий успел зацепить, но боец из него сейчас был никудышный. Он почти мечтал, что один из варваров вот-вот всадит ему в живот нож, но вместо этого его скрутили, как жертвенного барана, и куда-то поволокли.

Так Сервий попал к галлам. Так он попал к Уэну… Это случилось давно, почти месяц назад. Всё это время отряд уходил дальше и дальше в направлении, противоположном Риму, в который пленник уже не мечтал вернуться.

С тех пор много чего произошло, в том числе такого, о чём Сервий хотел бы забыть. Были дрянные дни. Например, как тот, когда галл засунул в него член, или тот, когда он пытался то бежать, чуть не отправив на тот свет пару галлов, то вскрыть себе горло украденным наконечником стрелы. А теперь русоволосый как ни в чем не бывало скалится, делая вид, что ничего такого не было, и источает дружелюбие. Кентурион понятия не имел, что у того творилось в голове и чем обусловлены его поступки по отношению к нему. Возможно, Уэн был слегка не в себе. Это, пожалуй, всё бы объяснило.

Галл ногой подпихнул к Сервию свёрток.

— Разворачивай давай!

Мужчина понял, что дальше притворяться спящим бесполезно и приподнялся на локтях. Ослабив стягивавший выделанную кожу ремень, он приподнял краешек губы. Это должно было означать улыбку, а заодно скупое «спасибо». Уэн определенно спятил, на шутку это не похоже.

— Надо же, какая роскошь, — пробормотал Сервий.

Узкие штаны до колена, крепкая обувь на подошве из плотной кожи, нижняя льняная рубаха, верхний пестрый хитон. Варварские одежды были добротными, качественными, но самым ценным был толстый многослойный плащ из овечьей шерсти в тёмно-зеленую клетку, наподобие того, что носил сам Уэн, с массивной золотой фибулой, которой скреплялся на груди. Подобный предмет гардероба в империи облагался огромной пошлиной, и простой человек не мог себе его позволить.

— Надевай.

Сервий нахмурился:

— Я буду выглядеть как варвар.

— Ничего страшного, я это как-нибудь переживу, — хохотнул галл.

Если бы не простой пояс, то одеяние Сервия в точности повторяло бы наряд русоволосого. Уэн как-то странно посмотрел на него, затем отдёрнул полог.

— Идём, — негромко позвал он.

Уэн привел его к огню и усадил рядом с собой на разостланные на земле шкуры. В воздухе стоял запах жареного мяса и хлеба. Видимо, с охоты притащили дичь. Готовкой занимался шустрый парень, который, завидев «начальство», приветственно кивнул. Неподалёку в круг сидели ещё несколько человек, громко переговариваясь и со свойственной дикарям страстью всецело отдаваясь какой-то игре, не забывая обильно запивать её вином. В руках то и дело мелькали фигурки, и на всю округу разносились хохот и крики. На Сервия никто не обращал внимания, будто его не существует, и он, строго говоря, привык к такому отношению, а вот с Уэном, напротив, все почтительно здоровались. Несмотря на приглашение от игравших мужчин, русоволосый предпочёл усесться с пленником не в общий круг, а в стороне, очевидно, нарушая какие-то установленные правила. Уэн всучил в руки Сервию деревянную плошку с ломтём ещё горячего хлеба и куском жареного мяса. Кабана галлы жарили на вертеле в течение нескольких часов, а хлеб приготовили на углях в большой жаровне.

— Сегодня у нас большой праздник, — пояснил Уэн.

Сервий кивнул и принялся за еду. Он не знал, что именно хочет услышать от него галл. В их традициях римлянин не был особо силён. Стало понятно, почему они задержались на этом месте дольше одного дня.

Некоторое время Уэн и Сервий молча ели, потом настроение галла неумолимо поползло вверх, и он принялся трещать без умолку, спрашивая у римлянина всякую ерунду о его богах и жизни в городе. На тот момент, когда Уэн переместился в круг к игравшим, потащив за собой и пленника, он уже выпил прилично и пребывал в приподнятом, благодушном настроении.

— Эй, галл! — позвал Уэна кентурион.

— Ей-богу, ты должен научиться в это играть! Сейчас объясню правила… Дай сюда! — Он пихнул одного из своих приятелей в бок, выхватывая у него фишки. — Дай сюда, кому говорят! Дай! Правила очень простые. Вот, гляди!

— Галл, мне бы до ветру…

— Не хочешь играть? — Казалось, тот его не слышит. Уэн был слегка навеселе.

— Хочу, но потом, иначе я отолью тебе прямо на игровое поле, — скривился в ухмылке Сервий.

— Ай-йи! — раздражённо отмахнулся от него Уэн. — Вали куда хочешь!

— Я быстро, — вмиг пересохшими губами произнёс мужчина.

А куда он хотел? Куда можно хотеть тому, что проиграл своё сражение? Он много над этим думал. Раньше, когда Сервий командовал кентурией, у него не было ни минуты на то, чтобы о чём-либо задумываться. Нужно было выживать, нужно было сию секунду решать, как ускорить гибель врагов и отдалить свою, как управиться с собственными солдатами, чтобы они оставались той великой, боеспособной и дисциплинированной силой, которая вознесла Рим на вершину славы и позволила господствовать над остальными народами. Он был частью системы, значимой частью. Теперь же… Теперь он ничто.

Можно попробовать бежать ещё раз. Можно даже попытаться выжить в лесу одному, без припасов, без оружия, без лошади. Предположим, Сервий даже соорудит себе подобие деревянного копья, чтобы была возможность добыть мелкую живность и не умереть с голоду. Он умел всё это делать — расставлять силки, брать след зверя. Да и одет Сервий теперь хорошо — Уэн позаботился об этом. Но смысл? Смысл всех этих усилий, при мысли о которых делалось тошно? Куда ему идти? Попытаться разыскать остатки легиона? Вернуться в армию только для того, чтобы его обвинили в измене и трусости и позорно забили насмерть камнями свои же? Он бы мог выжить даже после забивания камнями и остался бы искалеченным, подобным бесправному рабу, побирающимся ничтожеством, на всю жизнь лишённым права ступать на территорию военного лагеря, или вымолил бы для себя разрешение сената на самоубийство. Да, его отец был человеком уважаемым. Пожалуй, ему бы разрешили испить чашу яда до дна. Но бесчестье, боль от бесконечного чувства вины и стыда делали его слабым, даже страшные раны от вражеских мечей не болели так сильно, как душа. Он стал ничем. Варварским шутом, игрушкой, предателем и слабаком. Он — кто командовал кентурией…

Возможно, это малодушие. Возможно, усталость. Сервию больше ничего не хотелось, кроме одного — чтобы всё поскорее закончилось. Римлянин горько усмехнулся. Он действительно отошёл недалеко и справил нужду, и теперь медлил, рассматривая большое крепкое дерево с чёрным необъятным стволом и узловатыми низкими ветвями, толстыми и надёжными, как раз такими, какие смогут выдержать вес его никчёмного тела. Решение далось ему легко, как и простые действия. Он привык мгновенно всё просчитывать, планировать и следовать намеченному. Это было не так уж и сложно — отправить на тот свет не войско противника, а всего-навсего одного человека. Себя. Расстегнув фибулу, удерживавшую плащ, он аккуратно свернул его и положил в сторону. Хорошая, добротная вещь. Она ещё кому-нибудь пригодится. Затем стянул пёстрый хитон, потому что вдруг не захотелось, чтобы мёртвого его нашли в этом богатом варварском тряпье. Если задуматься, то всё, что на нём надето, — варварское тряпьё, дорогое, ценное, но болтаться голым почему-то тоже показалось неправильным. Сняв кожаный пояс, Сервий споро скрутил его в петлю и подтянулся на нижней ветке. Перебравшись выше, он приладил удавку к показавшейся наиболее надёжной ветви и просунул в неё голову. Вот и всё. И достаточно. На этом он закончит. С него хватит!

Шаг — и огненная боль скрутила шею, заставляя конвульсивно задёргаться. Возможно, если б он не был столь тренированным бойцом, то мышцы отпустили бы, позволив позвонкам лопнуть, и его мучения прекратились бы в мгновение ока. Оглушённый, ослеплённый агонией, которая на самом деле длилась не более пары секунд, Сервий не слышал крик ужаса, вырвавшийся из горла Уэна, который доиграл партию, потеряв на ней пару серебряных монет, опомнился и пошёл его искать, так как пленник слишком долго не возвращался. Он был зол и ожидал, что проклятый римлянин снова бежал, но ступив лишь пару десятков шагов в направлении, в котором ушёл Сервий, остолбенел. Мгновенно сообразив, что происходит, Уэн рванул вперёд, выхватывая меч, и, подскочив на ветвь точно таким же способом, каким прежде забрался на неё Сервий, с размаху перерубил удерживающий задыхавшегося пленника ремень.

Сервий свалился как куль, хрипя и надсадно кашляя, не соображая, в чём дело. Сверху проворно спрыгнул Уэн, ухватив его за врезавшийся в кожу ремень и просунув под него пальцы, чтобы ослабить петлю. Резко повернув его на бок, Уэн дал ему выблевать всю праздничную трапезу, которой перед этим так старательно угощал ублюдка. Когда пленник наконец прекратил выплёвывать собственные кишки, галл резко дёрнул его и коротко ткнул кулаком в лицо. Из разбитого носа потекла кровь. Варвар уселся на него верхом и планомерно отвесил ему ещё пару тычков, затем начал трясти за грудки.

— Хочешь сдохнуть?! Твою мать! Хочешь сдохнуть, римлянин?! — с отчаянной яростью проорал ему в лицо Уэн, добела сжимая кулаки на вороте его рубахи.

В ответ Сервий лишь откинул голову назад, упираясь затылком в стылую землю, сглотнул кровь и прикрыл глаза. Он не пытался скинуть с себя галла, пригвоздившего его к земле, как поступил бы в былые времена. Безразличие накрыло его. Голова кружилась, перед глазами плыли красные и жёлтые круги, горло жгло огнём, лицо болело от в общем-то не особо сильных, но обидных ударов галла, а под ослабленным ремнём проступили бордовые полосы. Появись этот надоедливый кретин на полминуты позже, всё было бы кончено, и этот мучительный, бессмысленный поток позора, по ошибке называвшийся его жизнью, прекратился бы.

— Мне плевать, — сиплым шёпотом пробормотал наконец Сервий в ответ, лишь бы галл отвязался. С какого перепугу он вообще полез, почему не дал ему спокойно сдохнуть? Зачем тащил за собой и не прирезал, как только наткнулся на него в лесу?! Даже на невольничьем рынке больше пары сотен сестерциев за беглого и потрёпанного солдата никто не даст, так что ценность Сервий из себя представлял весьма сомнительную. Уэн сузил глаза, в которых плескалась холодная ярость. Серая радужка, цветом напоминавшая теперь грозовое небо, и чёрный расширившийся зрачок отражали маленького Сервия с разбитым, покрасневшим от удушья лицом, распластанного на земле.

— Ах, тебе плевать… плевать тебе… — зло зашипел галл, размахнулся и отвесил ему ещё одну обидную оплеуху, откинувшую голову кентуриона набок, точно он какая-то безвольная тряпичная кукла. Одну, потом другую, потом третью, пока римлянин не открыл глаза и не уставился на него в ответ ненавидящим взором. Пощёчины. Он бил его, как бьют женщин. Лицо горело. Медленно из апатии всплыло дикое раздражение. Да что за дерьмо творит этот придурок галл?!

— Отвяжись, — процедил он запёкшимися губами.

— Та́к ты решил отплатить мне?! Так?! — с какой-то отчаянной злостью рыкнул Уэн, и Сервий приподнял бровь. Он не понимал и не хотел разбираться в том, что происходит. Всё, чего он хотел, это сдохнуть под каким-нибудь близлежащим кустом.

Перехватив вновь занесённую для удара руку, кентурион зло процедил:

— Отплатить за что? Я теперь гроша ломаного не стою! Я — ничто! Лучше убей меня, галл. Просто убей!

— Убить?.. — Губы Уэна начали дрожать, как у ребёнка, и кривиться в безумной улыбке, точно ещё чуть-чуть, и он окончательно свихнётся, и тогда случится что-то непоправимое, что-то совершенно непоправимое!

— Убить… — тупо повторил он и истерично хихикнул. — Хорошо. Хорошо! Как скажешь! — заорал он.

Мельчайшие капли слюны, брызнувшие при этом изо рта, попали Сервию на щёку, и Уэн широкой шершавой ладонью медленно и с нажимом провёл по его лицу, смазывая их вместе с серыми следами грязи и крови, оставляя полосы от пальцев.

Наматывая на кулак обрывок ремня, болтавшийся на шее Сервия, галл начал затягивать петлю всё туже и туже, неотрывно глядя в чёрные, расширившиеся от боли глаза. Римлянин терпел сколько мог, но в конце концов тело предало его, засопротивлялось, затряслось, не желая умирать здесь и сейчас, изогнулось в попытке выжить. Чтобы уменьшить давление, руки инстинктивно метнулись к горлу, где ремень впивался в кожу, и в этот момент слабеющий Сервий ощутил рывок. Уэн перевернул его на живот, и когда до римлянина дошло, что тот задумал, было уже поздно. Он отчаянно захрипел, забарахтался, но силы оказались неравными.

— Да… Так! Хорошо! Сопротивляйся! — рычал ему в затылок Уэн, свободной рукой сдирая с Сервия штаны.

Удавка контролировала пленника, не позволяя толком вырываться, да и локоть удерживавшей его руки до боли давил в хребет промеж лопаток. Галл был здоров как бык, а кентурион только что чуть не отдал концы. Словом, он знавал и лучшие времена, например, когда не пытался уморить себя голодом или вздёрнуть на дереве. Балансируя на грани реальности, Сервий панически боялся окончательно потерять сознание от удушья, и нервное напряжение выбивало из сердца барабанную дробь.

Да, он готов был умереть, даже уйти самостоятельно в царство Плутона, но вырубиться под крывшим тебя, точно бык, галлом было хуже смерти! В ушах звенело, голова, казалось, вот-вот лопнет, тело становилось ватным, и только отчаяние не давало Сервию соскользнуть в спасительную тьму обморока.

Да, Сервий больше ничего не стоил! Он опозорил свой легион тем, что позволил себя ранить, позволил затем пленить, изнасиловать, и оказался настолько никчёмен, что не сумел свести счёты с жизнью. Возможно, Плутон не забирает его к себе, потому что он настолько жалок, что даже смерти не достоин, но заслужил всё то дерьмо, что сейчас с ним происходит?! Вероятно, так и есть. Он заслужил абсолютно всё! От начала и до конца!

Уэн шумно сплюнул на ладонь, высвобождая своё естество и размазывая по нему слюну. С трудом, почти со звериным рыком он протолкнулся в Сервия, из последних сил завывшего и забившегося под ним. Подхватив римлянина под живот, Уэн дёрнул его на себя, заставив приподняться с земли. Сперва кентурион решил, что тот пытается поставить его на четвереньки, чтобы отыметь, как суку, но у галла был другой план. Рывок ремня — и Сервий выгнулся, откинувшись спиной на грудь галла. Он оказался фактически сидящим на коленях Уэна, упираясь затылком в нос насильника. Попытка ударить назад головой ни к чему не привела, разве что варвар крепче притянул его за удавку. Боль в заднице, огненный «обруч» на шее и темень перед глазами… Сервий ожидал чего угодно, но явно не того, что случилось дальше. До римлянина не сразу дошло, что, когда Уэн, удерживая правой рукой за петлю на шее, левой обхватил его член, тот уже стоял. Стоял крепко, гордо, будто перед неминуемой гибелью организм взбесился и пытался испустить последнюю свою частицу вовне ради продолжения «великого» римского рода. Невнятный хрип слетел с губ Сервия, и можно было бы его отнести на счёт боли, но себе-то зачем врать?

Уэн за спиной тяжело задышал, сдерживаясь, и размашисто задвигал мозолистой ладонью на чужом налившемся естестве, терзая, выдирая из чужака больное, мучительное и неправильное удовольствие. Наращивая темп, галл слегка ослабил ремень, понимая, что пленник больше не пытается высвободиться или залепить ему затылком, а опустил руки и с обеих сторон до боли впился в его бёдра сжатыми до судорог пальцами, будто он утопающий и это единственное, за что римлянин в состоянии держаться. Уэн двигал рукой грубо, грязно, жёстко, слишком быстро, натирая нежную кожу докрасна и не заботясь о последствиях. И всего этого было мало! Мало! Хотелось двигаться самому, хотелось врываться, а не замирать со стоящим колом членом в крепкой заднице Сервия, но ещё было не время. Ещё не время… Чтобы хоть как-то скомпенсировать свою сдержанность, Уэн плавно сомкнул зубы на вздрагивающем, влажном от пота плече в льняной нижней рубахе. Галл сжимал зубы, точно дикий зверь, и тут римлянин зарычал, задёргался, выгибаясь на нём дугой и выстреливая своё семя. Горячими тягучими каплями по пальцам Уэна потекла густая жидкость, и он больше не стал терпеть. В несколько резких движений, подбрасывая на бёдрах дезориентированного, задыхающегося Сервия, Уэн кончил следом, крепко сжимая его двумя руками, позабыв про проклятый ремень.

Несколько минут они не двигались, поглощённые внезапно наступившей тишиной. В голове было пусто. Сердце стучало где-то в горле, но постепенно всё спокойнее и спокойнее. Дыхание выравнивалось. Уэн вжался в мокрый затылок всё ещё сидевшего на нём Сервия и глубоко втянул воздух в лёгкие. Волосы пленника пахли дымом, по́том и немного кровью. Собравшись с мыслями, Уэн медленно выдохнул и каким-то незнакомым голосом сказал:

— Никогда. Слышишь? Больше никогда не пытайся от меня сбежать!

Ответа не последовало. Вынув из Сервия опавший член, галл поднялся и оправил одежду, затем схватил осевшего на землю Сервия и резко вздёрнул на ноги. Секунду они стояли лицом к лицу. Если бы взгляд Уэна обладал способностью убивать, то кентурион давно бы испустил дух, но, увы, «умирал» он сам от ровного, как густая смола, равнодушия, плескавшегося во тьме южных глаз. Грубо пихнув римлянина, Уэн разве что не пинками погнал его обратно к лагерю. Галл был крайне раздражителен и хмур, аж искрился, несмотря на полученную разрядку. Это так сильно бросалось в глаза, что, когда они оба вывалились на поляну, все разговоры у огня смолкли. Галлы обратили на Уэна насторожённые взгляды. Никто уже и не помнил, когда последний раз его видели в таком состоянии. Предводитель был в ярости, которая прежде тлела глубоко внутри, а теперь грозила вырваться наружу и сдерживалась им с большим трудом.

Скупое удовольствие, слишком быстрое, слишком мучительное, украденное у проклятого римлянина, сделало его окончательно несчастным. И на то были свои причины. Ругаясь в голос на своем варварском наречии, Уэн швырнул Сервия на шкуру и накрепко связал. Давненько такого дерьма не происходило, но и повода римлянин давно не давал, поэтому галл потерял бдительность и упустил тот момент, когда Сервий попытался свести счёты с жизнью. Уэн схватил его за подбородок и вздёрнул вверх.

— Только попробуй… ёще хоть раз! Только попробуй! — прошипел русоволосый ему в лицо, а затем выпрямился и сплюнул под ноги на землю.

Подхватив флягу с крепким вином, Уэн откупорил её, сделал несколько больших глотков, осушив почти на треть, затем, немного помявшись, поводил глазами по сторонам, но все, как назло, отворачивались, не желая нарываться. Пожалуй, сейчас он мог бы и убить с одного удара, если б кто-то согласился на кулачный бой. В очередной раз выругавшись уже на латыни что-то про пенисы в ухо и ослов, Уэн ушёл, унося с собой вино.

После его ухода свидетели произошедшего, удостоверившись, что на этом спектакль окончен, постепенно начали заговаривать друг с другом. Вновь слышался смех, выкрики, в воздухе мелькали фишки. Варвары не умели тихо себя вести и долго пребывать в печали. Сервий бездумно пялился на них, лёжа на боку, и с удивлением понимал, что боль от верёвок, врезавшихся в запястья и лодыжки, его вовсе не тревожит. Почему-то она приносила облегчение. Стыд и безысходность его больше не терзали. Он словно на время перестал быть собой и почему-то, несмотря на путы, ощущал себя свободным.

Почти стемнело, и искры костра улетали высоко в чёрное небо, отодвигая холод за оранжевый круг, лежавший мутным отсветом на земле.

— Эй… Римлянин!

Перед его лицом возникли две ноги, обутые в меховые сапоги, стянутые тонкими кожаными шнурами. «Хорошая обувь», — машинально подумал Сервий в пустоте легко и бессвязно блуждавших мыслей. Прежде никто из сопровождения Уэна не горел желанием с ним заговаривать. Такой странный статус пленника был не до конца понятен даже ему самому, а уж тем более варварам. Кентурион и рабом не считался, и свободным его нельзя было назвать, но это всё равно не являлось поводом держаться от него подальше, точно он прокажённый. Только Уэн страдал особым рвением к общению с чужаком. Поэтому, когда к Сервию обратились на плохой латыни, он в удивлении снизу вверх уставился на заговорившего с ним галла. Те же грязно-русые, пегие волосы, серые глаза, наливавшиеся кровью, когда их владелец перепьёт, та же одежда и оружие — все варвары были друг на друга похожи.

— Что? — севшим голосом прохрипел кентурион, пытаясь получше разглядеть говорившего.

Галл присел на корточки, ухватил его за онемевшие плечи и усадил прямо. Только когда он поднёс к губам Сервия плошку с водой, тот понял, как дико ему хотелось всё это время пить. Давясь и обливаясь, он припал к ней губами и в мгновение ока осушил до дна.

— Пока больше нельзя, — пояснил галл, непривычно грубо выговаривая слова.

Сервий благодарно кивнул:

— Спасибо.

— Уэн велел принести тебе воды, — уточнил галл.

Сервий снова кивнул. Мол, понял, что варвар не сам по себе решил за ним присмотреть. Образовалась неловкая пауза, в течение которой галл всё никак не уходил.

Римлянин поднял на него вопросительный взгляд.

— Да ну, к демонам! — хлопнув себя по колену, хмыкнул мужчина, усаживаясь на шкуру рядом с Сервием. Он будто бы собирался с мыслями, а потом на одном дыхании выпалил, горячо, эмоционально, так, как это обычно делал сам Уэн, как делали они все: — Ну вот чего? Чего ты такого сделал Уэну, что он злой как Езус³?! Ну вот что опять?!

Сервий сначала промолчал, но тот смотрел в упор и не собирался от него отставать.

— Да ничего я не сделал, — пробормотал он, приподнимая краешек губы в горькой усмешке.

Варвар тут же оживился, поняв, что ему удалось завязать диалог.

— Из-за ничего он таким не бывает! Ну?

В отсветах пламени, окрашивавшего лица в оранжевый цвет, кентурион увидел, насколько сильно похожи говоривший и Уэн. Кажется, галл упоминал, что вместе с ним в отряде находятся два его брата. Скорее всего, это один из них. Как же их звали? Он совершенно не помнил. Брат Уэна. Почему бы не ответить его брату?

— Я всего лишь пытался умереть, — негромко произнес Сервий.

Галл зацыкал, закачал головой, будто собирался отчитать несмышлёного ребенка, и вновь хлопнул себя по колену, затем поднял палец и указал им на грудь Сервия, чтобы глубокомысленно изречь:

— Ты — идиот, римлянин!

Сервий от серьёзности момента даже оторопел. Он определённо этого выпада не понял, нахмурился и вопросительно изогнул бровь.

— Он не сказал? — удивился галл.

— Что этот придурок должен был мне сказать?

— Ты похож… Похож на Дионата. Он погиб прошлой весной. Его близкий друг.

Галл помедлил и склонил голову, заметив, что до Сервия всё ещё не доходит.

— Его возлюбленный, — уточнил он.

Сервий нервно усмехнулся:

— Возлюбленный? Однако. И что — вот прям настолько похож?

— Как две капли воды! — горячо заверил брат Уэна, будто решалась его судьба или римлянин ему не верил. — Только ты другого цвета. Ты — чёрный!

 

______________________
Сноски и примечания:

1) Като — (лат. Cato) прозвище от лат. catus — «смышленый, хитроумный».

2) Валетудинарий — лечебное заведение для воинов, госпиталь.

3) Езус (галльск. «господин» или «хозяин») — бог в кельтской мифологии, известный благодаря двум монументам и строке из неоконченной поэмы «Фарсалия, или О гражданской войне» (лат. Bellum civile sive Pharsalia) римского поэта Лукана: «успокаивают ужасной кровью… страшного Езуса в его диких святилищах…» (Lucan. Pharsal., I, 444—446). Езус принимал жертвы, повешенные на дереве.

Глава II: Кернунн

 

— Дал ему воды?

Уэн сидел на земле, поверх края плаща, положив на приподнятые колени руки, в одной из которых была зажата полупустая фляга. Иногда он запускал пальцы в свою шевелюру и с силой проводил ими назад, чтобы почувствовать, что всё ещё находится здесь. На душе было скверно. Высоко над чёрными макушками деревьев зависла луна, изо рта шёл пар, но Уэн не замечал пронизывающего холода. Был ли он пьян? Если только самую малость. Самую-самую малость. Нашедший его воин тяжело вздохнул и опустился рядом.

— Всё, как ты велел. Что думаешь дальше делать? Не потащишь же ты его на сбор кланов…

Уэн вскинул голову и с вызовом посмотрел на галла, не иначе готовясь о чём-то горячо спорить:

— Ты тоже считаешь, что я сошёл с ума, Хоэль?

Тот покачал головой, поднимая руки ладонями к нему:

— Нет. Нет, что ты! Я такого не говорил.

— Да, точно. Мне никто ничего не говорит. Все боятся, — с сарказмом заметил Уэн.

Младший брат пожал плечами.

— С тобой спорить себе дороже. Я пока ещё не потерял разум. А что касается твоего гостя, то я только что с ним говорил. Никакой он не дух. Человек как человек. Понятия не имеет, что у него лицо Дионата. Ты же и словом об этом не обмолвился, верно?

Уэн пьяно хихикнул, кивнув несколько раз, будто это было какой-то забавной шуткой.

— Верно-верно! Ни словечка. Не надо так смотреть. Ну, а что я должен был сказать? «Эй! Как дела, я тебя люблю, но ты умер прошлой весной»?! Он считает себя римлянином — кентурионом, понимаешь ли! Ещё бы ему не вести себя «как человек»! — Он многозначительно поднял вверх палец, словно принадлежность его пленника к римским легионерам была какой-то глупейшей ошибкой.

— Он и есть римлянин, — осторожно заметил Хоэль. Он понимал, что с родственником в таком состоянии спорить бесполезно. Уэн залил глаза и теперь нёс околесицу, но галл всё равно считал своим долгом его предупредить: — Наверняка у него и имя римское имеется, и родители, и имение, сёстры-братья, рабы или что там у них бывает, и к тому же он старше тебя, если ты не заметил.

— Ерунда! — развязно отмахнулся Уэн. — Всё это — е-рун-да!

Хоэль невольно поморщился от его слов, но постарался не выходить из себя. Всё же брат был на пару лет старше, да и кулак у него был не в пример тяжелее. Особенно когда выпьет! Из дружеских потасовок с ним Хоэль редко выходил победителем. Уэн своей яростью и размерами напоминал священного быка, поэтому странно было видеть его в таком состоянии: расстроенным и задумчивым. То, что соплеменники принимали за скверное настроение, для близко знавшего его Хоэля выглядело как беспросветная тоска.

— Послушай, Дионат и мне был хорошим другом, — аккуратно начал Хоэль, — но я не пытаюсь искать его в первом встречном…

— Ты не был там, когда я нашёл его! — рявкнул галл, резко схватив его за шиворот и притянув к себе. — Поэтому не знаешь, о чём говоришь. Так что… прикрой свой глупый рот.

Хоэль вывернулся из хвата и резко встал, но ладонь брата удержала его за пояс и бесцеремонно дёрнула вниз, точно деревянную куклу¹. Брат неловко плюхнулся обратно и почувствовал, как тяжёлая рука обнимает его за плечи.

— Эй… Извини, — буркнул Уэн, слегка заваливаясь в его сторону, чтобы уткнуться в него лбом. — Прости меня, Хоэль, ладно? Я — идиот, не знаю, что на меня нашло. Иногда мне кажется, взять бы, да и ввязаться в хорошую драку, чтобы голова ни о чём не думала. Знай себе бей направо и налево! Так почему бы не с тобой, а? — Уэн невесело усмехнулся. — Может, полегчает?

Его собеседник нахмурился, едва заметно покачав головой, и передумал уходить. Крепко обхватив Уэна в ответ, он затем разомкнул объятия, напоследок резко хлопнув брата по плечу. Уэн аж качнулся вперёд от его грубоватой поддержки.

— Не сходи с ума. Ты всегда был самым сильным среди нас. Так только зазря меня убьёшь. Хватит с нас призраков в этом году.

— И то верно, — пьяно кивнул Уэн.

Этого младшего брата он любил. Разница между ними была небольшая, всего пару лет, так что во все передряги они вечно ввязывались вместе и часто прикрывали друг другу спину. Хоэль лучше остальных понимал взрывной характер Уэна и меньше всех боялся его необузданного нрава. Впрочем, в их семье все мужчины были такими в большей или меньшей степени — ничего не делали наполовину. Уж если ненавидели, так на полную катушку, а если любили… Тут-то и крылся подвох. Уэн не желал забывать Дионата и так и не завёл ни с кем отношений, хотя прошёл почти год.

Но сегодня, похоже, пленный римлянин обратил на себя самое пристальное внимание их Предводителя. Разумеется, Хоэль понял, что Уэн не только вытащил того из петли. Произошло что-то ещё, после чего Уэн никак не мог опомниться и теперь сидел в одиночестве и пил, не находя себе места. Расспрашивать об этом брат тактично не стал.

— Закат сегодня алый. Ветрено будет. Может, стоит утром пойти низом? — попытался возобновить разговор Хоэль.

— Снимемся на рассвете. Первый раз, что ли? Хочешь? — Уэн протянул брату флягу. Тот кивнул и принял угощение.

— Он ведь на дубе повесился… На ду-бе… — растянул Уэн название дерева.

Хоэль застыл с флягой у рта. Каждый знал, что царь-дуб — священен и что это один из ликов бога Громовника — Тараниса, и теперь Уэн видел в этом особый знак, ведь Сервия он нашёл в страшную грозу, когда молнии распарывали чёрное небо.

— Понимаешь, даже в этом идиотском поступке боги на него указали! Но зачем так-то?! — В голосе варвара прозвучали обиженные нотки. Он злился. Страшно злился из-за того, что Сервий пытался покончить с собой. — Он мне как-то раз, знаешь, что рассказал? Про бога своего говорил. Про Марте. По его словам, это самый главный бог в его Риме. Бог воинов. И он не терпит неудачников!

— Тевтат — бог воинов, — не раздумывая поправил Хоэль, и Уэн согласно кивнул. Каждый в племени почитал повелителя войны, дарующего силу дикого вепря, помогающего одерживать победы, любящего шумные застолья и славные битвы. Символом могучего Тевтата был кабан, и во славу его друиды принесли не одну кровавую жертву. Тевтату отдавали побеждённых врагов, захваченных в плен, отсекая им головы.

— Он ничего не помнит. Хочет вернуться в Страну Счастья, а я не смог… Не смог отпустить его! Видел всё, знал, что так правильно, и не смог. У меня даже не было времени всё как следует обдумать. Я просто не отпустил его!

— Простые люди боятся духов, Уэн. Ты не друид. Откуда тебе знать, что ты понимаешь всё правильно?

— Иногда мне кажется, что Дионата мне вернули злые духи, а не боги, и они теперь издеваются надо мной.

— Послушай, Уэн, — начал Хоэль, — даже меня сперва пугало, что у этого римлянина лицо Дионата. Наши люди — храбрые воины. Скажешь умереть за тебя — умрут, но связываться с пришедшими из Оборотного мира никто не хочет. Но что, если он простой человек — такой, как ты или я, а вовсе не?..

Уэн сразу как-то весь сник, запал прошёл. Он уставился на землю между ногами, и брат поспешил продолжить воззвание к его разуму:

— Зачем ты ведёшь римлянина с собой? Что ему там делать? Их легионы отнимают у народа земли, солдаты насилуют наших жён. Он среди нас лишний! Это не твой возлюбленный, ты же видишь! К тому же в нём нет радости и беззаботности Дионата. Ему будто сотня лет, и плевать, живой он или мёртвый! Хочет на Оборотную Сторону? Так туда ему и дорога!

— Откуда тебе знать?! — Голос Уэна прозвучал слишком резко для ночного леса. — Откуда тебе знать, какими становятся души, побывавшие в Иномирье? Ты так в том уверен, что это не он?!

Хоэль тяжело вздохнул. Ему и жалко было Уэна, с одной стороны, а с другой — его упёртость уже походила на какой-то абсурд.

— Брат… Будь он из Иномирья, рассыпался бы в прах, лишь коснувшись людской земли. Не бывает, чтобы мёртвые жили среди живых, иначе что же это за смерть такая?

— Если он не помнит, что мёртв, то и не рассыплется, — упрямо выпятив подбородок, огрызнулся галл. — Я видел знамение в ту ночь! И не одно знамение, а много!

Уэн сделал ещё глоток и облизнул вмиг пересохшие губы. Младший заметил, что он нервничает. От всплывшего в памяти воспоминания Уэн поёжился. Невдалеке заухал филин, и Хоэль на всякий случай поправил меч в перевязи, лежавший около его бедра.

— Буря только-только начиналась. — Уэн поднял руку и повёл ею слегка из стороны в сторону и по кругу, изображая грозовое небо с нависшими тучами. — Мне показалось, в зарослях мелькнула тень большого вепря. Я ещё подумал: «Так близко? С чего ему выходить из чащи на наш шум?» Да и огромный такой, ненормально огромный!

— Зверья тут полно. Вепри — дети ночи. Сейчас гон. Вот и не боятся ничего. Сам посуди, верно, съестное учуял, — поспешил заверить его Хоэль, но собственные слова прозвучали неуверенно в ночной мгле. Бог воинов являлся порой к своим детям в облике огромного дикого вепря, но правильно такие знамения могли истолковать лишь друиды. — Так что ничего удивительного.

— Нет, ты послушай дальше, Хоэль. Не в гоне дело. Удивительно это было. Удивительно! Что-то было не так с ним. Зверь был странным, — отмёл его доводы Уэн, указал двумя пальцами на свои глаза, затем на глаза брата и горячо зашептал: — Он смотрел на меня, вот так! Вот та-а-а-ак! Будто и не зверь вовсе! Когда горит огонь, они не подходят, а этот подошёл. Здоровый. Матёрый секач! Зрачки красным вспыхнули, а после, как заметил, что я смотрю на него в ответ, развернулся и явно в чащу собрался. Направился в заросли без единого шума и… исчез.

Уэн опустил тяжелую руку Хоэлю на плечо, крепко сжал, и младший почувствовал, что пальцы у того ледяные, несмотря на тёплый шерстяной плащ.

— Я пошел проверить. Просто так. Незачем было, но меня словно потянуло. Не иначе позвал кто, понимаешь? Я взял людей, мигом туда и… ни следочка! Ни единого! Я искал, видит Таранис, везде! А потом свет, и я ослеп на мгновение, а когда поднял глаза, передо мной был Кернунн. Владыка Леса! — Уэн отпустил плечо собеседника и уставился невидящими глазами в темноту ночи, будто что-то там видел. Мать бы сказала, что он видит там вчерашний день, но сейчас это сравнение не казалось забавным.

— Ты меня знаешь. Я ничего не боюсь, — тихо продолжил Уэн. — А тогда испугался. Когда увидел его, думал… думал, что всё, конец! И знаешь, какая мысль в голове? Одна-единственная: зачем я остальных за собой потащил? Только мне предстоит сгинуть или всем по моей глупости? Там же и наш Кинварх был среди прочих. И я ведь никому не рассказал, что видел чудесного вепря, а так — может, люди бы подготовились, раз за ними из Иномирья пожаловали. Мне и страшно, и неловко было одновременно, грудь даже жгло от обиды на самого себя, за глупость мою, за самонадеянность!

— Брат… — Хоэль с горечью глядел на него. Лихорадочный блеск в глазах, бледные губы. Вино лишь слегка притупляло боль и бурю в душе, но его терпкого вкуса и хмельного тепла не хватало, чтобы забыться. Хоэль сразу понял, о каком вечере говорил брат. В ту пору на закате их отряд заметил отсветы пожара. Его люди знали, что недалеко от них стояли лагерем римляне, а за лагерем располагалась нужная деревушка, куда лежал их путь. Чего галлы никак не ожидали, так это того, что выходили они не к селению, где хотели пополнить запасы, а к римским укреплениям.

Лес был плохим. Лошади шли тяжело, постоянно спотыкаясь. Местами приходилось прорубаться сквозь завалы из ветвей, сплетённых в сетчатую непролазную стену. Новые побеги намертво запутывались в давно погибших растениях, гнивших от корня, и создавали чёрно-зелёную изгородь. Плохое предчувствие не покидало Уэна всю дорогу, но он поначалу решил, что ему чудится — вино, выпитое накануне, было не самого хорошего качества.

Когда отряд выбрался на открытую местность, в римском лагере уже всё стихло. Галлы быстро смекнули, что перед ними место недавней битвы. Над пепелищем разорённого лагеря поднимались редкие дымки и вились вóроны. Уэн велел обойти остатки укрепления лесом, чтобы случайно не нарваться ни на проигравших, ни на победителей. К тому же сгущавшиеся в небе свинцовые тучи предупреждали, что вот-вот великий Таранис разверзнет небеса. Начиналась гроза. Галлы вынуждены были вернуться в лес. В сумерках они шли по бурелому, пока совсем не стемнело. Обычно так никто не поступал, ведь ночью в лесу усталые лошади, навьюченные поклажей, могли повредить ноги. Сильно отклонившись от первоначального курса, галлы решили встать лагерем.

Когда молнии принялись выхватывать из чащи чудовищные силуэты, Уэн заметил движение. Он боялся гнева Тараниса-Громовника, как и все они. Боялся его необузданной мощи. Небесный огонь запросто раскалывал вековые дубы надвое, точно они были тростинками, так что с суровым божеством приходилось считаться. Но страх перед Тевтатом отступил, когда Уэн заметил огромного вепря, которого, кроме него, никто не увидел. Тот не мог оказаться простым животным. Тевтат сеял в сердцах воинов страсть к сражению, делал их бесстрашными и отчаянными. В мирное время отец всех племён направлял руку ремесленника, помогал не сгинуть в дороге путешественникам, дарил удачу торговцам, и галл верил в своего покровителя. Он решил отправиться следом за таинственным зверем.

Взяв с собой несколько человек и ничего не объяснив, Уэн направился с ними в чащу. Галлы отошли совсем недалеко. Слышалось редкое ржание лошадей, которым укрывали от дождя спины, а потом всё стихло. Лес замер перед страшной бурей.

Уэн помнил произошедшее до мельчайших деталей, и картинка, выхваченная белым всполохом из тьмы, до сих пор стояла перед внутренним взором.

— Таранис загнал нас обратно в лес, когда разверз небеса. Это первое знамение. Потом Тевтат указал мне путь туда, где Владыка жизни и смерти ждал меня. Хоэль! Я клянусь, той ночью боги вели меня, не произнеся ни единого слова! Я думал, если избранный находит Источник Жизни в Иномирье, то его должно быть слышно тут, — он постучал пальцем по лбу. — Я был столь наивен, что полагал, будто услышу голос Дионата. Но что, если это происходит как-то иначе? Может, так Дионат звал меня без слов? Нашел Источник Жизни и хочет испить его воды вместе со мной?

— Что ты такое говоришь, брат мой? — Хоэль растерянно глядел на рассказчика, осмысливая слова, произносимые чужими устами. Такой Уэн его пугал. Глаза галла блуждали, словно был он за некой гранью, которой брат не видит. Будто Уэн какой-то своей частью и впрямь не тут, а в мире духов, и оттого столь беспокоен, оттого страдает! Прежде брат был весёлым и беззаботным, и ничто, кроме вина и хорошей драки, его не интересовало, а теперь сам на себя не был похож. Конечно, на людях галл старался ничего не показывать, но брат слишком хорошо знал его, чтобы не заметить разницу.

Хоэль в своё время боялся, что, узнав о гибели Дионата, Уэн не выдержит, его сердце разорвётся и отправит славного воина в Иномирье на встречу с любимым. С детства братья были не разлей вода, пока старший не нашёл себе компаньона, и Хоэль очень радовался за него. Более надёжного товарища трудно было сыскать. А теперь брат тосковал по нему.

Не нужно было Дионату идти в тот поход! Не нужно было им разделяться! Если б он был жив, Уэн оставался бы таким же беззаботным, как и прежде, радовался бы солнцу, вину и славным битвам. Теперь же странный пленник с украденным у его возлюбленного лицом одним своим существованием выворачивал исстрадавшуюся душу наизнанку, напоминая о потере каждый божий день.

— Я видел его — Кернунна, — страшно зашептал Уэн. — Оленьи рога, чёрные, знаешь, как огромная корона. Почти с него самого размером. Он сидел с пустыми глазами. Смотрел в никуда, точно слепой. Белое лицо. Мёртвое. Я ещё подумал, почему он такой? В Другом Мире же все счастливы, отчего же сам Владыка жизни и смерти так угрюм? И я вдруг передумал… Решил, что не могу просто так уйти с ним. Я не могу, даже если Дионат меня призвал. Ещё не всё сделано! Я обещал вернуться к сбору кланов. Мать ждала меня. Ждёт до сих пор. Да и ты — тебя-то как бросить? В общем, решил, откажу Кернунну, ну или подороже продам свою жизнь. Бог он — не бог. Какая разница?!

Хоэль хмыкнул. Кернунн был божеством древним, могущественным. В его руках находилось рождение и смерть, по его велению после зимы возрождалась жизнь и распускались почки на вековых дубах. Если он был благосклонен, то даровал богатый урожай. Он укреплял мужскую силу и прекращал цикл жизни осенью, насылая гибель и холода. Говорили, ежели коснуться его волшебных рогов, то до самой старости будешь зачинать пышущих здоровьем детей и проживёшь в два раза больше, чем простой смертный! Избранных рода, друидов, Кернунн наделял мудростью и даром исцеления. С самых древних времён над входом в жилище люди прибивали оленьи рога, отвращавшие злых духов и демонов. Нечисть боялась его гнева и не решалась проникнуть в дом.

Восседая в самой чаще, с безмятежным лицом, в тени вековых деревьев, Кернунн держал ноги скрещёнными, окружённый птицами и диким зверьем. В одной руке покоился у бога золотой торквес — символ могущества и власти, а в другой — извивался древний змей, даровавший знание и мудрость, и весь род во славу Великого носил торки на руках, шее и поясе.

Но не дай бог кто осмелится разгневать владыку возрождения и увядания. Тогда Кернунн мог утянуть несчастного в Оборотный Мир, прекратив в мгновение ока его жалкое существование на этой земле. И такому богу Уэн решил «подороже продать свою жизнь»?! Мороз пополз по коже у Хоэля от одной такой мысли. Брат и впрямь ума лишился! Но не потому, что упрямо тащил римлянина за собой на земли предков.

— Если бы Кернунн пришёл за тобой, Уэн, тебе бы Езус, Тевтат и Таранис вместе взятые не помогли бы!

— Думаешь, я этого не понимал? — нервно хохотнул Уэн.

— Я уже не знаю, что у тебя в голове, брат. Мне даже страшно спрашивать!

— А ты не спрашивай. Достаточно знать, что своих людей я в обиду не дам ни человеку, ни злому духу, ни богу.

— И что ты сделал?

— А дальше всё как обычно. Я обнажил свой Оридор. Подумал, если получится ему голову отсечь, пока он её искать будет, люди смогут уйти. В конце концов, не бросится же он за ними без головы!

Хоэль поперхнулся и выплюнул струю вина, забрызгав всего себя, а заодно и Уэна.

— Что?! Отсечь голову Кернунну? Ты спятил!

Брат нервно пожал плечами, мол, что-нибудь из этого да вышло бы.

— Точно спятил! Всё! Теперь и я так думаю, как все остальные! Ты ума лишился!

— Ну не отсёк же, в конце концов. Я же не ради себя, а чтобы они вон, — он кивнул в сторону невидимого отсюда лагеря, — успели уйти. Они тут ни при чём. Это не их было дело.

— Богохульник! Богохульник как есть! Я не знаю, почему до сих пор молния не ударила в твою тупую башку! — выругался Хоэль, инстинктивно сжимая на груди массивный торквес в надежде, что лес не передаст их разговор Владыке всего живого и мёртвого. — Ты навлечёшь на наш род проклятие!

— Не-е-е-ет! Это вряд ли. У богов на меня другие планы, — хмыкнул галл.

— Да ладно!

— Точно тебе говорю! Я пребывал во тьме и видел его сидящим там. Он будто спал с открытыми глазами. Поднёс меч, — Уэн вытянул руку и коснулся шеи родственника, показывая, как его подносил, — и едва-а-а задел его шею, как внезапно раздался страшный грохот! Ба-а-а-ах! Таранис сверху всё видел, небось, и гневался! А потом — тишина. Мертвая… Даже дождь перестал шуметь. И вдруг кругом стало светло как днём. И я в тот же миг прозрел. У дуба сидел не Кернунн, а мой мёртвый Дионат: белый как полотно, точно только что вернулся из Иномирья. Точно он! Вот только глаза и волосы его были… черны, как бездна!

В подтверждение рассказа где-то вдали раздался рокот грома, хотя небо оставалось звёздным. Возможно, гроза обходила это место стороной, где-то далеко на западе, но галлы не верили в случайности.

— Верно, ты в ночи принял ветви за рога? — неуверенно предположил Хоэль после затянувшейся паузы. — Разве разберёшь, что там и где в этом буреломе? Лес тут плохой…

— Может, и так. Может, всё так просто, как ты думаешь, брат. А может, и нет. Без Тевтатова вепря я бы его в жизни не нашёл в такую бурю, будь он даже на расстоянии руки от меня. И уж точно, если бы это оказался случайный путник, затерявшийся в чаще, у него бы не было лица Дионата.

Хоэль помрачнел, осознавая, насколько всё-таки Уэн прав. Они были простыми воинами, привыкшими проблемы решать с помощью доброй стали, а как быть с такими знамениями, понятия не имели.

— Надо показать его друидам, — хрипло заключил он. — Если всё так, как ты говоришь, то другого выхода я не вижу.

Уэн согласно кивнул. Больше Хоэль никогда не спрашивал, зачем брат тащит римлянина с собой.

* * *

На следующее утро недобрый с похмелья Уэн поднял Сервия тычком ноги в бок. Срезал путы с затёкших лодыжек римлянина, тем не менее оставив руки связанными. Слегка ослабив узел на запястьях, чтобы пленник мог хоть что-то держать, Уэн пихнул ему плошку с разваренным зерном и молча уселся напротив. Засовывая пальцами в рот точно такую же кашу и не обращая внимания на то, что половина падает мимо и остаётся висеть на светло-русых усах, галл буравил пленника тяжёлым взглядом. Есть в этих условиях оказалось крайне сложно — кусок в горло не лез, причём сразу по двум причинам. Вчера Сервий пытался повеситься, и сегодня, очевидно, Уэн планирует его придушить собственноручно. Вид у сердитого варвара был всклокоченный и крайне помятый, будто всю ночь он валялся по кустам и пил. Волосы лежали в беспорядке, падая на лоб и уши светлыми волнистыми прядями, среди которых запутались мелкие сухие листья и обломки веточек. Нехороший блеск в красных от недосыпа глазах был предвестником крайне дурного настроения Уэна, а это значило, что дурно весь день будет не только галлу, но и тому, кто, по его разумению, виноват во всех его печалях. И Сервий не сомневался, что виноватым галл выберет его, родимого. Глотать зерно было больно из-за вечерних «упражнений» с повешением и последующих событий, о которых римлянин предпочёл бы забыть.

Увы, память оказалась матроной упрямой, и, глядя, как Уэн совершенно не изящно, по-мужски, слизнул оставшиеся на пальцах зёрна, Сервий замер. Блестевшие от слюны фаланги крепких узловатых пальцев с въевшейся в кожу сажей от бивачного костра вчера уверенно и крепко обхватывали его естество, будто так и надо, и кинув случайный взгляд вниз, где творилось непотребство, Сервий увидел, как исчезает и вновь появляется красная головка его собственного члена в мозолистой ладони варвара. В то время как сам он сидел, насаженный задом на проклятого галла. Эта картина настолько ярко встала перед его взором, что краска бросилась в лицо. Одно дело, когда предаёшься утехам с хорошеньким греческим юношей, мягким, словно женщина, или унижаешь поверженного врага, и совсем другое, когда принимающей стороной становишься сам. Больший позор трудно представить! Кентурион, командир сотни, опытный воин славного римского легиона, наделённый властью карать и миловать, оприходован каким-то галлом-проходимцем! Но хуже всего было то, что от необузданной страсти и простоватой грубости Уэна Сервий кончил. Можно было сколько угодно представлять себя жертвой обстоятельств — да, Сервий был ранен, чуть не умер, попал в плен, пал духом, — но это лишь наполовину объясняло то, что произошло вчера.

— Ничего не болит? — ледяным тоном поинтересовался галл, и у римлянина дрогнули желваки. Этот дикарь читает мысли? Сидеть действительно было неудобно, мягко говоря. До чего же предусмотрительный у него «хозяин»! Кентурион только сейчас это понял. Правильно варвар оставил ему руки связанными, иначе бы он сейчас отдирал от себя кентуриона, который попытался бы открутить ему голову напоследок. — Я вопрос задал, римлянин, — угрожающе предупредил Уэн, с раздражением отбросив плошку в сторону и вытерев рот рукавом.

— С чего бы у меня должно что-то болеть… — огрызнулся Сервий, глядя на него исподлобья.

— Зол на меня? — хмыкнул галл. — Что ж. Это хорошая новость. Значит, и переход ты выдержишь.

Сервий окатил Уэна презрительным взглядом. Похоже, тот держал его за тщедушную городскую девицу, а не за воина. Легионеры были в состоянии преодолевать за день до двадцати миль в полном облачении, а после ещё возводили лагерь, укреплённый рвом и обнесённый частоколом, так что, с его точки зрения, замечание варвара звучало как издёвка.

— Поднимайся, римлянин, пора!

Потянув кентуриона за шиворот, галл вынудил его встать. Вот уж чего Сервий совершенно не ждал, так это влажного смачного поцелуя, пришедшегося куда-то в краешек рта и на скулу, будто Уэн пожелал откусить кусок от его лица, но в последний момент передумал. Сервий рыкнул и резко дёрнул плечом, стараясь попасть по преследователю, но тот вовремя увернулся. Кругом послышались смешки, и кентурион от души выругался, понося дикаря последними словами. Вдруг у его горла сверкнул клинок. Римлянин замер, скосил глаза и увидел своего вчерашнего собеседника — один из братьев Уэна подскочил к ним, когда увидел, что пленник взбрыкнул. Может, Уэна такие развлечения и забавляли, но Хоэль прекрасно знал это идиотское настроение брата: обычно подобные вещи заканчивались кровью и чьей-то смертью, и не факт, что это будет сам Уэн или его римлянин. Едва заметно качнув головой, Хоэль что-то негромко сказал брату на своём языке, и тот опустил уголки губ.

Сервий больше не пытался отпихнуть галла, хотя очень хотелось. Привязывая к кистям пленника длинную крепкую верёвку, Уэн все время поглядывал на него, будто ждал, что тот заговорит или что-нибудь выкинет. Но кентурион хорошо понял Хоэля и не горел желанием получить лезвием в живот — слишком свежи были воспоминания о недавнем ранении, а потому, излишне сильно затянув узлы, предводитель галлов отошёл к своему белогривому коню. Второй конец веревки Уэн накрепко прикрутил к лошадиной упряжи. Их небольшой отряд вновь день за днём будет продираться через лес, вверх и вниз по горам, а Сервий — брести следом, привязанный, как бесправный раб. Впрочем, он и есть раб, если уж быть честным с самим собой. Его хозяином отныне стал галл, моложе него и выше на голову, но не сказать чтоб умнее. Может, прирезать этого дикаря при первой же возможности? В конце концов, Сервий уже достаточно окреп и вскоре станет таким же опасным, как и прежде, главное — не торопиться. Прирезать его и ещё пару-тройку варваров, которые ведут себя слишком беспечно по отношению к нему, не понимая, что держат на цепи волка, а не безродного пса. Чем не цель? От таких мыслей римлянин мрачно ухмыльнулся, проводив белобрысого галла взглядом. Тот привычным движением уселся на спину своего огромного коня, отдал короткую команду, и животное, переступая мохнатыми ногами, медленно сдвинулось с места. Из ноздрей коня валил пар, он слегка похрапывал, приняв на спину тяжесть ездока. Его чёрный массивный круп был непривычно мохнат и контрастировал с длинной жёлто-белой гривой, перехваченной парой кожаных шнурков, и таким же светлым хвостом. Верёвка очень быстро натянулась, и Сервий побрёл следом. Наблюдая заднюю часть животного и спину Уэна, чьи плечи были укрыты клетчатым шерстяным плащом, подбитым мехом, Сервий рассеянно подумал, что сзади галл похож на мифического кентавра, так как русые волосы были того же оттенка, что и хвост лошади.

Больше сбежать кентурион не пытался, да и некуда было: кругом чаща и никаких дорог. Теперь их отряд сторонился поселений. Они уходили всё дальше на северо-запад, и ландшафт начал меняться. Уэн с той поры, как снял его с дуба, стал крайне немногословным. Он больше не спрашивал про римских богов, не пытался шутить и вообще все разговоры свёл к минимуму. Обычно на стоянках галл приводил его к общему костру и усаживал рядом с собой, пихая в руки хлеб и плошку с едой. Сервий подметил, что особенно в чести у воинов было вепрево мясо, и когда удавалось раздобыть кабана, он шёл в ход целиком. Из головы и внутренностей делали наваристый бульон, в который добавляли ячмень, а мясо жарили на огне. У каждого галла на поясе крепился на шнурке маленький нож, которым они во время трапезы срезали с кости куски, тут же отправляя их в рот. Точно такой же маленький чёрный нож каждый раз выдавал ему Уэн, но с таким выражением на лице, будто стоит Сервию рискнуть им полоснуть что-то ещё, кроме кабанины, как он непременно свернёт ему шею.

Хорошее расположение духа вернулось к галлу через неделю, когда отряд спустился и вышел на бесконечные зелёные равнины, изрезанные петлями лениво текущей реки. По ночам траву покрывал тонкий слой инея, а по утрам небо затягивало тяжёлыми облаками, и подаренный Уэном наряд пришёлся как нельзя кстати, только носить его приходилось распоясанным, потому что галл не доверял ему не то что пояса, а даже мало-мальски захудалой верёвки, чтобы подвязать пёстрый хитон. Осознанно или нет, галл подвергал Сервия ещё и этому унижению. Сколько раз посреди римского лагеря кентурион самолично выставлял на всеобщее обозрение провинившихся легионеров, которые стояли с утра до ночи распоясанными и не знали, куда деваться от стыда, а теперь этот дикарь ежедневно топчет его достоинство такой незамысловатой «карой», будто одного только сношения было недостаточно. Но, похоже, Уэн действительно даже не задумывался о том, что без пояса Сервий чувствовал себя жалким червём, а не человеком.

Но и это не было самой главной сложностью в их «взаимодействии». Стоило настроению дикаря улучшиться, как возникла ещё одна проблема. Засыпая рядом с ним в наспех возведённом из ветвей и шкур шатре, под утро Сервий непременно обнаруживал на своей талии покрытую золотистыми волосками мускулистую лапищу галла. Лапища эта вжимала пленника спиной в естественный на рассвете стояк Уэна, мужчины молодого и здорового. И было лишь вопросом времени, когда у галла в следующий раз взыграет непреодолимая тяга к плотской любви.

Когда они спустились на равнину и вышли к широкой реке, оказалось, что путь их пролегал тут не случайно. Кентурион и раньше обращал внимание, как звёздными ночами Уэн внимательно всматривается в небо, поэтому, продвигаясь вниз по течению реки, на третий день заслышав тихий свист, галл совершенно не удивился. Более того, его хмурое лицо осветилось улыбкой, и он что-то выкрикнул чистым и сильным голосом, и Сервий невольно отметил, что уже привык к тому, как звучит варварская речь. Со временем он начал находить в ней своё очарование и даже понимал урывками, но не всё.

У излучины, где они спешились с коней, располагался холм странного вида, и, присмотревшись, кентурион обнаружил, что это вовсе не холм, а сложенная из грубого камня приземистая постройка без окон с необычно выгнутой крышей из какого-то тёмного дерева, сверху покрытая пластами мха. Поэтому Сервию и показалось, что это естественное возвышение. Вход в постройку был занавешен шкурой, а на пятачке перед этим «домом» точно из-под земли начали со всех сторон появляться галлы. Светловолосые, плечистые, в шлемах и с мечами. Стоявший впереди всех потянул с головы шлем, и римлянин с удивлением понял, что это женщина.

— Ингерн, — почтительно склонил голову Уэн, приветствуя её, и пнул римлянина под колени, чтобы тот опустился. Остальные последовали примеру предводителя, склоняя головы.

Женщина была одета так же, как и окружающие её воины, сверкая массивным торком из чистого золота на пышной груди. Она лишь прищурила глаза, затем достала из перевязи меч и приблизилась к Уэну. Сервий всё ещё стоял на коленях, и только когда холодная сталь коснулась его подбородка, поднял вверх чёрные глаза. На мгновение ему показалось, что женщина отпрянула, но затем невозмутимое выражение вернулось на её лицо, так быстро она взяла себя в руки.

— Ты всегда был слишком упрям, — обратилась она к Уэну. — Держи это от меня подальше. Как обстоят дела с тем, что просил мой отец?

— Не волнуйся об этом, — улыбнулся в ответ галл, продолжая удерживать Сервия за плечо.

— Отлично. Снимаемся! — крикнула во всё горло Ингерн, и люди из отряда Уэна пошли помогать встретившим их у излучины галлам. Сервий и раньше знал, что варвары дают своим женщинам слишком много свободы, но то, что он увидел, не укладывалось в голове, если только, конечно, эта Ингерн не какая-нибудь царица. Уэн наконец-то позволил ему встать и передал под надзор Хоэля, а сам отправился следом за девицей, на ходу что-то выспрашивая на своём варварском наречии. Сервий проводил его взглядом, пытаясь угадать, какого рода отношения связывали его с Ингерн. Женщина держалась подчёркнуто отстранённо и казалась хмурой, тогда как Уэн буквально цвёл и постоянно улыбался, беседуя с ней.

— Идём, поможешь. — Хоэль срезал с пленника верёвки и поманил за собой.

— Не боишься, что сбегу? — ухмыльнулся Сервий, растирая опухшие запястья. Стоит признать, брат Уэна ему нравился. Он казался спокойнее и рассудительнее, чем его проклятый старший братец, хотя, конечно, у любого галла в голове дури хватало на десятерых.

— Хотел бы, давно бы сбежал, — пожал плечами Хоэль и пошёл вперед.

Люди поспешно очищали крышу жилища от настила из мха, и Сервий обратил внимание на то, что на грубой каменной кладке, уходящей в землю, на самом деле расположена вовсе не крыша, а днищем вверх стоит огромный корабль. При помощи верёвок очищенный корпус вскоре удалось перевернуть и поставить на скат из брёвен, ведущих к реке. Судно выглядело довольно вместительным, с широким дном, уплощённым килем, высокой кормой и высокими носами. Ещё Цезарь в своё время говорил, что при абордаже такого судна было очень неудобно работать баграми из-за непривычной высоты бортов. Для постройки своего корабля, который мог ходить на вёслах и под парусом, галлы использовали дуб, благо этих деревьев в их краях росло предостаточно. Конструкция позволяла одинаково хорошо ходить по рекам и по морю, не бояться отмелей и на открытой воде спокойно переносить шторм, который переворачивал иные римские суда. Поскольку на северные территории Сервий попал впервые, то и такой корабль увидал тоже впервые, и какое-то время всё его внимание сосредоточилось на нём, как и вопросы, которые он задавал Хоэлю.

Вопросы же, которые он не решался задать, в основном касались его нынешнего «хозяина». Из скудных сведений, что собрал за это время Сервий, он понял, что Уэн не был местным галлом, а жил где-то за морем в землях бриттов, и его отряд приплыл сюда по поручению таинственного отца Ингерн. С Ингерн они разделились более трёх месяцев назад, и женщина ждала их возвращения у реки, надолго не оставляя корабль, превращённый во временное жилище, и занимаясь в округе какими-то своими делами. В общей сложности галлов насчитывалось едва ли полсотни человек, считая людей Уэна и Ингерн, и Сервий готов был поспорить, что в поклаже, которую везли мохнатые галльские лошади, было полно золота и серебра. В некотором роде, это не имело смысла, так как серебро и золото северяне и без того добывали на своих землях в достаточном количестве, учитывая, сколько побрякушек висело на их воинах, поэтому цель похода Уэна оставалась для Сервия загадкой. Впрочем, это и не его ума было дело, но некоторых вещей он не мог не подмечать в силу того, что сам являлся опытным воином. Во-первых, галлы старались ни во что не вмешиваться и избегали столкновений с кем бы то ни было. Можно сказать, что кентуриону крупно повезло, что они случайно наткнулись на него, когда вынужденно продвигались к селению, чтобы пополнить кое-какие запасы. Во-вторых, на торговцев они мало походили, скорее, на опытных воинов, хотя Уэн уверял, что это не так. Конечно, каждый второй купец обычно носит оружие, так как защищать товар довольно обременительно, но с этим варваром образ купца у Сервия никак не вязался.

— Кто она?

Сервий задал вопрос среди прочих, чтобы Хоэль не думал, что он что-то выпытывает. Ему сделалось любопытно, отчего его мучитель так поспешно ушёл вслед за Ингерн, которая не настолько сильно радовалась встрече, хотя, безусловно, оценила то, что он выполнил просьбу её отца. Ещё Сервия заинтересовала реакция женщины на него самого. Она сперва будто испугалась. Ингерн была моложе Уэна возрастом, но при этом довольно крупной для женщины, почти с самого Сервия ростом. Дикарки вообще, с точки зрения кентуриона, отличались грубостью форм, вели себя развязно и не по-женски, часто сражаясь плечом к плечу со своими мужчинами, и запросто одевались в точно такие же кожаные штаны и грубые шерстяные рубахи, если длинное шерстяное платье мешало принимать участие в битвах. Так что внешний вид у них мало чем отличался от мужского, разве что волосы были намного длиннее и убраны в косы, которые спускались ниже пояса, да голоса звучали чуть выше. С прекрасными римскими матронами, одетыми в китайские шелка, галльской бабе было не сравниться. Варварская знать любила носить массивные золотые украшения, одеваться в меха и богатые шерстяные ткани, при этом была достаточно чистоплотной, насколько это возможно для таких людей, и то, что Ингерн принадлежит не к простым смертным, Сервий смекнул быстро.

— Ты спрашиваешь об Ингерн? — усмехнулся Хоэль, принимая на спину один из кожаных мешков, которые они перетаскивали на борт.

— Ну, других женщин я тут не вижу. О ней, естественно!

— А это жена Уэна, — не задумываясь, ответил Хоэль, будто это было нечто само собой разумеющееся.

Брови Сервия поползли вверх, и, как он ни старался, выражение его лица сделалось до того изумлённо-глупым, что Хоэль громко рассмеялся.

— Жена? — тупо переспросил Сервий. Почему-то этот факт настолько его удивил, что все остальные вопросы и умозаключения попросту вылетели из головы.

— Ну да. Видишь ли, у нас такое в порядке вещей. Мужчины и женщины иногда вступают в брак. Чтобы детей родить или просто по траве поваляться, кому как больше нравится. Дочери — это неплохо, когда у них есть мужья. Тогда для рода рождаются новые воины… У Ингерн, как они стали жить вместе, так сразу и родилась двойня. А что ты так удивляешься? Думал, он только твой?

Кентурион выкатил глаза, и, очевидно, так посмотрел на брата Уэна, что тот снова расхохотался и хлопнул его по спине. Сервий передёрнул плечами и выругался. Ехидные интонации Хоэля безмерно раздражали. Тот заговорщически поглядывал на него, проверяя, какое впечатление на римлянина произвёл рассказ об Ингерн, и Сервий бесился ещё больше, понимая, насколько по-идиотски выглядят его вопросы. С силой впихивая мох в щели между корабельными досками там, где это было необходимо, римлянин демонстративно молчал, не желая больше ничего спрашивать у галла, который, о ужас, буквально ещё час назад казался ему прекрасным собеседником. Судно уже стояло у самой воды, и галлы сооружали мачту для единственного паруса — огромного прямоугольника из кожи, закреплённого на цепях. Корпус с основой, выдолбленной из цельного векового дуба, был настолько тяжёл, что ни ткань, ни веревки не справились бы с такой махиной.

— Эй, римлянин! — Галл никак не желал от него отставать, особенно когда заметил, как тридцатилетний Сервий злится и краснеет, точно юнец. — А ты что, расстроился, что ли? Зря так беспокоишься — Уэна на всех хватит. Уж поверь!

Хоэль откровенно издевался, он просто не мог себе отказать в этом маленьком удовольствии. Римлянин хоть и был старше его и брата, но в некоторых вопросах казался таким чудны́м, что галл откровенно потешался над его реакцией, настолько был наивен их хмурый пленник. Сервий чувствовал, что ещё немного, и он окончательно выйдет из себя. Этот недоумок Хоэль решил, что ему есть дело до сложностей семейной жизни Уэна! Ни хрена подобного! Даже намекать на такое не стоило. Будь у Сервия сейчас в руке гладиус, он бы уже торчал из живота поганого галла. Наоборот, встреча Уэна с ненаглядной Сервию только на руку! Возможно, теперь он дорвётся до женского тела и отстанет от него, ведь с точки зрения форм ценность свою в сравнении с «боевой подругой» кентурион считал довольно низкой. Что же, по крайней мере, глядя на грубоголосую Ингерн, он теперь прекрасно понимал, отчего Уэн не брезговал в том числе мужчинами! Что?! Нет! Он не должен так думать. Это вообще ни в какие ворота не лезет! Просто новость оказалась неожиданной, а Хоэль специально его злит своими намёками.

— А почему она на меня так пялилась? — не выдержав, всё-таки спросил Сервий, прищурив глаза.

— Пялилась? Да нужен ты ей. Я ж уже говорил, просто ты слишком похож на Дионата.

— Она была знакома с любовником мужа?

Хоэль фыркнул, сматывая ставшую ненужной веревку, которой прежде крепил тюки к скамье.

— Не с любовником, а с возлюбленным — это разные вещи, — заметил он.

— Да плевать, как это у вас называется! — в сердцах бросил Сервий.

Конечно, такое случалось сплошь и рядом. Богатые римляне гуляли от своих законных супруг направо и налево, чего же ждать тогда от варваров? Правда, римские жёны вряд ли могли в открытую заводить любовников и изменять своим высокопоставленным и не очень мужьям — так было недолго нарваться на неприятности, но и они не сидели «в девках», если их мужья не уделяли им должного внимания. Но Сервий распущенности не любил. Ему не нравилось даже то, что отец при жизни, будучи в силе и здравии, втайне от матери заводил молоденьких любовниц и периодически одаривал их драгоценными безделушками. Правда, рабынь и проституток, гревших господские постели, в своём возмущении распущенностью кентурион не учитывал. Это было совсем другое.

Взгляд на семейное счастье у Сервия был довольно специфическим, так как закон запрещал легионерам заключать официальные браки, и потому женитьба ему представлялась особым таинством. Вместе с армией невзгоды военного похода всегда терпели рабы, проститутки, маркитанты и вольноотпущенники, следовавшие всюду за своими бывшими хозяевами. Число легионеров, уставших от ненадёжной продажной любви шлюх, было не так уж и мало, поэтому они предпочитали заводить одну женщину, которая бы рожала от них детей и шла следом с обозом, чтобы в её компании коротать редкие спокойные вечера. И хотя подобные союзы Рим не одобрял, администрация смотрела на них сквозь пальцы. По крайней мере, такие солдаты знали, ради чего они год за годом топят в крови врагов Великого Рима. Стоило им отслужить положенные годы, и прижитые за время походов дети становились гражданами, а их отцы-ветераны получали разрешение сочетаться законным браком со своими боевыми подругами. Возможно, и сам Сервий стал бы однажды уважаемым человеком, открыл бы какое-нибудь дело да взял молодую знатную жену, если бы не проклятые варвары. Точнее один варвар — Уэн.

Вокруг сновали люди, переносили какие-то вещи, заводили по настилу лошадей, а речная вода мягко плескалась за бортом, отливая свинцом, и Сервий невольно искал глазами светловолосую голову галла, который уже слишком долго не появлялся. О чём можно так долго разговаривать? Да и разговаривали ли они? Чушь! Какая чушь! О чём он вообще думает?

— Ещё бы Ингерн не знала Дионата, — отвлёк его от суматошных мыслей Хоэль. — Он же брат Ингерн.

Сервий цыкнул, с силой выдохнул воздух через сжатые зубы и сжал переносицу пальцами. Час от часу не легче. Если прежде он ещё надеялся, что о природе его отношений с Уэном известно лишь одной половине отряда, то теперь сомнений не осталось: Ингерн мгновенно сообразила, что римлянина её муженёк притащил не просто так. Что ж, теперь понятно, почему дикарка сказала, чтобы галл держал римлянина от неё подальше, — большинство из знавших прежде Дионата считали, что римский кентурион как минимум злой дух с оборотной стороны, укравший лицо у их славного воина. Оборотной стороной галлы почему-то называли Аид, и Сервий отмечал, что они на редкость суеверны во всём, что касалось вмешательства божеств в жизнь простых смертных. Но за себя-то он знал наверняка, что Дионатом никогда не был и свернувшегося на своем любовнике Уэна видит впервые! Так что никакой он не злой дух, а честный воин, над которым от души поиздевались парки, вытягивая нить его судьбы из небытия на свет божий.

— Зря ты так напрягаешься, римлянин, — ободряюще похлопал его по плечу Хоэль, и Сервий удивлённо поднял на него глаза. Он думал о своём и не ждал продолжения начатого разговора. — Сердца наших людей по молодости быстро воспламеняются, но столь же быстро остывают, если любовь лишь следствие весны. Сыновья, рождённые Ингерн, не пережили своей первой зимы, и она разлюбила Уэна. Теперь она жена Локрина. Уж года три как.

— Мне всё равно, — буркнул Сервий, и Хоэль усмехнулся.

— Как скажешь. На вёслах сидел когда-нибудь?

— В моём подчинении была сотня. Сам как считаешь?

Хоэль цыкнул и усмехнулся. Какая разница, кто и кем был в прошлой жизни? На этом повороте судьбы всё и для всех было иначе.

— Пора. Покажу тебе твоё место, — проигнорировал его вопрос молодой галл. — Пусть другие говорят, что им вздумается, дух ты или нет, чтобы выйти в море, одного течения реки недостаточно…

________________________
Сноски и примечания:

1) Деревянную куклу — Хоэль и Уэн, путешествую по Римской Империи в поисках вотивных сокровищ, скорее всего были знакомы с римскими детскими игрушками. Шарнирные куклы нчием не уступали современным и были настоящими произведениями искусства. Обычно их делали из керамики, камня и дерева. Такие куклы сопровождали девочек до тех пор, пока они не выходили замуж, так что если кто из них умирал раньше первой брачной, то им в качестве погребального подношения в могилу клали куклу — символ чистоты и девственности. Например, весталки, всю жизнь хранящие девственность, не расставались с подобными куклами. http://www.veronavisita.it/wp-content/uploads/2016/08/24-Crepereia-Tryphaena-Snodi.jpg

 

Глава III: Осенняя любовь

...И мчимся в осенние дали, и слушаем дальние трубы,
И мерим ночные дороги, холодные выси мои...
Часы торжества миновали - мои опьяненные губы
Целуют в предсмертной тревоге холодные губы твои...

(А. Блок «Осенняя любовь», 1907)

Когда Сервий в первый раз ухватился мозолистыми ладонями за отполированное древко огромного весла, он представил, сколько миль преодолел этот корабль вверх по реке без помощи паруса, лишь на силе рук людей, им правивших. Кентурион уже догадался, что пленившие его галлы приплыли из-за моря. Несколько часов подряд он бездумно налегал на весло рядом с занимавшимися той же работой варварами, которые иногда, когда Ингерн и Уэн разрешали, запевали свои грубоватые песни, чтобы было веселее грести. Судно шло легко и быстро вниз по течению, и через несколько дней полноводная Секвана¹ привела корабль в холодный залив. До «дома», по словам Хоэля, оставалось совсем немного. В бухте, где пресные воды Секваны перемешивались с морской солью залива, непрестанно дул бриз, и галлы развернули тяжёлый кожаный парус, захлопавший от мощных порывов, точно исполинская птица тёмными крыльями. Огромный солярный символ, выведенный чёрным, расправился, когда парус наполнился воздухом. Больше не требовалось прилагать столько усилий. Теперь им помогали ветра.

Хоэля периодически тянуло поговорить, о чём Сервий, в общем-то, не просил, но внимательно слушал всё, что тот ему рассказывал. Брат Уэна объяснял, что на востоке это море очень узко, но они сейчас переплывают его в широкой части. Почему маршрут пролегал не через перешеек, который можно было преодолеть за полдня, Сервий и сам догадался. С этой стороны по воде ходило, в основном, племя венетов, а в более удобном месте к Туманному Альбиону курсировали римские суда, и отряд Уэна не хотел попадаться им на глаза.

Несмотря на то, что галлы пересекали неспокойное море в широкой его части, путь занял совсем немного времени: один полный день и одну ночь. Подходя в густом утреннем тумане к тонкой полоске земли, воины негромко переговаривались и смеялись, предвкушая скорую высадку. Все выглядели довольно расслабленными, так как на этот раз водная пучина была к ним благосклонна.

Когда корабль пристал к берегу, выяснилось, что сходят не все, а лишь отряд Уэна. За все эти дни галл ни разу к Сервию не подошёл и проводил сутки напролёт за беседами с Ингерн, поэтому римлянина удивило их скупое, сдержанное прощание. Ингерн нетерпеливо поглядывала на мужчин, спускавшихся вместе с Уэном, будто сильно торопилась. Когда лошади и вся поклажа его людей оказались на берегу, Ингерн коротко кивнула бывшему супругу и попросила, чтобы он не забывал её. Уэн улыбнулся и склонил голову. Он хотел уже двинуться дальше, но в последний момент, бросив косой взгляд на стоявшего невдалеке вместе с Хоэлем римлянина, женщина протянула ладонь и крепко сжала его руку чуть выше предплечья, останавливая.

— Береги себя, Уэн! — заглядывая в его светлые глаза, с нажимом произнесла Ингерн. Ей не нравился мертвец рядом с бывшим супругом. Будь её воля, она велела бы подвесить того на дубе. — Береги! Не позволяй никому убить себя! Ты понял?

— Не позволю, — тихо ответил Уэн, положив ладонь поверх её пальцев и сжав в ответ. Боль от потери Дионата терзала не только его, но и сестру возлюбленного. И как он только посмел везти его тень на её корабле?! Впрочем, сильнее, чем угрызения совести, оказалось желание больше не расставаться с избранным. А вот Ингерн от увиденного сама не своя и наверняка боится за бестолкового бывшего мужа, играющего с огнём.

— Обещай! — со злостью выкрикнула женщина.

Это была даже не просьба, не страх за него. Это был приказ, и Уэн грустно улыбнулся в ответ. Прежде такого лица Сервий у галла не видел.

— Прощай, Ингерн, — сказал Уэн и поцеловал её, как целуют детей, в лоб, обхватив голову двумя руками. И весь её запал мгновенно исчез.

Тогда кентурион понял, что связь этих двоих гораздо глубже, чем ему казалось. Она была странной, непонятной и не похожей на ту, что бывает между любовниками, а гораздо сильнее — друг для друга эти двое оставались семьёй. И эта простая истина почему-то отдавалась внутри тоской. А ему кто мог приказать: «Не позволяй себя убить»? Кто бы помнил его всегда и возносил молитвы богам о его здоровье? В чьём сердце он бы засел так же крепко? В сердце отца, гулявшего со шлюхами и помершего верхом на одной из них? Или в сердце обезумевшей после смерти папаши матери, которая с тех пор не отличала сына от банной скамьи? У Сервия никого и ничего не было, кроме легиона, а теперь не осталось и его… Он — один.

Ингерн водрузила на голову шлем и вернулась на борт. Корабль отчалил и вскоре потонул в тумане, но ещё долго слышался тихий плеск рассекаемых килем волн и негромкие речи гребцов. Им предстоял путь на юго-восток — туда, где жило племя икенов, нёсшее своё величие на потерявших былую твёрдость плечах стареющего короля Прасутага² — союзника Рима, тигерна, вынужденного идти на всё, лишь бы сохранить род.

— Идём уже… — Хоэль подошел к Уэну и тронул его за плечо. Тот кивнул. У него было своё неоконченное дело.

Солнце белым пятном тускло светило сквозь хмурую пелену. Изо рта шёл пар. Галлы закрепили немудрёный скарб на спинах мохнатых лошадей и отправились по пыльной дороге, проложенной дальше на север среди каменистого поля, покрытого увядающими травами, на которых виднелся иней. Низкое небо с тяжёлыми серыми тучами нависало над ними, и на сердце кентуриона было неспокойно.

Сервия больше не привязывали. Ему даже выделили коня. Не лучшего, но и не самого плохого. Оно и понятно, в этой местности римского пленника перевозить было опасно. Узнай кто, что кентуриона удерживают насильно, дело бы закончилось плохо для всего отряда, но Уэн почему-то был уверен, что Сервий не станет устраивать ему проблемы в ближайшие несколько дней, а этого вполне хватит, чтобы забраться туда, где стяги с орлами появлялись крайне редко — на землю Áнглси³. Он доставит в дар друидам священную чашу, исполнив долг перед отцом Ингерн, а заодно спросит, как быть ему самому с тенью Дионата. А до тех пор Уэн предпочитал издалека следить за римлянином, памятуя о словах Хоэля, что ему не следует неверно истолковывать знаки судьбы, а то так недолго и ошибиться.

Если Уэн теперь часто игнорировал Сервия, будто того и не существовало, то один молодой галл, наоборот, начал проявлять активный интерес к персоне пленника. По дороге кентурион заметил, что рядом то с одной, то с другой стороны неизменно едет один и тот же воин, и когда думает, что он его не видит, таращится во все глаза, не иначе у чужака лицо в саже вымазано. Сперва Сервий чувствовал себя неуютно под этими взглядами, но затем привык, посчитав, что того приставил к нему чем-то вечно недовольный Уэн. В некотором смысле галлы вели себя точно дети — им было и боязно, и интересно, и этот оказался именно таким: низкорослый, широкоплечий детина, наивный как младенец, но неуёмный в своём любопытстве, он постоянно оказывался рядом. Стоило Сервию поднять лицо, как парень принимался смотреть вдаль или по сторонам, словно ничего такого не происходит, но при этом густо краснел и даже отъезжал на несколько шагов, будто вовсе и не собирался ехать рядом, а как только римлянин погружался в свои мысли — был тут как тут. Словом, он никогда не упускал кентуриона из виду полностью. Боялся, что сбежит? С другой стороны, варвары по природе своей крайне бесцеремонны, и Сервий в роли злого духа во плоти притягивал самые разные взгляды, так что одним больше, одним меньше — без разницы.

Иногда на пути следования их отряда встречались местные. Они не все были светловолосыми и, как правило, выходили из укрытия, когда Уэн отправлял вперёд несколько человек объяснить, куда они держат путь, и договориться о проходе по чужой территории. Варвары вырастали точно из-под земли, и там, где только что никого не было, появлялись хмурые, дикие люди, никакого доверия у Сервия не вызывавшие. Их языка кентурион не разбирал. Среди воинов часто попадались рыжие и даже черноволосые, но Хоэль предупредил, что чем севернее они уходят, тем чаще будут встречать представителей не их племени. С ними следовало вести себя осторожно, а заросшему волосами и бородой римлянину лучше и вовсе помалкивать, чтобы сойти за своего: пока он не открывал рта, одетый как остальные, было сложно признать в нём легионера. А римлян тут ох как не любили!

Местные часто были вооружены короткими деревянными копьями и луками со стрелами, причём носили их даже женщины, которые, как понял Сервий, имели большое влияние на своих мужчин. Кожа этих галлов бывала выбелена каким-то особым средством и разрисована синими магическими узорами, часто одеты они были в шкуры, а на головах в беспорядке росли всклокоченные волосы, иногда перехваченные у лба кожаными шнурками. Вот уж кто и впрямь выглядел дико! В сравнении с ними обожавший приводить в порядок усы и шевелюру Уэн выглядел венцом цивилизованности, а толстые, искусно сделанные шерстяные плащи, железные мечи и торки из золота на шее и руках усугубляли различия между людьми Уэна и местными дикарями.

— Они поклоняются свирепым богам, — как-то пояснил Хоэль на привале, — люди гор и леса. Уэн говорил с их предводителем о том, куда и по какому делу мы направляемся, но их вождь предпочитает больше верить своим «глазам». — Он указал пальцем на дикого воина и женщину в шкурах, негромко разговаривавших с Уэном и периодически окидывавших недобрыми взглядами весь отряд. — Если б он не состоял в родстве с одним из местных друидов, мы бы по их земле не сделали бы и шагу и сейчас наши кишки болтались бы по всем деревьям. — Хоэль хохотнул в кулак. — Видишь, во-о-он там, — указал он вдаль на ровную каменистую поверхность, покрытую мхом и пожухлой травой, — стоят дозорные. Человек десять ещё, как минимум. Эти двое, что на дороге, лишь отвлекают. А надо будет, в мгновение ока их набежит целая толпа…

«Во-о-он там» Сервий ровным счётом ничего не видел, кроме пустынного пейзажа под серым тяжёлым небом, но галл уверял, что оттуда за ними следят, а значит, так оно и есть. Эти племена умели растворяться в окружающем ландшафте и использовать преимущества местности, но, к счастью для них, сохраняли нейтралитет, лишь присматривая, чтобы Уэн никуда не свернул с означенного пути и не шарахался по их земле без дела. Вскоре «провожатые» окончательно убедились в том, что галлы им не лгут, и оставили их одних, к большому облегчению кентуриона. Обозревать свои кишки на деревьях не хотелось.

На ночь они всё так же старались останавливаться вдали от поселений. Разрешение находиться на чужой территории было получено, но это не означало, что стоило нервировать местных. Юный галл, который последнее время крутился вокруг Сервия, оказался ещё одним братом Уэна. Самым младшим. Видимо, храбрость была у них чертой фамильной, так как никакие предостережения о том, что мёртвый «Дионат» среди живых — не к добру, на это семейство не действовали. Звали парня Кинварх Хромой — за то, что он действительно был хром на одну ногу. Молодой галл внешне мало походил на братьев. Кинварх был сыном другой женщины и их общего отца, уж вне ли брака прижитого или во вре́мя, Сервий так и не разобрался. Хоэль долго объяснял кентуриону, почему так у них происходит, и в итоге римлянин окончательно запутался в количестве и старшинстве братьев Уэна. Их было слишком много для него одного, но кое-что он всё-таки понял. Роднее считались единоутробные — по матери, более дальними — единокровные, по отцу, если было точно известно, что дети появились именно от их отца. Про Кинварха Хоэль поведал, что мать навязала Хромого Уэну в поход из жалости к своему супругу. Ведь Кинварх был только его бестолковым сыном, до сих пор болтавшимся без определённого занятия, а ей приходился всего лишь пасынком, до которого мачехе не было дела. Род матери Кинварха был вырезан из кровной мести, и парень избежал этой участи по счастливой случайности, так что матери Уэна пришлось забрать его в свой клан в возрасте лет десяти, чтобы спасти мальчику жизнь.

Про Ингерн Хоэль рассказывал, что она принадлежала к знатному роду короля Прасутага, приходясь ему то ли племянницей, то ли свояченицей, и в своё время вместе с Дионатом тоже была отдана на воспитание матери Хоэля и Уэна, смолоду дружившей с супругой короля икенов. Брачный союз Уэна с Ингерн вышел скоропостижным, так как по молодости лет его привлекла девушка, которая подолгу находилась рядом, и «весна», вспыхнувшая между ними, была следствием пробуждения юношеских тел, не более того. Этим и объяснялась их женитьба. Но в итоге к супруге Уэн относился, скорее, как к сестре, и когда Ингерн после смерти их общих детей, не проживших и года, сказала, что выбрала другого, галл не стал ни на чём настаивать. С Дионатом же всё было иначе. Они с самой юности слишком много времени проводили бок о бок в походах, но, в отличие от братьев, к которым Уэн желания не испытывал, Дионат мог ответить на его пылкость, и их союз оказался крепче смерти. С точки зрения Хоэля, это было проблемой, так как теперь они тащили Сервия за собой, вместо того, чтобы прирезать его в тех кустах, где Уэн нашёл его впервые. Конечно, вслух Хоэль такого не говорил и старался, в общем-то, быть дружелюбным по отношению к пленнику.

Сервий обратил внимание, что у встречавшихся им по пути варваров такой богатой амуниции, как у Уэна и его людей, не было. Даже у дозорных, выряженных в шкуры. Многие из них носили шапки из войлока, рубахи из грубой шерстяной ткани, а железо использовали для украшений, вместо золота. Кентурион поделился своим наблюдением с Хоэлем. Брат Уэна усмехнулся и заявил, что все воины в отряде, в основном, относятся к знатным восточным родам и могут себе позволить то, чего не в состоянии нищие. Надменность, проскользнувшая в голосе галла, не осталась незамеченной. Похоже, местную братию Хоэль презирал, отзываясь о ней пренебрежительно, а своё племя превозносил.

На третью ночь после окончания плавания, когда они встали лагерем в предгорье, галл, звавшийся Кинвархом Хромым, подобрался поближе к Сервию и сказал ему на латыни «привет», лучезарно улыбаясь и заглядывая в глаза, будто ожидая от него какой-то поистине феерической реакции на свои слова и на то, что он сподобился, наконец, обратиться к пленнику напрямую. «Решимость» парня Сервий оценил, усмехнувшись. Не просто так же на марше любопытный галл всегда ехал неподалёку и постоянно таращился на него. Кентурион медленно кивнул на латинское приветствие, и этого оказалось достаточно, чтобы галл с энтузиазмом уселся рядом и принялся болтать без умолку, мешая латынь и своё наречие. Так началась их странная дружба, которая заключалась в том, что Кинварх сыпал всякими небылицами, будто его кто просил, рассказывал истории про героев и духов и обязательно спорил с Сервием по любому поводу, стоило тому открыть рот и произнести хотя бы многозначительное «м-м-м, неужели?» Споры эти носили абсолютно бестолковый характер. Например, Кинварх мог увидеть тетерева и похвастаться, что он хоть и хромой, собьёт его камнем из пращи в два счёта. Сервий мычал своё «неужели», и парень распалялся до невозможности, заявляя, что у славного римского воина ни черта не получится, так что не стоит тому и пробовать, и вообще, будет он, Кинварх Хромой, звать его «Римлянин Косой», что звучит на их языке так-то и так-то, что, впрочем, очень и очень смешно.

Под напором неиссякаемой энергии Кинварха кентурион выучил немало слов и мог теперь кое-как отвечать на общие вопросы, реагировать на обращения репликами «да» и «нет» и даже произносить простейшие фразы. Естественно, брань было самое первое, чему Сервий обучился. Навязчивый юный галл безудержно смеялся над его произношением, запрокидывая голову и демонстрируя римлянину ряд жёлтых зубов, но ещё больше «просветителя» развеселили круглые глаза и рык Уэна, когда после недельного обучения премудростям языка Сервий на чистейшем языке предков послал предводителя отряда на вершину бычьего пениса. «Учитель» римлянина недолго отпирался и признался, что подобная просветительская работа — его рук дело. А больше было и некому. Уэн прекрасно понимал, откуда взялись языковые познания, глядя, как братец вертится вокруг его пленника. Хоэль был слишком серьезён для таких проделок и вряд ли стал бы учить Сервия ругательствам, а остальные к римлянину и близко не приближались. В результате Кинварху тогда изрядно попало. Сразу после признания он без промедления схлопотал от Уэна отменную зуботычину.

Но обо всём по порядку…

На вопрос Сервия о том, почему Кинварх не найдёт себе более интересную компанию, чем его мрачная персона, галл отвечал, что он ему нравится, и раз старшие братья — Уэн и Хоэль — не боятся «вернувшегося из оборотного мира», то чем он хуже? На подобные заявления Сервий лишь приподнимал бровь, не придавая им большого значения. Пару раз, когда парень помогал кашевару и ходил за водой, он звал с собой кентуриона, мол, поможешь наполнить котёл, нечего без дела сидеть. И Сервий молча подчинялся этому простоватому дурачку, не питая иллюзий относительно своего положения в отряде. По всему выходило, что Сервий — раб. По сути, им мог помыкать каждый, если бы не суеверный страх перед «мёртвым Дионатом», и только Кинварх решался на активные действия и на использование его «в хозяйстве», но при этом римлянин всегда ловил на себе мрачный взгляд Уэна, который сулил ему невыносимые муки, если он только посмеет что-нибудь выкинуть. В остальном на его частое общение с Кинвархом Уэн никак не реагировал, чем изрядно удивлял кентуриона. И, похоже, причиной его угрожающих взглядов было лишь беспокойство за младшего брата, который бездумно лез к Сервию, как лез бы к любому другому в отряде, заинтересуй он его, не понимая, что чужак опасен. Если говорить начистоту, Уэна можно было понять. Не один раз за эти дни в голове римлянина мелькала мысль избавиться от Кинварха, когда тот ставил котёл и приседал у быстрины спиной к нему, держась за скользкий камень рукой, чтобы черпать плошкой воду из реки. Удара камнем по затылку вполне бы хватило, но то ли Сервий окончательно размяк, то ли не представлял, что ему после убийства делать, и от затеи этой быстро отказался. Он молча помогал хромоногому детине таскать котёл к костру, собирать хворост, чистить лошадей и заниматься прочими хлопотами, которые ложились на плечи парня по той простой причине, что он был молод и из-за происхождения его статус пока был настолько ниже, чем у других галлов, что ему приходилось ходить на подхвате у кашевара.

На латыни Кинварх говорил так же, как и Хоэль — с дичайшим акцентом, о чём и заявил ему Сервий, мол, его латынь похожа больше на плевки и звериное рычание, нежели на великий язык Рима. Хромой, страшный любитель поспорить, поставил свой поясной нож на то, что вперёд него научится выговаривать правильно римские ругательства. Соответственно, римлянин должен был выучиться произносить несколько галльских.

Позже кентурион с удивлением узнал, что розовощёкому весельчаку с рыжеватой бородкой и плутоватым взглядом нет и семнадцати, хотя был он не по-юношески широкоплечим. Разве что густоту усов имел весьма скудную, в отличие от более зрелых товарищей. Ещё немного, и по годам Кинварх сгодился бы Сервию в сыновья. Парнем он был до глупости бесстрашным, и это порой выходило всем боком. Сам он рассказывал, что как-то лет в тринадцать на спор приволок из лесу медвежонка. Уж откуда он его взял, одному ему и было известно, но пришедшая следом медведица устроила настоящий погром. Когда сбежались старшие, зверь успел ранить нескольких приятелей Кинварха и изрядно потрепать самого безумца. Медведица отстала от него только потому, что, получив несколько глубоких ран от копий, бросилась со своим мохнатым отпрыском наутёк, вовремя сообразив, что с подошедшей подмогой ей не управиться. С тех пор самый младший брат Уэна, взятый на воспитание мачехой, не мог сам сгибать и разгибать стопу из-за порванных зверем сухожилий и при ходьбе прихрамывал, за что и получил своё прозвище. Впрочем, это ничуть не мешало ему ввязываться в драку при каждом удобном случае, спорить из-за всяких глупостей и откалывать номера похлеще истории с медведем. Терпели мальчишку только из-за того, что он обладал редким талантом — умел помочь в родах кобылицам и овцам, выхаживал больных лошадей и понимал, когда у тех испорчены копыта и что нужно делать, чтобы их очистить. У Кинварха животные никогда на марше не хромали, в отличие от него самого.

А что касается обучения бранным словам римлянина, то оно увенчалось таким успехом, что после Кинварх ходил, гордо демонстрируя всем фонарь под глазом, которым в воспитательных целях наградил его старший брат. Правда, без боя Хромой не сдался, и Уэну какое-то время было больно жевать. Своим ножиком для мяса предводитель отреза́л кусочки величиной с пшеничное зерно, чтобы лишний раз не тревожить ушибленную челюсть, к вящему удовольствию кентуриона, наблюдавшего его мучения со скрытым наслаждением. Хоть Кинварх и был лет на семь моложе Уэна, удар держать умел и отвечать тоже. Честно говоря, став невольным свидетелем их потасовки, Сервий никак не мог поверить, что это происходит всего из-за одной сказанной им без акцента фразы о бычьем пенисе. Логичнее было бы Уэну побить самого Сервия, чем кидаться на бестолкового родственника. Это потом парень пояснил, что Уэн дал матери обещание забрать сводного брата с собой, чтобы отец успокоился, и приглядывать за ним, хотя Уэн легко мог бы перепоручить его Сколвану Хмурому, ещё одному члену их многочисленной семьи. И сейчас Уэн «воспитывает» Кинварха, скорее, по привычке, ведь он уже давно не ребёнок, а воин.

Сколван Хмурый, тридцати лет от роду, был первенцем их общего отца от первой супруги. Та женщина была из соседнего клана, но Кинварх не изъявлял никакого желания ходить под предводительством Хмурого и божился, что будет тише воды, ниже травы, лишь бы Уэн взял его к себе. К тому же, как видно из прозвища Сколвана, характером он обладал весьма суровым, и у него в подчинении Кинварх ходил бы битым гораздо чаще, чем здесь. Кажется, у Сколвана тоже было полно братьев, и кто из них был сыном именно их общего отца, сказать было трудно, но римлянин усвоил одно: в какого галла на востоке этой земли ни ткни, он обязательно придётся каким-нибудь братом-сватом-родственником Уэна и компании, а безумие, судя по всему, их общая черта.

Сервия поразила беспечность, с которой говорил о подобном молодой галл. По словам Кинварха, родство у них признавалось по матери, ведь женщина наверняка может сказать, кого и когда она рожала, а кого нет, а вот мужчина вряд ли с точностью знает, когда, где и кого зачал, поэтому не исключено, что у них где-то бегает ещё с десятка два братьев, о которых Уэн и Кинварх ничего не знают, потому что папашка был пьян и не запомнил момента зачатия. На этом месте рассказа Кинварх начинал покатываться со смеху, видя вытянувшееся лицо кентуриона, произносившего лишь одно слово: варвары! Возможно, Кинварх слегка преувеличивал, но ему очень нравилось наблюдать гневное возмущение на лице римлянина, и галл не мог удержаться от скабрёзных подробностей.

От него Сервий узнал, что у любой галльской женщины могло быть в течение жизни несколько мужей, и у мужчины — несколько жён, но все дети оставались в роду матери. Через женщин наследовали землю и власть, так как диким галлам было проще определить, кто их мать, чем разбираться в том, кто настоящий отец. К ужасу Сервия, галлы совсем не задумывались о моральной стороне вопроса. Они запросто отдавали своих детей на воспитание друзьям, подругам или «хорошим людям», раз в год интересуясь, как там дела у их кровинушек, и не спешили забирать отпрысков к себе.

Женщины были такими же дикими, как и мужчины, и о благочестии имели весьма смутные представления, как и о том, что война — не женское дело. Часто их можно было встретить на поле брани, бьющимися плечом к плечу со своими назваными мужьями. Сперва кентурион не верил рассказам, что среди варваров бывали королевы, сражавшиеся с наследниками-мужчинами за власть и выходившие победительницами. Сама мысль о том, что женщина может наследовать власть подобно мужу, для Уэна была безумной, как и понимание того, что соединившиеся через связь мужчины и женщины дети двух родов поддерживали мирные отношения между собой или в открытую резали друг другу глотки под настроение, в зависимости от того, с какой ноги встали с утра. Сервий был человек военный, и в его мире всё было просто. Сложнее жили патриции и экви́ты.

Понятие незаконнорожденности было настолько размыто, что имело значение только при официальной передаче королевской власти. Опять же, разные племена, населявшие эти территории, решали это каждое по-своему, но для Рима все они были варварами, не более того, и разбираться в хитросплетениях взаимоотношений дикарей никто не собирался. Интерес представляли лишь территории, на которых варвары эти обитали, и золото, таящееся в недрах. Но об этом Сервий никогда с Кинвархом не говорил, да тот бы его и не понял. Кентурион привык молча слушать молодого галла, помогать в ежедневных хлопотах по обустройству лагеря и иногда скупо отвечать на вопросы, когда отвертеться становилось невозможно.

Естественно, этот беспечный галл его развлекал гораздо больше, чем мрачный и вечно сердитый неизвестно на что Уэн, вторую неделю кряду с ним не разговаривавший. В конце концов, Сервий не давал ни единого повода для подобного настроения Уэна и вёл себя идеально: послушно спал у огня, завернувшись в плащ, не пытаясь повеситься, сбежать или проломить голову болтливому надоеде — младшенькому, и в целом никому не доставлял проблем. Пока однажды кое-что не произошло…

Как-то под вечер, после изнурительного перехода, галлы, выпив сверх меры, принялись играть в свои костяные фишки. Порядком поддавший Кинварх к игре интереса, в отличие от старших, не проявлял, зато с удвоенным энтузиазмом принялся донимать Сервия, периодически подсовывая ему полные фляги крепкого вина и заговаривая зубы. Галл при этом глуповато посмеивался и поглядывал на кентуриона из-под полуприкрытых век красными глазами — пытаясь напоить Сервия, он и сам порядком захмелел. В какой-то момент Кинварх вспомнил, что он задолжал римлянину выигрыш — свой маленький поясной нож для мяса, который на трезвую голову отдавать не спешил. Теперь он сидел и дёргал за узлы, пытаясь ослабить веревку, на которой тот висел, но спьяну никак не мог вынуть нож из петли и в итоге куда-то его уронил. Поскольку Сервий уже полулежал от выпитого, запрокинув голову и рассматривая ночное небо, Кинварх перекинул через его бёдра ногу и уселся верхом, заявив, что Сервий должен помочь ему вытащить нож. Тот как дурак, с трудом фокусируя взгляд, сосредоточенно засопел и попытался справиться с поставленной задачей, обшаривая талию Хромого на предмет «маленького ножа», но минуты утекали, Кинварх заливисто хохотал, а трофей так и не находился.

— Ни черта у тебя тут нет! Он точно был? — пьяно пробормотал Сервий, откидываясь обратно. Звёзды перед глазами плясали, как и огонь за спиной Кинварха.

— Уверен, что нет? Ты хорошо искал? — почему-то прошептал галл, призывно улыбаясь. — Какой же ты глупый…

В следующее мгновение парень наклонился и впился губами в шею Сервия, одновременно запихивая руку ему в штаны. В нескольких шагах от них собравшиеся у костра играли в фишки, кто-то жевал свежевыпеченный на сковородах хлеб, кто-то смеялся, фыркали лошади, а Сервий остолбенел от чужой рукой на члене, притиснутый к груди младшим братом Уэна. Кажется, он протрезвел в ту же самую секунду, как Кинварх принялся мять его естество в ладони. Извивавшийся на нём при этом в самой недвусмысленной позе Хромой что-то горячо шептал, перемежая неясные галльские слова с поцелуями, настолько откровенно предлагая себя, что понять его как-то иначе было невозможно. Он тёрся о Сервия, как развязная девка, и явно готов был насадиться на него сам, лишь бы только Сервий ответил на его «ухаживания».

Опомнившись, римлянин жёстко отпихнул его в сторону, и галл упал назад, удивлённо хлопая растерянными голубыми глазами. Если прежде их никто не замечал, точнее, не обращал никакого внимания на поведение Кинварха, то после такого поступка римлянина вокруг образовалась тишина. Галлы напряженно застыли, нахмурившись, глядя на него, как на богохульника, но страшнее прочих на них смотрел Уэн, сжимавший в кулаке костяные фишки. Кинварх медленно поднялся на ноги и оправил одежду, парой движений отряхнув штаны.

— Пёсий сын! — процедил Хромой.

Он, наверное, кинулся бы на Сервия с кулаками, если бы не подскочивший к нему Хоэль, обхвативший парня обеими руками, когда тот уже намеревался сделать непоправимую глупость, шагнув в сторону кентуриона.

— Уймись, брат! — сдержанно посоветовал Хоэль, крепче сжимая руки. Кинварх дернулся, витиевато выругался, пытаясь скинуть намертво вцепившегося в него Хоэля, но в конце концов перестал рваться. Он выглядел слишком удручённым.

— Всё! Всё! — рыкнул он, дёргая плечом. — Я спокоен. Отпусти.

Хоэль недоверчиво разжал руки, готовый в любой момент навалиться на брата снова, чтобы тот не вздумал лезть к Сервию. Кинварх испепелил кентуриона взглядом, сплюнул под ноги и резко шагнул в сторону, яростно пнув флягу, из которой поил римлянина вином. Он выглядел так, будто ему, как минимум, отказала жена! Хоэль поспешил следом за неудачливым ухажёром римлянина, и Сервий готов был поклясться, что в глазах у бесстрашного Кинварха Хромого от обиды стояли слёзы!

Уэн тяжело поднялся со своего места и приблизился к римлянину, загораживая своей могучей спиной свет от огня.

— Идём, — коротко бросил он. Голос его был ровным и, казалось, почти ничего не выражал. — Не следует тут больше сидеть.

— Он умом тронулся?! — возмущённо воскликнул Сервий, указав в направлении, куда ушли Хоэль с братом, но тут рука Уэна сгребла его за шиворот и вздёрнула на ноги.

— Я сказал — идём! — почти с ненавистью процедил Уэн, и Сервий почувствовал, как ярость подкатывает к голове, усугублённая хмелем. От крепко державших его за шиворот рук горячие волны шли по всему телу, настолько кентуриону претило всё, что происходит. Может, он сейчас и пленник, может, и раб, никто, дорожная пыль, но унижать себя не позволит.

— Не путай меня со шлюхой, — сузив глаза, прошипел Сервий так, что его услышал только Уэн. — Я ещё не настолько безнадёжен, чтобы раздвигать ноги перед ублюдком твоего папаши. Лучше убей меня, галл, пока есть такая возможность, иначе за себя не ручаюсь.

— Ты забываешься, римлянин! — рявкнул в ответ Уэн и поволок его от общего костра. По крайней мере, в этом были и свои плюсы. Сервий краем сознания отметил, что сегодня они с Уэном сказали друг другу больше слов, чем за всю предыдущую неделю.

— И что теперь? — развёл руки римлянин, усаживаясь удобнее на шкурах посреди шалаша Уэна, где в глиняной плошке с маслом чадил фитиль, лишь отчасти рассеивая ночной мрак. Вообще-то, судя по выражению лица Уэна и по галльским оскорблениям, которыми щедро осыпал его кентурион, когда галл уводил его от костра, сейчас он должен был лежать мёртвым или, как минимум, смертельно избитым, но Уэн отчего-то проявлял по отношению к нему поистине титаническое терпение.

— Наигрался? — Вопрос застал Сервия врасплох. Он перестал понимать, что происходит, о чём тут же и сообщил пышущему злостью галлу. — Ты унизил Кинварха, а он, между прочим, по неопытности влюбился в тебя, мой глупый младший брат!

— Что?! — опешил кентурион, не веря своим ушам. Когда он увидел бешеный взгляд Уэна, то подумал, что тот не желает ни с кем делиться своей собственностью, но правда превзошла все самые смелые ожидания — галл считал, что Сервий виноват в том, что не ответил Кинварху взаимностью! Тот настолько любил своего младшенького, что готов был поделиться с ним даже тенью Дионата!

— Аха-ха-ха! Что?! Ты серьёзно?! — ошарашенно выдал римлянин. — Да вы все тут спятили!

Ощутимый удар под дых заставил не ожидавшего такой подлости кентуриона закашляться, резко оборвав неуместный смех.

— Не стоило его так унижать! — назидательно сообщил кашляющему Сервию Уэн. — Впредь не будь таким заносчивым, римлянин.

Так кентурион узнал, что было жутко невежливо отказываться, когда пылкий юноша, демонстрируя свою крайнюю симпатию, предлагает себя славному воину, и что не будучи ни с кем связанным отношениями, Сервий поступил крайне оскорбительно, отвергнув его пылкое сердце. Для римлянина это было самым настоящим сюрпризом.

Прокашлявшись, Сервий зло прохрипел:

— Унизительно пытаться самому запрыгнуть на чужой член, так что я ему оказал услугу тем, что не стал трахать, как суку, посреди поляны.

За что, естественно, получил ещё раз. Затем Уэн велел ему спать тут и не высовываться, после чего, отдёрнув полог, вышел, очевидно, чтобы найти Кинварха и поговорить с ним.

После той ночи Хромой тесно общаться с Сервием желанием не горел и даже не смотрел в его сторону, считая пленника пустым местом. Гордости в парне было столько, что Сервий не понимал, как тот до сих пор не лопнул. По расчёту юного галла, подобное поведение должно было ранить чужака, но кентурион лишь вздохнул с облегчением, так как одного «воздыхателя» в лице Уэна ему и без того хватило за глаза. Очень скоро «весна» Кинварха разгорелась с новой силой и перекинулась на одного из воинов, который с большей охотой, чем Сервий, отвечал на его ухаживания. Эти двое порой без зазрения совести сношались у всех на глазах прямо у огня, и при этом Кинварх непременно смотрел на кентуриона, мол, гляди, какой я пылкий любовник и как ты сглупил, упустив свой шанс. Поэтому всё чаще по вечерам кентурион отсиживался в шатре у Уэна, так как не мог спокойно смотреть на этот безвкусный фарс, да и вообще его благочестивый взор страдал от таких зрелищ.

Пешее путешествие их отряда завершилось внезапно. Спустя две недели, вечером, они достигли берега моря и остановились на самом краю скального обрыва. Отсюда открывался прекрасный вид на лунную дорожку, уходящую по чёрной воде к горизонту, где узкой полосой лежал остров Англси, куда они держали путь. В эту ночь галлы устроили себе настоящий праздник, разведя огонь до небес. На памяти Сервия такое случалось пару раз, и все в полнолуние. Кто-то достал из-за пазухи свирель, кто-то бережно вынул из шкуры, перетянутой шнурком, подобие кифары, а кто-то запел разудалую песнь, от чьего звучания ноги сами пускались в пляс. Напившись вина, галлы скидывали плащи и хитоны, оставаясь в штанах и в тускло поблёскивающих торквесах поверх обнажённых тел, смеялись, плясали и прыгали через огонь, точно их безумию вторил сам Фавн. Молодые, крепкие, пышущие здоровьем, варвары устраивали дикие пляски в багровых отсветах первозданного огня, и тогда кентурион застывал, точно в ступоре, не в силах оторвать от них взгляд. Порывы ледяного солёного ветра наполняли лёгкие запахом моря, исполинского размера пламя трещало на поленьях, чужая речь лилась со всех сторон, и некоторые слова больше не резали слух, а складывались в целые предложения, в ни на что не похожую поэзию, которой были наполнены чужие песни, и впервые за много лет Сервий забыл о том, кто он и где он, заворожённо наблюдая буйство жизни, бьющей ключом в этих людях.

* * *

Запах дыма забивался в ноздри, вызывая кашель и заставляя слезиться глаза, до того он был навязчивым. Со всех сторон подступал огонь, как тогда, когда он очнулся в валетудинарии, только на этот раз дела обстояли гораздо хуже. Это не римский лагерь! Сервий попробовал подняться, но понял, что не может шевельнуть даже пальцем. К его удивлению, за клубами чёрного дыма, насколько хватало глаз, простиралось холодное хмурое небо. Он никак не ожидал увидеть такой картины и не мог понять, где находится и что происходит. Кажется, последний раз он был на скале над морем вместе с людьми Уэна, которые что-то праздновали.

«Это меч из небесного железа. Для тебя, держи. Дай ему хорошее имя», — всплыл в памяти знакомый голос, только Сервий никак не мог понять, кому он принадлежит, да и слова были странные, словно бы и не латынь. Он понимал язык галлов. Да. Это точно не латынь! Нужно было спасаться, спасаться из огня, потому что вскоре огонь поглотит его, но тело не слушалось, зато чувствовало опаляющий жар и удушающий дым. Запах палёного и характерный треск возвестили о том, что занялись пламенем волосы, затем одежда, и нестерпимая боль охватила всё его существо. И он закричал. Закричал что есть мочи, чувствуя, как пузырится и лопается кожа, принося жестокие муки.

— Очнись, очнись! Имел я твою мать раком! Очнись, чтоб тебя! Эй!

Ощутимый удар откинул его голову на сторону. Надсадно кашляя, будто угорел, Сервий скрёб руками по оголённой груди, расцарапывая её в кровь, и никак не мог понять, что́ с его глазами. Он ничего не видел. Ни неба, ни пламени. Вокруг царила кромешная тьма. Сильная рука схватила его и посадила вертикально, опирая спиной о чужую горячую грудь. В губы ткнулось горлышко фляги.

— Пей! Пей давай! — приказал знакомый голос.

Конечно. Конечно, знакомый! Это Уэн! Слава богам… Кто же ещё. Это всего лишь Уэн: его нынешний хозяин и распорядитель, надоедливый галл и проклятый извращенец, но сейчас он рад был ему, как матери родной. Зрение постепенно приходило в норму. Наступило раннее утро, и в шатре, в котором они спали, было сумрачно. Сердце бешено стучало. Отголоски фантомных болей всё ещё ощущались по всему телу, но постепенно стихали. Во сне боль была настолько яркой, настолько реальной, что кентурион до сих пор никак не мог прийти в себя. Кислое вино полилось в горло, приводя мысли в порядок, за спиной опора из галла ощущалась так правильно, что Сервий почти чувствовал к нему благодарность за то, что тот выдернул его из морока.

— Всего лишь кошмар, — прохрипел римлянин, когда прекратил жадно глотать терпкий напиток. — Мне приснился кошмар, галл. Можешь уже убрать руки.

Сервия мутило, голова шла кругом. Он дёрнул плечами, но хватка галла не ослабла.

— Я звал тебя, а ты не реагировал, — пропустив мимо ушей пожелание Сервия высвободиться, неожиданно тёплым голосом продолжил Уэн. Он бесцеремонно прижимал к себе пленника, втягивая носом запах тёмных волос на затылке, точно какое-то животное. — Ты так орал. Так орал, будто помираешь! А затем моё имя выкрикнул, звал меня на помощь.

— А я и помирал. Горел! Но что-то не помню, чтобы звал тебя. Эй! Это сейчас обязательно? — Пленник раздражённо повел плечами, пытаясь отстраниться, но Уэн упрямо притянул его обратно, чем-то довольный до безобразия.

— Обязательно. Утро же. Чувствуешь?

Конечно, Сервий чувствовал! Галльский стояк упирался ему аккурат в основание спины. Неспроста Уэн так старательно вжимал его в себя, и воодушевил его бред, который нёс во сне Сервий, но кентурион был уверен, что ни о какой помощи галла не просил и уж точно Уэн был последним человеком, которого он жаждал видеть в своих снах, пусть даже кошмарных.

— Мы прогоним тени прошлого из твоей головы, римлянин. Это всё от излишнего напряжения в чреслах, — прошептал галл, прижимаясь губами к его затылку. Грубоватая рука в мозолях, царапая кожу, нырнула под задравшуюся тунику. Сервия его бесцеремонность взбесила. Он резко наугад ткнул локтем назад, и хватка ослабла. Послышалась отборная брань на варварском наречии, а затем Уэн с рыком опрокинул его на спину, наваливаясь сверху.

— Сдурел, римлянин? Или спутал меня с Кинвархом? — В гневе Уэн сгрёб его отросшие волосы в кулак и сильно потянул, прижимая к земле. — Ты же знаешь! Я могу по-хорошему, а могу и по-плохому. Мне без разницы, как взять своё.

— Я же не девица, Уэн! — после затянувшейся паузы прошептал Сервий. — Чего ты добиваешься? Ты день за днём унижал меня, когда держал связанным, как скотину, и распоясанным, точно безродного пса. Ты брал меня, как женщину, и отказал в достойной смерти. Я втоптан в грязь по самые уши! Но тебе всё мало. А твой брат говорит, что это особое твоё отношение ко мне, потому что я похож на ту потаскуху… ну на того, кого ты трахал до меня… Дионат, кажется? Как у вас было? Ты привык драть его грязный зад, или он тебя крыл точно бык?

Он редко называл галла по имени, и вот сейчас был один из таких случаев. И ничего хорошего из этого не вышло. Когда тяжёлый кулак ткнул его в челюсть, впечатывая затылком в шкуры, Сервий почти смеялся, насколько можно было назвать смехом хриплые звуки, доносившиеся из его разбитого рта. Галл вспыхнул, как сухая солома, за секунду впав в бешенство от его слов, но уже на третьем тычке в челюсть и Сервий был зол, точно демон. Когда слабые стенки шатра, сделанного из веток, разлетелись со страшным хрустом, даже те, кто спал вокруг костра вповалку, нахлебавшись вина, повскакивали с удивлёнными возгласами. Не все сразу разобрали, что преграда из шкур и переплетённых ветвей временного жилища была снесена спиной Уэна — их предводителя.

Когда после оскорбления памяти Дионата галл обрушил на римлянина град ударов, тот умудрился извернуться, упереться в нападавшего ногами и отшвырнуть от себя, ломая жилище, после чего немедленно бросился следом и налетел на Уэна, как чёрный вихрь. Всё же Сервий не просто так стал кентурионом, и все те разы, что Уэну удавалось с ним справиться, он был либо полумёртвый, либо в печали, а сейчас преисполнился решимости открутить проклятому галлу башку, чего бы ему это ни стоило. В пылу драки они задели кого-то из спящих после вчерашнего праздника, прокатились через едва тлеющий костёр, подпалив рубахи и подняв сноп искр, и в итоге своротили котёл с общей едой. Парень, отвечавший за кухню, громко причитал и ругался, как и большинство из тех, кто пострадал, задетый клубком из двух разъярённых мужчин, катавшихся по лужайке, и пытался спасти хоть что-то. Некоторые воины, не разобравшись, начали хвататься за оружие. Кто-то из галлов стоял и ржал, точно конь, над пареньком-кашеваром, ещё почти безусым, пока тот, злой и красный, оттаскивал ополовиненный котёл в сторону. Очевидно, «повар» не разделял его весёлого настроения и в какой-то момент бросил свое занятие и зарядил весельчаку прямо промеж глаз. Тот не ожидал такой прыти от юнца и упал, оступившись. Кашевар, засучив рукава, прыгнул следом с кулаками объяснять, что глумиться над чужим горем негоже.

К тому моменту, когда на шум у костра прибежал Хоэль, дралось по меньшей мере человек двадцать, и особо рьяно мутузили друг друга его брат с нерадивым пленником.

— Идиоты! В двух шагах от святой земли, — покачал головой Хоэль, убрал меч в ножны, присел рядом с брошенным котлом, зачерпнул рукой разваренных зёрен и принялся их жевать, с интересом наблюдая за схваткой. Что ж, по крайней мере, Хоэлю завтрак достался. Свою порцию хлеба и зрелищ, как говорили римляне, брат Уэна получал прямо сейчас. Что же до остальных, то утреннюю трапезу им заменила хорошая драка, что, впрочем, тоже было неплохо.

Стоило Сервию вырваться и встать на ноги, как он принимался пинать Уэна, точно шелудивого пса, время от времени добавляя кулаками, пока тот не ловил его за ступню и не ронял обратно на землю, усаживаясь верхом. Сцепившиеся, точно бешеные, они никого кругом не замечали и самозабвенно предавались избиению друг друга.

— Ну, это уже любовь, — недовольно пробормотал себе под нос Хоэль, подперев подбородок рукой и ковыряясь ногтем в зубах. Там застряла шелуха от плохо очищенного зерна. Среди всеобщей потасовки его больше всего занимали Уэн с Сервием.

Солнце тронуло макушки деревьев. Дерущиеся галлы всё реже махали руками и ногами, а дыхание их становилось всё тяжелее. Многие с разбитыми носами и лицами потихоньку начали расползаться в стороны, кто-то остался валяться, получив особенно сильный удар, и только Сервий и Уэн, с мутными глазами застыв на коленях друг напротив друга, не в состоянии подняться на ноги, тыкали кулаками в лица. Неторопливо и торжественно! Смотрелось это забавно. Сначала Сервий, зажав ворот противника в одной руке, другой плавно размахивался, залеплял галлу в челюсть и, не встречая сопротивления, по инерции плавно заваливался вперёд. Потом Уэн, с некоторым опозданием, упирался ему ладонью в грудь, с усилием отодвигая от себя и так же не спеша замахивался и прописывал зуботычину в ответ. Они уже были не в состоянии ставить блоки или хотя бы уклоняться и, глядя друг на друга мутными глазами, тупо и медленно били друг друга из последних сил.

Перестав задумчиво ковыряться в зубах, Хоэль обтёр ладонь о штанину и встал:

— Ну всё. Хватит, пожалуй.

Галл подошёл к единственным оставшимся на поляне драчунам и пнул сапогом в грудь римлянина, который тотчас завалился назад и закашлялся, хватая ртом воздух, а затем так же бесцеремонно пихнул ногой Уэна, которому тоже много не надо было, чтобы дойти до кондиции.

— Лодки скоро прибудут, а вы ерундой маетесь, — назидательно заметил Хоэль. — Уверен, жрецы не спросят, отчего у всех послов Прасутага разбиты рожи, но если вы друг другу отобьёте последние мозги, то передавать священную чашу Крадаугу придется мне, а я, будьте уверены, точно не стану спрашивать, что надо делать с тенью Дионата на этом опухшем римском лице. — Хоэль ткнул пальцем в сторону валявшегося на спине кентуриона, который до сих пор не мог отдышаться. — Моё мнение ты знаешь, Уэн. Мне проще его прирезать, но раз уж мы здесь…

Галл с трудом сел, кивнул головой и прохрипел:

— Дай мне пару минут, и я буду в полном порядке. Сейчас… Фу… Погоди.

Хоэль хохотнул, пробормотав себе под нос «как же», и закинул руку Уэна себе на плечо, помогая встать. Плоскодонные дубовые моноксилы⁴ в скором времени действительно причалили к берегу, но прошло ещё добрых полчаса, пока по извилистой каменистой тропе отряд Уэна перенёс дары для друидов и спустился к воде, оставив лошадей наверху на попечении нескольких галлов. «Делегация», направленная на священную землю Прасутагом, теперь состояла всего из десятка человек, среди которых по нелепой случайности оказался и Сервий. Молчаливые кормчие, правившие лодками, были вооружены и закрывали лица нависавшими на лоб полосами из тонко выделанной кожи, пришитой к причудливым шапкам, больше похожим на головы убитых животных, а подбородки и щёки их украшали магические знаки, подобные тем, что рисовали местные воины.

Римлянин сидел на корме одной из лодок, связанными руками прижимая ко лбу смоченную в ледяной солёной воде тряпицу, и подбитым глазом рассматривал причудливого провожатого. Он никогда не видел варварских жрецов, но слыхал, будто те регулярно приносят в жертву людей, и, глядя на кормчего в шкурах, готов был в это поверить. Также его смущали чьи-то недавно отрезанные пальцы, висевшие у дикаря на шее на кожаном шнурке. Если честно, римлянину категорически не нравилась идея Уэна назвать его, кентуриона, мёртвым Дионатом и «показать» друидам. Мужики они были странные — эти жрецы, ещё чего доброго задумают и ему заодно что-нибудь отрезать в сакральных целях, и будет потом Уэн с этим чем-то гордо выхаживать по округе, нацепив на шею, точно золотой торк. Конечно, подобные мысли были абсурдны, но Сервий никак не мог избавиться от дурных предчувствий.

Самому кентуриону о гениальной идее притащить его к жрецам Уэн ничего не сказал, но Кинварх язык за зубами держать не умел и всё выболтал. Это случилось, когда Хромой с Сервием ещё приятельствовал, то есть до их эпического «разрыва отношений» на прошлой неделе. Тогда римлянин не придал особого значения болтовне молодого галла и осознал всю двусмысленность своего положения только теперь, связанный, с мокрой тряпкой у виска, разглядывая помощников варварских колдунов. Колдунов, между прочим, обитавших на острове в большом количестве! Как он понял — эта земля была у них священна и, невзирая на распри между племенами, всех их объединяла вера в магические способности жрецов, к которым часто обращались за советом и для связи с богами. А всем известно, что, обращаясь к богам, за их ответы и покровительство следует платить высокую цену, и человеческая жизнь — вполне подходящая плата. В отчётах о галльской войне говорилось, что друиды любили приносить в жертву своим богам пленников, причём некоторых из них сжигали заживо, засунув в плетёные ивовые клети, выполненные в форме гигантского человека, так что кентуриону очень хотелось спросить хотя бы у Хоэля, не собираются ли его засунуть в такую клеть?

Очень скоро лодки причалили к священному острову, и дальше ещё несколько часов пришлось передвигаться пешком в сопровождении жрецов, пока им не указали, где можно остановиться на ночь, чтобы приготовиться к церемонии передачи даров. Сервий аккуратно спросил Хоэля по поводу сжигания его заживо, на что тот рассмеялся и ответил, что его древний «военачальник»⁵, писавший о подобной ерунде, видать, что-то напутал. Некоторые жрецы в восточных землях действительно жгут огромные чучела, но там внутри никого нет и быть не может, кроме духа зимнего холода. Чучела эти плетутся из ивовых ветвей и соломы на день весеннего солнцестояния⁶. Приход весны празднуют с полудня, выпекая хлеб с изображением огненного колеса-солнца, и друиды по всей галльской земле в этот день окрашивают яйца в алый цвет кровью жертвенных животных. Делается это в честь небесного светила и возрождения жизни. Кернунн управлял великим циклом, и яйцо хорошо демонстрирует его чудодейственную силу, воскрешающую всё сущее после зимней смерти, так как из предмета неживого — яйца — появляется вполне себе живое существо, то есть птенец. Всё просто! Поэтому Сервий может быть спокоен, никто жечь его вместо зимнего злого духа не станет, тем более среди осени.

Единственное, о чём Хоэль умолчал, так это о том, что близился самый главный праздник в году, вскоре после осеннего солнцестояния, когда галлы отмечали начало Нового года… На Самонис⁷ в священных рощах друидами разводились костры до небес, на которых сжигались приносимые божествам дары. Затем следовала священная ночь, когда с существами из оборотного мира можно было общаться, точно с живыми. На три дня и три ночи открывались проходы в Тень в холмах и на море, и обитатели потустороннего мира появлялись среди людей. В такое время только безумцы выходили в море, потому что русалки и мертвецы принимались звать воинов в Страну Счастья, и их зову не могли противостоять даже друиды. Кто-то говорил, что потусторонние силы бродят в мире живых неделю кряду после Самониса и вовсе не спешат покинуть этот мир по окончании трёх ночей.

Жрецы и простые смертные задабривали духов жертвоприношениями, устраивали богатые пиры, общались с духами, очищали свою душу огнём, а юные девы гадали на суженых, и свершалось кругом великое таинство умирания, брачный союз между богами, договорившимися о вечности…

Словом, незачем было нервировать чужака рассказами обо всех этих сложностях, раз он чужак. Ну а ежели римлянин всё-таки был вернувшимся из оборотного мира Дионатом или злым духом, то в этот священный праздник он наконец вспомнит о том, что умер, и после положенного срока с первыми лучами солнца рассыплется прахом. Тогда-то всё и вернётся на круги своя. Так рассудил Хоэль.

___________________________
Сноски и примечания автора:

1) Секвана — (лат. Sequana) в античные времена так звучало название реки Сены. Предположительно от кельтское слово Siquana происходит от праиндоевропейского sak- (священный). Также это имя богини реки, покровительствовавшей местным племенам секванов.

2) Прасутаг — тигерн кельтского племени икенов, сначала противник, а затем союзник римлян, живший в 1 в. н. э. и умерший в 60-м году. Звание «король» весьма условно, так как тигерны были скорее военными вождями, чем монархами в широком смысле. Был женат на знаменитой Боудикке, поднявшей в 61-м году восстание против Рима. Переломный момент в истории, после которого римляне больше думали о сохранности своей жизни на территории Британии, чем о новых завоеваниях, даже после жестокой расправы над восставшими.

3) Áнглси — остров в северном Уэльсе, на латыни именовался Mona, считался священным у друидов, жреческого сословия кельтов. На Англси располагались священные рощи, впоследствии уничтоженные Светонием Паулином, наместником Британии (занимал пост с 58-го по 62-й г.г.) Остров отделён от остального Уэльса мелким и узким проливом Менай. Имена Уэна и Хоэля уэльского происхождения, хотя сами они из другой части Туманного Альбиона.

4) Моноксилы — греческое название лодок-однодревок, широко использовавшихся повсеместно с древних времен. Первые лодки представляли собой челны. Они были известны уже в раннем периоде каменного века. В Шотландии вблизи Перта в районе залива Ферт-оф-Форт был обнаружен чёлн из сосны возрастом восемь тысяч лет. В 1955-м г. в Голландии рядом с Пессе нашли ещё один, произведённый приблизительно в 6000-м году до н.э. На юго-востоке от Варшавы у Деблина нашли дубовый чёлн возрастом 5-6 тысяч лет. Такие лодки выдалбливались из прямых, толстых стволов дуба, сосны или других деревьев при помощи каменных орудий. Этот способ был очень долгим. Позднее научились выжигать стволы огнём или раскалёнными камнями. Со временем совершенствовался внешний вид, завышались борта, и в долблёнках стало возможным даже выходить в море.

5) Древний «военачальник» — речь идет о Цезаре, который во время галльского похода приписывал друидам сожжение людей в особых клетях в форме гигантского человека в качестве жертвоприношения богам. Впрочем, этому не было найдено ни одного археологического подтверждения, в отличие от каннибализма, совершавшегося в сакральных целях и имевшего место среди кельтского жречества. Сведения о сожжении чучела зимы, хорошо известном у славян, приплетены автором лишь в качестве версии, которую он ни в коем случае никому не навязывает, но ему она кажется наиболее логичной, раз языческий весенний праздник со схожими чертами был распространён по всей территории Европы среди населявших её народов, то и горящее ивовое чучело, как по мне, больше схоже со славянской масленицей. Особенно если учитывать, что такому «страшному жертвоприношению» есть свидетельства ТОЛЬКО в записках у Цезаря, который, не будем забывать об этом, шёл завоевывать островную Британию и «нести свет цивилизации» диким, неотёсанным, кровожадным и всячески ужасным варварам. =)))) Ну и заодно раздобыть золотишка и рабов для Рима.

6) День Весеннего Солнцестояния — праздник весны или кельтский Бельтайн. На территории всей Европы этот языческий праздник Весеннего Солнцестояния отмечался под разными названиями, но суть его была одна и та же — возрождение жизни, пробуждение природы от смерти, то есть зимы. Солярные символы в виде круглого хлеба или блинов выпекались повсюду, воплощая в себе годичный цикл, круговорот времени (солнцеворот), вечное-катящееся огненное колесо-солнце жизни и смерти. Абсолютно языческая традиция жертвоприношения в виде окрашенного кровью яйца, символа воскрешения из мертвых, намного древнее пришедшего позднее на эти земли христианства. У славян этот праздник присутствует до сих пор в искажённом виде и широко известен под поздним названием «Масленица», хотя из-за смешения с христианскими традициями сроки его празднования церковью смещены. Для Британии, Ирландии и иже с ними — это праздник Бельтайн.

7) Самонис — Праздник осени, кельтский Новый год, также Самайн, Самхейн, Сауин, праздник окончания уборки урожая. Знаменовал собой окончание одного сельскохозяйственного года и начало следующего. Кельтский календарь делил год на две части: тёмную, начинавшуюся в конце октября — начале ноября (месяц Самониос), и светлую. Светлая часть начиналась в марте — апреле (месяц Гиамониус). Смена частей года, как и месяцев, происходила с наступлением новолуния. Также вместе с наступлением тёмной части года, в первые три ночи самониоса, кельтами праздновался Новый год. Праздник в латинской версии назывался «Три ночи самониоса». В западной культуре, несмотря на христианство, становится народным и сливается с Днём Всех Святых, преображается в дальнейшем в широко известный публике Хеллоуин, хотя истоки его лежат в Британии, Ирландии (там он праздновался неделю, вместо трёх дней) и Северной Шотландии, где его иногда называли «праздником мёртвых». Считалось, что в этот день умирали люди, нарушившие свои гейсы (обеты), а также открывались сиды в потусторонний мир на весь срок празднования, и нечисть ходила среди людей. Сиды — проходы в загробный или оборотный мир — располагались в море, океане, в тумане, в холмах и так далее, и на Самонис очень легко было наладить контакт с обитателями Иномирья.

Глава IV: Ауэн

На церемонию передачи даров Сервия, естественно, не взяли. В священную рощу с друидами отправился Уэн. Да римлянин и не особо стремился туда попасть. Остров Мона, который варвары называли Англси, всегда был рассадником антиримских настроений, всяческого вольнодумия и скверны. С друидами вечно возникали проблемы, потому что они находили способы влиять на все племена северной земли, не только на отдельных вождей, а в римской провинции не должно было существовать двоевластия. Тигерны, принявшие сторону императора, обязаны были подчиняться в итоге Риму, в противном случае — умереть. Римляне могли облагодетельствовать любой народ, даровать ему лучшую жизнь, облагородить его — если этот народ не сопротивлялся и не изъявлял ничем не объяснимого желания и дальше прозябать в дикости и варварстве. Теперь же кентурион, орудие Рима по наведению порядка и захвату новых территорий, сидел под огромным дубом, скрестив ноги, со связанными руками и внимательно следил за огромным дикарём, оставленным друидами надзирать за ним. Его охранник всё время молчал. Да если бы он что-то и произнёс, римлянин наверняка бы его не понял, потому что язык людей с острова отличался от того, на котором говорил Уэн.

Дикарь выглядел так же, как те провожатые, что прибыли за ними на лодках. С его лица осыпа́лась мелкая белая пыль, будто он вымазал лицо мелом, но тёмно-голубые узоры, нанесённые поверх, держались хорошо. Глаза были подведены чёрным, отчего белки и бледно-голубые глаза показались Сервию особенно яркими, когда охранник снял массивный головной убор в виде звериной головы и закрывавшая пол-лица завеса из кожаных полос и бусин исчезла. Так ему было удобнее следить за «гостем». На шее у дикаря, там, где заканчивалась нанесённая белым «маска», начинались причудливые татуировки, и Сервий не удивился бы, узнав, что ими покрыто всё тело.

Заметив, с какой насторожённостью следит за ним чужак, охранник криво усмехнулся, ухватился за обрубок человеческого пальца, болтавшийся на шнурке на его жилистой шее, поднёс него ко рту и… откусил. К горлу Сервия на мгновение подкатила тошнота, и он брезгливо скривился. Всё так же улыбаясь перепачканным в казавшейся чёрной крови ртом, дикарь начал медленно пережёвывать мёртвую плоть. Громко чавкая, он демонстрировал смотревшему на него исподлобья кентуриону крепкие жёлтые зубы. Резкий смачный плевок отправил обглоданную фалангу римлянину в грудь. Она отлетела в сторону и осталась валяться на влажной траве. Впервые за последний месяц Сервий почувствовал прилив ненависти, который всякий раз ощущал к врагу, выходя на поле боя. Дикарь над ним издевался. Сервий дёрнул краешком рта и отвернулся. Ни сделать, ни сказать он ничего не мог. Здесь он никто.

Прошло уже достаточно много времени с тех пор, как торжественно-хмурый Уэн и остальные галлы ушли вслед за друидами, препоручив кентуриона местным обитателям, и пора бы было им уже вернуться. Нельзя же, в самом деле, три часа передавать какую-то там чашу и меч! Пусть даже и золотую. Секундное же дело! Ну хорошо, со всеми церемониями это заняло бы не больше пяти минут, но три часа… Что они там с ними делают?!

— Ты — Тень?

Сервий встрепенулся. Он не услышал приближения заговорившего с ним человека. К своему ужасу, римлянин понял, что почему-то заснул, хотя изначально спать не хотелось совершенно. Уж точно не под присмотром варвара, жующего чужие пальцы! Появившийся рядом мужчина говорил на латыни. Он с нескрываемым любопытством внимательно смотрел на римлянина светло-серыми глазами. Сторожившего прежде помощника поблизости не было видно. Под дубом они оказались одни. Кентурион молчал, оценивая собеседника.

— Твой хозяин говорит, что ты Тень из Оборотного Мира, но забыл его язык и превратился во врага.

— Он мне не хозяин, — процедил Сервий, выпрямляясь и упираясь лопатками в массивный ствол дуба, под которым сидел, не отрывая глаз от собеседника.

Возраст говорившего определить было трудно. Он казался молодым, моложе Сервия, но седые длинные волосы и волнистая серебряная борода, доходившая до груди, сбивали с толку. На голове его подобно лавровому был водружён дубовый венок, резко контрастировавший цветом коричневых высохших листьев со светлыми волосами. Среди длинных прядей виднелось несколько тонких кос, спускавшихся по бокам, на концах они были перехвачены нитью и костяными бусинами с начертанными на них символами. Чёрные знаки напоминали буквы, но значение этих знаков Сервию было неизвестно. К тому же римлянин руку бы дал на отсечение, что кость, из которой сделаны украшения, не принадлежала зверю. На мужчине был надет длинный светлый хитон, доходивший почти до земли. В талии он был подвязан кожаным поясом, на котором крепились крошечные золотые пластины и изогнутый в форме полумесяца серп. Всё говорило о высоком статусе этого человека. Острое лезвие серпа и тонкой работы рукоять покрывали многочисленные руны. Подбитый мехом тяжёлый серый плащ из грубой шерсти крепился на плечах при помощи драгоценной фибулы в форме змеи, глотающей свой хвост. На груди поверх скромного белого одеяния лежал круглый медальон с символом солнца, сверкнувший в складках жёлтым огнём. Бедняк и простой дикарь не может себе такого позволить. Перед ним стоял жрец! Друид. Не простой, а из высшей касты… Небольшая татуировка на скулах лишь подчёркивала худобу лица и умный, спокойный взгляд.

Друид едва заметно улыбнулся и опустился на корточки. Сервий вздрогнул, когда его щеки коснулся пучок омелы, зажатый в пальцах жреца. Холодные мокрые листочки поползли по коже, мгновенно покрывшейся мурашками, очертили небритый подбородок и прошлись по второй щеке, оставляя ощутимый влажный след от лопнувших белых ягод, которыми были усыпаны ветви. Друид провёл листьями ещё раз, и Сервий втянул голову в плечи — до того было щекотно.

— Эй!.. — недовольно фыркнул римлянин, пытаясь отстраниться.

— Значит, не Тень, — мягко констатировал друид, глядя на Сервия, будто всё про него узнал, лишь раз коснувшись омелой. — Как твоё имя, римлянин?

— Что-то не помню, чтобы ты сам представлялся.

Сервий нервничал. Вообще-то, он привык к обществу галлов из отряда Уэна и сейчас, отданный во власть друидов и их помощников, чувствовал себя не в своей тарелке. В придачу тревога никак не покидала его, как и мысли о человеческих жертвоприношениях, отрубленных пальцах и горящих клетях. Это была бы какая-то совсем уж глупая смерть. Легионер должен умирать в бою, а не вот так бестолково, точно жертвенный агнец.

— Моё имя тебе ничего не скажет, — пожал плечами друид.

— А моё тебе, можно подумать, скажет? — сузил глаза Сервий. Что ж, пока что его единственное оружие — острый язык, который, скорее всего, приведёт к более быстрой смерти. Что касается Уэна…

— Как знать. Уэн Смелый говорит — тебя иначе зовут, — прервал его суетливые мысли жрец. — Хотел убедиться, что это не так.

Кентурион с трудом сообразил, что «Смелый» — прозвище галла. Римлянин никогда прежде его не слышал, да Уэн его и не упоминал.

— «Смелый», говоришь? «Безумный» — ему бы больше подошло.

— Но ты не тот, кто может наречь ему новое имя. Жалеешь об этом?

Сервий внимательно всмотрелся в лицо друида. Тот вроде и не шутил. Ни тени сарказма кентурион в нём не заметил.

— Он вбил себе в голову, что я — его мёртвый дружок, явился с того света.

— А это не так? Ты это хочешь сказать?

Сервий промолчал, и если до этого на римлянина и на камень в траве жрец смотрел одинаково равнодушно, то теперь в его светлых глазах светился интерес.

— Это же такая прекрасная возможность, — заметил он, — обрести власть над глупым Уэном и остаться в живых, даже если ты не Тень…

После недолго паузы Сервий ответил:

— Не вижу в такой жизни никакого смысла.

— А в какой видишь?

— В той, в которой у меня была честь.

Сервий облизнул пересохшие губы. Отчего-то ком подкатил к горлу. Проклятый жрец, которого он видел впервые в жизни, всего парой слов выбил его из колеи. Что-то раньше он не замечал за собой такой сентиментальности. Что изменилось теперь? Да, наверное, всё!

Жрец приподнял краешки губ в полуулыбке:

— А теперь чести нет. Верно?

— Верно, — хрипло отозвался Сервий.

— И что же с тобой делать? — задумчиво протянул друид, огладив бороду у самого подбородка.

Сервий хмыкнул и отвернулся. Он уже вернул контроль над эмоциями, выйдя из-под влияния колдовского взора. Он слыхал о таком. Друиды могли наложить заклятие одним взглядом, стоило замешкаться, но его легко можно было разрушить, если скрестить пальцы и не смотреть чародею в глаза.

— Что ж, — заключил жрец, — пока я из твоих уст не услышу, что имя тебе не Дионат и ты не Тень, буду верить Уэну Смелому и считать, что ты его возлюбленный.

— Что?! Нет! — возмущённо подскочил на месте Сервий, забыв об осторожности и повернувшись. — Он мне не возлюбленный!

Друид миролюбиво пожал плечами:

— Но другого имени я так и не услышал….

— Сервий Корнелий Арвина! — выпалил пленник и тут же прикусил губу. Он не хотел этого говорить, видят боги! Но… Но… Да что за бред?! В самом деле, можно подумать, это что-то меняет.

— Так меня зовут, если тебе это что-нибудь говорит, старик… — буркнул кентурион, чтобы сказать хоть что-то.

Друид удовлетворенно кивнул, поднимаясь в полный рост.

— Да, кое-что говорит. Ты — солдат и убийца, ненавидишь всё наше племя, не только Уэна, и сам здесь чужой. Вот только мне неясно, зачем тогда ты прибыл на священную землю, Не Тень?

Кентурион смерил жреца надменным взглядом. Это было несколько сложно сделать, учитывая, что он сидел, а друид стоял. Разве неясно этому колдуну, что галлы притащили Сервия против его воли? Уэн так развлекается! Он же — лишь раб, от которого ничего не зависит. И пусть иногда ему казалось, что с галлами его связывает нечто большее, чем путы пленника, реальность всегда оказывается иной.

— Что за обращение такое бестолковое — Не Тень?! Я тебе назвал своё имя. Ты не в состоянии его повторить?

— Пока незачем, — расплывчато ответил друид. — Я всё же спрошу ещё раз. Зачем ты здесь? Эти руки привыкли держать меч. — Жрец концом омелы указал на него. — Если бы ты захотел, нашёл бы свою смерть по пути сюда уже сотню раз. Но ты прибыл издалека и потратил на это путешествие не один день. Это ведь неспроста.

— Да неужели? — осклабился Сервий, снизу вверх глядя на друида.

Намёки жреца раздражали. По его словам, выходит, Сервий намеренно ничего не делал, чтобы избавиться от назойливого внимания Уэна?! Якобы его всё устраивало! Глухая злость медленно закипала где-то в груди, делая путы на руках особенно раздражающими. Кажется, постепенно к ненависти к охраннику, сторожившему его прежде, прибавилась ещё и ненависть к издевавшемуся над ним жрецу. Что он вообще творит?

— Хочешь убить меня, жрец, убей! Я за жизнь не держусь. Тем более за жизнь рядом с этим придурком! Только, умоляю, избавь меня от своей низкопробной многозначительной болтовни.

— Я бы и рад, Не Тень. Но посол икенов — наш гость, — с каменным спокойствием ответил друид. — И даже если я наложу запрет на присутствие на священной земле чужестранца, твой возлюбленный вряд ли тебя отпустит. Я уважаю его непростой выбор. Но… быть может, ничего делать не нужно, ведь тебе нравится ползать у его ног?

Сервий резко дёрнулся вперёд. Друид мгновенно среагировал, выставив перед собой ритуальный серп. Для предмета культа этот элемент жреческого облачения был излишне остро наточен и молниеносно уткнулся в мягкую ямку под подбородком, заставив Сервия ощутить всю шаткость своего положения. Продолжение изогнутого орудия поблёскивало перед глазами, отражая лучи скупого северного солнца, катившегося за горизонт. Жрец криво усмехнулся. Глаза его были ледяными. Никакого прежнего участия, никакого умиротворения в голосе, а лишь неприкрытое презрение и точно такая же ненависть, как и у Сервия.

— Так я и думал, — удовлетворённо кивнул он. — Капля римской гордости в тебе всё же осталась.

Он медленно отвёл в сторону серп и отступил на шаг. Достав что-то из поясного кошеля, друид бросил это Сервию. Кентурион на лету поймал связанными руками покрытый рунами маленький мешочек из тонкой кожи и вопросительно взглянул на жреца.

— В землях предков вскоре настанут тяжёлые времена. Возможно, боги примут твою плоть в качестве подаяния, хоть ты и невежда. — Друид указал серпом ему на грудь. — Живёт в тебе Тень или нет, я пойму потом. Всё, что я могу сделать для тебя ради чувств и памяти Уэна Смелого — это позволить выбирать самому, как перейти. Сделай это, пока помнишь, кто ты такой, Сервий Корнелий Арвина. Ты под священным дубом.

— Что это? — севшим голосом спросил кентурион, уже зная, каким будет ответ.

— Это поможет попасть в Иномирье. Одной щепоти хватит. Решай сам когда. Только не затягивай до ночи… Трусость была бы тебе не к лицу.

Сервий ухмыльнулся. Вот оно что. Пройдоха друид решил вопрос просто. Скажет потом, мол, воля богов, а его римские пальцы потом сжуёт какая-нибудь немытая скотина в шкуре. Что ж, по крайней мере, способ ухода благородный, хотя лично он предпочёл бы меч, а то яд — это как-то больше по части женщин и изнеженных аристократов, которые оружия в руках не держали.

— Привет Уэну, — осклабился Сервий и сплюнул ставшую вязкой слюну, нахально глядя на жреца. Отчаяния на его лице проклятый колдун не дождется.

— Конечно, — кивнул друид. Он будто хотел что-то ещё добавить, но затем передумал и удалился, оставив кентуриона под дубом одного.

* * *

— Это меч из небесного железа. Для тебя, держи. Дай ему хорошее имя…

Голос. Ему будто сотня лет, но звучит так, словно слова произнесены только что. Их отзвук всё ещё ярким пятном плывёт в сознании. Он знает его — этот голос! Хватается за него, как за соломинку, потому что вот-вот окунётся в агонию, начнётся пытка, и его звучание — единственное, что не даст окончательно сойти с ума от боли. Руки и ноги никто не держит, но это и не требуется — тело само отказывается двигаться, словно парализованное, когда вокруг ревущим жаром занимается пламя. Ледяная сталь знакомого меча, испещрённого рунами, холодит ладони, и всё ещё можно сосредоточиться на нём. В первые мгновения зажатая в ладонях рукоять уводит его от огня. И сначала — это лишь тепло. Уютное тепло очага, которое не даёт замёрзнуть долгими зимними вечерами. Ведь в его краях зимы особенно суровы. Холодное море и густые туманы до самого горизонта. Суровая земля и ледяные ветра — спутники его детства. Колкая крошка снега порывами бьётся об обнажившуюся поверхность чёрных скал, на которых раскидана скудная растительность. Мать всегда укрывала его медвежьей шкурой, и в любую стужу становилось тепло. Она верила, что сила дикого зверя передастся ему во сне. Но пламя наступает, отгораживая детские воспоминания. Рукоять меча больше не помогает, и теперь кругом лишь дома, полыхающие до небес на фоне ночной темноты. Крики людей, треск обрушающихся стен и балок. Внутренние перекрытия падают вниз с оглушительным треском, поднимая снопы горячих искр. Оранжевое зарево видно до самого горизонта. Огромный город объят пламенем. Этой страшной ночью умрёт много людей. От дыма слёзы льют градом, а раскалённый воздух обжигает сжатые легкие. Этот полыхающий мегаполис ему также знаком. Кажется, он тут вырос: на широких мощёных улицах, среди прекрасных фонтанов, храмов и ровных линий благородного мрамора. И здесь у него тоже есть мать. Она ездит в паланкине и, глядя на него, поджимает губы, едва кивая для приветствия. «Сын» — и скупой кивок. Мать так долго молилась и приносила жертвы богам, чтобы они даровали ей сына, что в итоге великий Янус с Сатурном сжалились и матрона понесла. Но, родившись, ни объятий, ни поцелуев от женщины, вошедшей в лета, мальчик не получает. Старый учитель грек, домашние рабы и немая кормилица — вся его «семья». Он растёт настоящим мужчиной, с малолетства учится держать в руках меч, тренировки проходят ежедневно. К его услугам лучшие фехтовальщики, заранее заготовлено место в легионе — положение его будет не столь высоко, как у иных нобилей, но деньги в семье водятся. Их достаточно, чтобы как следует подготовить его для службы.

Отец, хорошо сохранившийся для своих пятидесяти, вечно пропадает за городом. Там у них земля, и следить за рабами, чтобы делали свою работу как следует, приходится дни и ночи напролёт. А ещё он любит иметь дело с юными красотками, которые не прочь развлечь богатого землевладельца за щедрое вознаграждение. Вместе это семейство собирается крайне редко, в основном, когда их приглашают на официальные мероприятия и явиться без семьи невозможно. Но всё стирает огонь и боль. Воспоминания, словно дымка, рассеиваются, возвращая в кошмар. Разве можно вырасти в двух местах одновременно? Почему город пылает?

Изорванный в лоскуты шёлк обнажает обезображенные женские тела, болтающие на крестах на центральной площади. Чуть дальше умирают в агонии насаженные на кол мужчины, развернутые лицами так, чтобы в предсмертный час видеть мучения своих жён. Это римляне… Их дети изрублены в куски, их дома разорены, а город обращается в пепел. Женщина с огненными волосами и массивных золотым торквесом на шее смотрит на дело рук своих с равнодушием беспощадной Андрасты. Она не чувствует чужой крови, липкой маской застывшей на лице. Взгляд её страшен. На плечах тяжёлый шерстяной плащ, сколотый драгоценной фибулой. Её силуэт виден издалека в ночи, подсвеченный отблесками пламени.

Огонь короной обрамляет волосы, нестерпимо жжёт лицо. Домов больше нет. Ночи тоже. Теперь полдень. И когда наступил этот полдень — до или после пожаров — неизвестно, потому что для него нет времени. Вся одежда горит, ресницы и брови опалены, из горла вырывается вопль, а в вышине перед глазами — бесконечное синее небо: хороший день, чтобы умирать. Слышится плеск волн, и он изо всех сил вцепляется обожжёнными пальцами в рукоять лежащего на груди тяжёлого меча. Это единственное движение, на которое он ещё способен. Пронзительный крик ястреба — птица парит над чёрным дымом, поднимающимся с его ложа. Железо в руках раскалено. Боль становится нестерпимой. Слышно, как пузырится и лопается кожа… И он кричит, страшно кричит, из последних сил. В отчаянии зовёт, выкрикивает имя, и лишь оно имеет смысл в этом океане боли. Он срывает связки. Лишь сипение слышно из горла.

Тишина. Тьма… Чужие прохладные руки. Мягкие губы. Они везде, и там, где они прикасаются к измученному телу, боль отступает. С облегчением выдохнув, он почти благодарно подставляет лицо под их живительный и мягкий напор, вздыхая с облегчением. Слёзы стекают по щекам оттого, что боль наконец отступила. Ведь прежде казалось, она будет длиться вечно.

— Уэн… — Голос словно чужой, хриплый. Почти шёпот, но галл — тот, кого он звал, — его слышит. Слышит… Уэн пришёл. Всё-таки пришёл.

— Я здесь, успокойся, я уже здесь… — В голосе тепло и бесконечная нежность. В нём облегчение от страданий. Ласка. В этих руках он оживает, и теперь уже пламя другого рода терзает его — огонь старого как мир желания. А ладони Уэна всё кружат, не решаясь коснуться так, как ему того хочется.

— Ну же, сильнее, — шепчут онемевшие губы. — Да, вот так. Сожми его крепче. Войди в меня. Давай. Чего ты ждёшь?

— Ч-что?

— Хочу тебя. О боги, как же я хочу… Умоляю.

Кентурион не в себе, Уэн прекрасно это знает, но когда он так просит, сдерживаться невозможно. Разум Сервия балансирует на тонкой грани между этим миром и оборотным. Чёрные невидящие глаза выворачивают душу Уэна наизнанку. Они выглядят ненормально, зрачок занимает почти всю радужку, и в их глубине пляшет красноватый отблеск огня от жаровни, в которую время от времени друиды подкладывают лечебные травы. В святилище, где теперь живёт римлянин, жрецы заходят лишь по утрам и перед закатом. Ночью же с ним Уэн. Всегда. Разметавшиеся отросшие волосы кольцами липнут ко лбу и вискам, по всей коже проступают капли пота и новые рубцы. Свежие раны, из которых сочится лишь вода, оставляют на руках причудливый узор. Сервий стонет сквозь зубы, вжимаясь в Уэна. Умоляет остаться с ним, повторяет, что боль уходит, когда галл касается его тела. Кричит, требует, угрожает. Он похож на демона, мечущегося в приступе безумия.

Опять начинается жар, и Сервий рвёт на себе одежду, точно одержимый. Он извивается, обнажённый, на ложе из сухой соломы, застеленной шкурами, и держит галла настолько крепко, что разжать его пальцы вряд ли выйдет. У Уэна давно стоит. Так происходит каждый раз, когда Сервий берётся за него. Сначала галл в ужасе от того, в каком состоянии кентурион. Во время приступа он обхватывает римлянина руками, и тот перестаёт кричать и бессвязно звать его, поворачивает к нему бледное лицо с широко открытыми слепыми глазами, и от этого взгляда мурашки ползут вдоль позвоночника. Сервий умоляет лечь с ним. Голос — низкий, хриплый — требует, даже угрожает, говорит такие непотребства, которых Уэн от него сроду не слышал. Сейчас пленник не похож на человека. Он похож на воплощение Кернунна, бога всего сущего, которого Уэн встретил в лесу. Слышны раскаты грома. Снаружи ледяной ливень — поздняя осень, вода, не успевшая замёрзнуть и окончательно превратиться в снег, холодными струями заливает увядающий лес и засыпает ледяной крошкой стылую землю и каменистый берег острова.

В святилище чадят светильники на жиру, стоят жаровни с углями, и всё равно холодно, как в могиле, но Сервий будто не замечает стужи. Его кожа горит. Сейчас он прекрасен с головы до ног, несмотря на всё новые и новые рубцы, магическим узором проступающие на исхудавшем теле. И галл ловит губами пот, стекающий с его виска, жадно ласкает рот, терпит боль от намертво впившихся в его бёдра пальцев с почерневшими ногтями. Уэн и сам сходит с ума, уже не понимая, с кем делит ложе, — то ли с человеком, то ли с духом, то ли с демоном. Когда он медленно вводит в него свой член, «Кернунн» выдыхает, выгибается до хруста, испуская сквозь сжатые зубы сладострастный рык, и у галла волоски на руках становятся дыбом от этого низкого звука. Так рычат только звери. Бог ждёт, когда галл начнёт двигаться в древнем как мир танце. Глаза его закатываются, демонстрируя Уэну белки, тело дрожит, рот болезненно дёргается, расходясь в безумной улыбке, будто он никак не может решить, боль или радость приносят ему эти ощущения. Галл опускает глаза, разглядывая то место, где они сливаются воедино, смотрит туда, где в растянутом анусе пленника движется его потемневшая плоть. Галлу сладко видеть, как жадно его принимает в себя разгорячённое тело Сервия. Уэн облизывает пересохшие губы. Тугое, налитое кровью, с проступающими венами естество любовника мерно покачивается при каждом толчке, и из обнажившейся потемневшей головки каплями сочится прозрачный нектар.

— О боги… — судорожно выдыхает Уэн и почти всхлипывает, когда чужие губы накрывают его бледный сосок, заставляя вздрогнуть и толкнуться глубже.

Происходящего слишком много для него. В этой горячке они оба бьются не первую ночь, но отказаться от болезненного жара плотской любви безумца Уэн не в силах. Он так хотел вновь очутиться рядом с Дионатом, так тосковал по нему, что не задумываясь кинулся в объятия его чёрной Тени, когда она призвала к себе. Галл больше ничего не видит, только ощущает, потому что порыв ледяного ветра сбил пламя с фитилей лампад, оставив тлеть лишь угли в золотых жаровнях. Сосок зудит, растревоженный грубыми ласками одержимого. Скоро за первым укусом последует второй, затем третий, четвёртый, и галл позволит богу терзать себя. У Уэна вся грудь в кровоподтёках и отпечатках чужих зубов, потому что божество не в состоянии сдерживаться, когда желает отведать его плоти. Оно никак не может насытиться и пожирает его ночь за ночью, отпуская лишь на рассвете. Иногда оно настолько свирепо, что требует напоить его кровью, и Уэн послушно ведёт тонким лезвием по запястью или вдоль груди, чтобы тому было удобнее пить. Обычно — пока оно, опершись спиной Уэну на грудь, вылизывает порезы — другой рукой галл обязан ласкать его восставшую плоть. Либер Патер не властен над ним. Этот римский божок обязан помочь мужчине освободиться от семени во время соития, но в древнем святилище, где остановилось время, живут другие боги. И бог подолгу не испускает семя, пребывая в горячечном бреду, но затем кончает бурно, с кровью Уэна на растянутых в безумной улыбке губах, и почти сразу же обмякшая плоть возвращается в возбуждённое состояние. И одержимый снова требует крепко ласкать его, чтобы галльский воин сжимал в мозолистых грубых ладонях его ненасытный пенис. Божество хочет, чтобы Уэн оставлял на нём точно такие же борозды от ногтей, какие оставляет само.

Уэн, по совету Крадауга, полностью подчиняется его требованиям, и Кернунн велит после коитуса собирать его семя пальцами и отправлять себе в рот. Галлу кажется, что скоро и он сам помутится рассудком, однажды отправившись вслед за Тенью за грань. Утро, день, вечер, люди и весь мир для него перестали существовать, превратившись в смазанную мутную картинку, светлым пятном мелькающую в его сознании по окончании ночи. Его реальность сжалась до размеров небольшого святилища друидов, где обитала Тень, и для передышки у Уэна существовал лишь краткий миг, приходящий с рассветом, в который ему удавалось выскользнуть из душных объятий и отправиться к себе, чтобы попытаться восстановить силы и хоть немного поспать.

Галл начал жить только ночами, бояться их и одновременно жаждать, потому что стал зависим от них. Ночи кажутся единственным, что имеет значение в сумбуре пролетающих мимо сознания часов, складывающихся в дни. Уэн подозревает, что однажды богу может прийти в голову забрать его к себе навсегда, настолько он жаден до галла. Кернунн может жестоко улыбнуться и повелеть ему больше не останавливать кровь, и Уэн подчинится.

Крадауг смотрит на Уэна Смелого с молчаливым сочувствием. Жрец не ожидал, что проявление Кернунна так вцепится в него. Неудивительно, что благородный князь принял Тень за бывшего возлюбленного. Нет, в нём, конечно, было что-то от Дионата, по словам Смелого, но со временем он всё меньше напоминал что умершего собрата, что пленника, прожившего рядом с ним в пути несколько месяцев.

Верховный жрец дал Тени особый сбор — магическую смесь из толчёных трав, змеиного яда, человеческого пепла, грибов, костяной муки, листьев и кореньев, которые заготавливались каждые в свой срок. Приготовление сбора было крайне сложным, так как требовало применения запретных знаний, недоступных простым смертным, и много-много времени. Любой нормальный человек, проглотив щепоть такого порошка, умер бы через день, испуская кровь из всех пор. Даже друиды употребляли его, многократно разбавляя водой, когда требовалось изрекать предсказания или опаивать благородных, отданных богам, у жертвенного алтаря, чтобы сознание их перешло за грань до того, как их плотью вскормят духов.

С дюжину дней назад Крадауг разбил ритуальный котёл из чистейшего серебра с золотыми чеканными вставками и передал его богам, похоронив глубоко под холмом в древнем кургане у самого входа в Сид. Это были привезённые Уэном и его людьми дары Прасутага, желавшего, чтобы боги помогли роду тигерна не потерять власть. Ощущая приближение смерти, король икенов надеялся на чудо и на мудрость предков и рассчитывал на друидов. Драгоценные мечи, которые привезли его послы из-за моря, из древней земли, где жили на заре времён лучшие ремесленники и оружейники, Крадауг разделил по четырём сторонам света. Один из них опустился на дно пролива Менай, другой отправился к духам через священные болота, третий захоронили в земле под дубом, четвёртый пронзил водную гладь озера, серебряной искрой устремившись в Оборотный Мир. Сид был везде — тень обычного мира, и входы в Страну Счастья обладавшие знанием люди могли найти повсюду. Под Новый Год границы истончались, и существа из потустороннего мира приходили на землю. Но кем был тот, кто считал себя римлянином, а сам явился на священный Англси вне всякого срока?

Крадаугу достаточно было бросить на пленника один взгляд, чтобы понять, что римлянин по имени Сервий Корнелий Арвина не ведает, что́ таится внутри него. Верховный жрец даже не был уверен, что чужеземец — настоящий, реальный человек, и был удивлён, что Уэн и его люди так быстро распознали в этом существе иномирную сущность. Стоило отдать воинам должное. Личность кентуриона была настолько зыбкой, тонкой, как прозрачная завеса, что Крадауг чувствовал, как с той стороны сквозь эту мутную рябь на него глядит Нечто, ждущее возможности вырваться наружу. Уэн, когда обратился к друиду за советом, не в состоянии был понять всей серьёзности их положения, считая Тень своим мёртвым возлюбленным. Верховный Жрец несказанно обрадовался тому, что первый ночной кошмар, свидетельствовавший о том, что нечто близится, случился у римлянина, когда их отряд подступил к священному острову друидов. Это дало ему право поступить с пленником на своё усмотрение, не спрашивая на то разрешения у его хозяина, которого на момент встречи с кентурионом Крадауг велел занять чем-нибудь в крепости.

На острове много укреплённых городов, и с каждым днём в них прибывает всё больше беженцев. Люди отправляются на север, уходя из-под гнёта римлян, которые превращают местные племена из союзников в подчинённых, заставляя тигернов склонять головы. Недовольство растёт день ото дня. Многие не выдерживают униженного положения, но нападения на римских граждан караются жестоко. Римляне устанавливают неподъёмные подати, их требования растут с каждым днём, а за отказ выполнять навязанные условия они применяют силу. Земли и имущество конфискуют, женщин насилуют, мужчин убивают, поселения сжигают, а бежавших от расправы безжалостно преследуют. И только друиды в своих крепостях на священной земле всё ещё могут что-то противопоставить агрессивной политике римских наместников по отношению к народу, не знавшему прежде над собой хозяина.

Жрец немного злоупотребил значением латинских слов, когда намекнул Сервию, что в порошке содержится яд. Он не обещал ему смерти, а лишь открыть путь в Сид, и знал, что чужеземец поймёт его неверно. С другой стороны, если бы внутри римлянина не жило божество, он отправился бы за грань и душой, и телом, погибнув от язв через день или два. Но Крадауг всего лишь помог явиться запертой в теле хтонической сути, обманув личность, не позволявшую Кернунну выйти.

Если б хозяин пленника узнал о планах друида, пожалуй, пришлось бы и его поить отваром и отправлять на встречу с настоящим Дионатом, что создало бы некоторые трудности. Нет, остальные не ослушались бы приказа жреца, покорно соглашаясь с любым его решением, но Уэн мог пойти против правил. Друид хотел лишь немного «подтолкнуть» римлянина. и чтобы едва удерживаемое «завесой» существо явилось в мир смертных. «Оно» не нуждалось в Самонисе и открытом проходе из Сида, чтобы наблюдать за всеми ними через чёрные пустые глаза чужака. Тело Сервия само оказалось вратами. Римлянин был достаточно силён, чтобы выжить после жреческого порошка, и стигматы, каждый день прибавлявшиеся на его теле, запечатывали его, точно руны, не позволяя мирам смешаться между собой, дабы мрак не опустился на землю.

Лучше места, чем земля Англси, для проявления подобной магии не существовало. Уэн сделал правильно, что не побоялся привести римлянина сюда. Но в появлении тёмной ипостаси Кернунна в мире живых Крадауг видит плохое предзнаменование и понимает, что мир близок к катастрофе. Конечно, Мировое Древо не рухнет, но что-то грядёт, и друид лишь надеется, что разберётся в знаках раньше, чем станет слишком поздно.

Близится Самонис. С юга приходят всё более и более тревожные новости. Напряжение между «союзниками» Рима и наместником, который никогда не держал варварских плебеев за равных, слишком возросло. Никакие ритуалы уже не помогут, и друиды сперва не догадываются, что в сторону священной земли движется вооружённый до зубов римский легион под предводительством наместника Британии — Гая Светония Паулина, вознамерившегося избавиться от пагубного влияния кельтского жречества. Вожди местных племён часто воюют друг с другом, но всегда прислушиваются к речам друидов, которые пользуются чрезмерным влиянием на галльскую знать. И наместник полагает, что власть должна быть одна и сосредоточена в руках императора, а не кучки выживших из ума ведунов. Впрочем, не такими уж и выжившими из ума были друиды. Для неотёсанных варваров жрецы были чересчур образованы, владели многими знаниями и одинаково хорошо разбирались в том, как влиять на знать, контролирующую территории родов, и на простых свободных людей, возделывающих в их пределах скудную землю. От этой силы, вызывавшей брожения в варварских умах, необходимо было избавиться. И Светоний обладал всеми полномочиями, чтобы по-своему решать проблемы вверенной ему провинции.

Но при всём своём мастерстве провидца Краудаг и остальные слишком поздно замечают продвижение римских войск на север к берегам Меная.

Друид задумчиво перебирает в памяти случаи, подобные этому, и никак не находит нужных ему ответов. Бьющаяся ночью в экстазе сущность не похожа на кентуриона Сервия Корнелия Арвину, в чьём теле она пришла, и теперь даже Уэн видит, что это и не Дионат вовсе. Иногда галлу делается очень страшно, хоть он и не робкого десятка. Этот бог здесь из-за него, и неизвестно, отпустит ли он Уэна, когда прокричит петух на третье утро после наступления Дня Осеннего Равноденствия.

— Выпей. — Жрец поставил перед галлом глиняную кружку с крапивным отваром. — Придаст тебе сил.

— Спасибо, — хрипло поблагодарил галл. Пальцы дрожали. Он послушно отпил тёмной горячей жидкости и протяжно выдохнул. Голова кружилась.

Сегодня существо опять требовало его «поить». Такое действо до сих пор выбивало Уэна из колеи, несмотря на то, что эмоции от первого раза давно притупились. Перепачканная рубаха неприятно липла к телу, холодный пот проступал между лопатками. Острый запах железа и спермы ударял в ноздри. Галлу казалось, что он от него никогда не избавится. Крадауг взял его за руку и поднёс перемотанное ветошью запястье к глазам. Края тёмно-зеленой массы из разжёванной травы торчали из-под тряпицы.

— Сегодня более-менее. Кровь уже остановилась, — сплёвывая зелень на ладонь, констатировал друид, хотя галл и сам это видел. Крадауг приложил кашицу из трав к плечу Уэна, туда, где зиял свежий укус. В жилище Верховного жреца обстановка была весьма скромной, несмотря на все богатства, которыми владели друиды в крепости. Только золотые светильники на жиру и серебряная посуда на грубо сколоченном дубовом столе говорили о статусе владельца. Обычно золото принадлежало богам и украшало храмы, а для жизни достаточно и малого, но некоторые излишества всё же вынужденно проникали в жизнь того, кто носил белое в знак чистоты. Верховный жрец склонил голову, чтобы лучше разглядеть остальные отметины.

— Что скажешь, Уэн Смелый? Это тень Дионата?

Уэн вздохнул и поморщился. Рана саднила. Невиданное дело, чтобы сам Верховный жрец возился с просителями, явившимися на остров за советом богов, но друид не считал, что должен стоять в стороне. Всё было слишком серьёзно.

— Я уже ни в чём не уверен. — Уэн потёр лоб свободной рукой. — Не похоже на него. Совсем. Хотя порой он говорит странные вещи. Он постоянно чувствует, что горит — будто его пожирает пламя.

— Ну, знаешь… — Друид забрал у него кружку. — Я не должен обсуждать это со славным воином Уэном Смелым, но… Кернунн по какой-то причине избрал тебя своим земным столпом в людском мире и привёл вас ко мне. Ты тот, кто не даёт ему окончательно уйти в Тень. А ежели он наполовину в Сиде, то видит вещи, недоступные глазам смертных. Он видит нечто, чего мы пока не понимаем, и вполне реальный огонь — прошлый или будущий, это неважно. Для бога время выглядит иначе. Вот погляди. — Друид указал на вход, сейчас плотно закрытый. — Если оказаться на самом верху Мирового Древа, то взор твой будет простираться на все миры и видеть ты будешь больше. Взберись на самую высокую гору или дерево, и ты поймёшь, о чём я говорю. Но человеческое тело слишком хрупкое, поэтому пламя из видений оставляет на его коже следы. Жрецы, которые следят за ним днём, говорят, что человеческую пищу Тень не вкушает. Даже воды не пьёт. А ему ведь нужны силы, чтобы удерживаться между двух миров, и ты эту силу питаешь. Боги в его лице посылают нам предупреждение. Грядёт что-то страшное, и лучше успеть понять, что именно…

— Прекрасно! — хмыкнул Уэн. — Не думал, что я настолько свят, что могу питать собой бога.

Крадауг улыбнулся.

— Ну, если бы он выбрал меня в таком качестве, это была бы великая честь, но никто другой ему не нужен.

Жрец закончил накладывать ветошь и легонько хлопнул его по плечу.

— Отоспись как следует. Будем надеяться, что после Сауина¹ дух оставит тело чужеземца, и тебе больше не придётся этим заниматься.

Святилище, в котором обитал теперь Сервий — или то, что от него осталось, — было очень древним и располагалось в одной из священных рощ, куда после заката отправлялся Уэн. Жрецы следили за этим местом днём, Уэн — ночью. Друиды обновляли особые травы в жаровнях, разливавших кругом сладковатый дым пополам с душным теплом, приносили еду, меняли испорченную одежду и восстанавливали магический круг со сбитыми камнями, если он почему-то оказывался нарушенным. Они заново выкладывали границы белой морской галькой, замыкая контур. Если смотреть на святилище с горы, то вокруг можно было заметить древние рисунки и спирали, выложенные когда-то в священном месте теми, кто обратился в прах много веков назад. Днём ухода за Сервием почти не требовалось. Он сидел тихий и недвижимый, уставившись в одну точку, позволяя делать с собой что угодно, а во второй половине дня и вовсе засыпал. На еду кентурион никак не реагировал, как и на воду и отвары, которыми пытались его напоить помощники Крадауга. Это удавалось лишь Уэну. Ночью. Приступы активности у Сервия случались после заката. Тогда же Уэн покидал стены крепости и отправлялся к нему в Святилище. Стоило кровавому пятну солнца, утопавшему в тумане, коснуться горизонта, как римлянин начинал метаться и преображаться, меняясь до неузнаваемости, и с восходом луны его душераздирающие крики разносились далеко по округе до тех пор, пока галл не клал свою прохладную ладонь ему на лоб.

Всякий раз, когда Уэн отодвигал тяжёлый полог, занавешивавший вход, его била мелкая дрожь. Он не знал, что ждёт его сегодня, помимо выкручивавшего все нервы секса. Даже с закрытыми глазами одержимый чувствовал его приближение. Извивающийся на шкурах пленник переставал кричать и выгибаться дугой, точно его тело в страшнейшем напряжении вдруг расслаблялось. Он загнанно дышал, а затем окончательно успокаивался, ощутив прикосновение. Потом не было ни слов, ни взглядов, а лишь жадные пальцы, вцеплявшиеся в Уэна. Сервий, точно слепец, шарил руками по его телу. Сперва неуверенно, затем всё более настойчиво, пока не принимался больно выворачивать соски, сжимать кожу пальцами и настойчиво забираться в штаны. Уэн дорого бы отдал, чтобы пленник вёл себя подобным образом прежде, когда был в нормальном состоянии. Увы. Похоже, после римлянин не помнил ничего из того, что делал ночью. Он каждый раз с надрывом повторял: «Надо же, ты пришёл! Ты пришёл!» — будто это случилось впервые. Не было ничего нормального в том, как кентурион разворачивал своё измождённое бледное лицо с провалами глаз и принюхивался, будто зверь, услышав, как он входит внутрь. Сервий распахивал чёрные от расширившихся зрачков глаза и улыбался, и улыбка эта была наполнена безумием. Но ни за что на свете Уэн бы не смог отказаться от болезненного наслаждения, которое получал еженощно в этой отрезанной от реального мира обители.

После соития, больше напоминавшего животный гон, Уэн мог набрать немного воды и напоить пленника изо рта в рот. Не всегда «существо» требовало его крови. В такие ночи галл вздыхал с облегчением. Последние разы одержимый обходился кашей из ячменя с перетёртым вареным мясом, которые Уэн набирал в рот и передавал ему. Только так Сервий ел, жадно впиваясь в чужие губы. Говорят, волчицы приносят щенкам добычу в собственных желудках, и теперь почему-то этот образ стоял у галла перед глазами. Существо с лицом мёртвого возлюбленного теперь занимало все его мысли, и однажды Уэн поймал себя на том, что плохо помнит, каким был голос у Дионата. Каждый раз, когда он пытался воскресить в памяти его образ, перед внутренним взором почему-то представал совсем другой человек — черноволосый, смуглый, с горящим ненавистью или похотью взглядом и голосом, сорванным от криков, и такая метаморфоза в сознании пугала. Он не хотел забывать настоящего Дионата, но боги, видимо, считали, что должно быть иначе.

Крадауг велел людям из отряда Уэна оставаться в крепости и ждать, пока ситуация с пленником разъяснится, но из-за тревожных новостей с юга Хоэль решил, что стоит вернуться в родные края. На Англси начали прибывать люди, бежавшие от римского произвола. Они желали найти спасение за стенами местных крепостей, и какое-то время так и было. Хоэль был не на шутку встревожен, о чём и рассказал брату. Решили, что он оставит Уэну пару человек, а сам с Кинвархом и остальными отправится на встречу с кланом. Уэн должен был нагнать их позже. Крадауг пообещал, что после Самониса сможет выделить Уэну людей в провожатые, но до наступления Дня Осеннего Равноденствия, когда открываются пути в Сид, ему придётся повременить с отъездом. Друид не мог отпустить их сейчас, он боялся, что без Уэна не удастся удержать на этом свете тёмную ипостась Кернунна и человек, в чьём теле он проявился, умрёт, так и не поведав о причине своего появления в мире людей.

Великого праздника сбора урожая ждали, как главного события в году. С самого утра разводили ритуальные костры от «чистого огня», используя трут или кремень. С пастбищ возвращался скот в стойла до следующей весны, и те животные, что были предназначены богам, последний раз шли знакомыми тропами, чтобы стать жертвенной едой на праздничном пире людей и богов. Жизнь кругом кипела, приготовления шли полным ходом. На священном огне выпекался специальный магический хлеб, дабы использовать его в ритуале. С самого утра в крепость привели несколько человек, чьи глаза ничего не выражали. Наступали тяжёлые времена, постоянные военные конфликты приносили дань в виде рабов и пленных, но этих знатных молодых людей обещали богам. Крадауг также велел привести на церемонию Сервия, и теперь он, поддерживаемый с двух сторон жрецами в белоснежных одеждах, стоял на почётном месте, откуда хорошо была видна площадка перед алтарём, и так же безучастно смотрел перед собой. Чести присутствовать на церемонии также удостоился Уэн, который был рядом с друидами на случай, если Сервий вдруг очнётся от предстоящего зрелища и придётся его успокаивать.

Пленники, доставленные в священную рощу, одеты были богато — отпрыски благородных семей из местных племён, периодически враждовавших между собой, удостоившиеся чести стать великой жертвой², хоть и не по своей воле. На них были меховые плащи и сверкали серебряные торки, только отсутствовало оружие. Если бы не крайняя нужда, Крадауг никогда бы не решился на подобное, но все знаки, посылаемые ему богами, указывали на то, что одних животных в этот раз будет недостаточно. Перед тем, как вести к алтарю, молодых воинов накормили особой кашей из зёрен, приправленной маслом и смолотой омелой, затем опоили магическими травами, которые с весны собирал сам Верховный жрец. Поэтому, когда первому из них особым узлом повязали на шее кожаный шнурок, стянули руки за спиной и надавили на плечо, он послушно встал на колени. Помощник жреца ухватился за концы шнурка и начал душить жертву, чьё лицо тут же приобрело бордовый оттенок. В руках Крадауга, стоявшего напротив, молнией сверкнуло короткое изогнутое лезвие, и алая струя крови выстрелила фонтаном. Юноша без единого звука повалился на каменную плиту, вздрагивая всем телом. Крадауг поднёс к его ране чашу, собирая кровавую «дань» и читая заговор. Передав чашу помощнику, Верховный жрец принялся изучать характер судорог жертвы и, сделав свои выводы о грядущей судьбе народа, приготовился к завершению ритуала. Мучения молодого аристократа длились недолго. Прижав голову юноши к камню, Крадауг одним точным ударом короткой дубинки с металлическим набалдашником проломил несчастному череп, и тот замер. Ему предстояло путешествие в мир духов через открывшиеся в торфяных болотах врата. Сразу после проведения ритуала специально отобранные для этого друиды перенесут подвергнутого троекратной смерти славного воина в топи, отдавая последние почести.

Двух других пленников удушили и отделили головы от тел, чтобы выставить на кольях у стен крепости, а тела бросить в огонь. Это должно было в дальнейшем помочь в борьбе с врагами и умилостивить ожесточившихся богов.

На закате, когда начался грандиозный пир, Уэна с Сервием повели обратно в Святилище, где им в одиночестве предстояло провести ночь безвременья. Издали не были слышны пение и музыка предававшихся празднованию жителей крепости, лишь виднелись повсюду огоньки исполинских костров, которые занимались по всему острову, указывая на то, сколько же народу на самом деле обитает в священной земле. Чёрные холмы и склоны кругом оживали, насколько хватало глаз. Звёзды усыпали чёрное небо.

Друиды и для них развели ритуальный огонь, оставив на установленном внутри дубовом столе праздничную пищу и даже магический хлеб, который простым смертным не полагался. Но когда друиды молча удалились, с пониманием кивнув мрачному Уэну на прощанье, Сервий остался стоять около устроенного в центре очага, глядя в огонь. Густо пахло дымом, травами, жареным на углях мясом и тёплым хлебом. Стояло в чеканных кувшинах пенное яблочное вино, слышалось потрескивание сучьев в огне.

— Сегодня ты не видишь кошмаров, — разнёсся под сводами усталый голос Уэна.

Застывший Сервий никак не отреагировал, будто и не слышал его. Острое чувство одиночества внезапно охватило галла. Он смотрел на римлянина и понимал, что сейчас среди холмов в этом древнем месте на них двоих осталась только одна душа — его собственная. Отломив кусок горячего хлеба, Уэн бездумно запихал его в рот и принялся жевать. Время будто исчезло, растворилось в темноте застывшей ночи. Сегодня всё было иначе. Он ждал очередного приступа безумия, очередного кошмара и необузданной страсти того, кто глядит за грань, но вместо этого сидел у праздничного стола и наблюдал, как пленник в богатых одеждах с золотыми торками на руках и шее стоит соляным столбом, уставившись чёрными глазами в ритуальное пламя.

— Это последняя ночь, римлянин… Завтра я уеду. С тобой или без тебя — это уже не так важно. Крадауг просил остаться на все три ночи Самониса, но ежели я ослушаюсь, настаивать он не станет. Помнишь, — он рассмеялся, и звук вышел каркающим, некрасивым, — я всё Хоэлю говорил, что в ту ночь, когда встретил тебя, Кернунна в лесу видел. Все решили, что я спятил. Наверное, лучше б так и вышло… Лучше б я действительно спятил. Это не то, чего я хотел. Я… Я начинаю забывать лицо Дионата. Пытаюсь вспомнить, как он смеялся, как говорил со мной и… Мы же росли вместе, знаешь? И не могу вспомнить. Ты. Только тебя вижу. Кто ты? А? Ты даже не говоришь, даже не видишь меня, здесь я один. Так ведь? Великому богу нет дела до моих смешных волнений. Я так и не понял, что ты такое. Не пойму и потом.

Уэн встал из-за стола и приблизился к Сервию, всё так же глядящему мимо него. Галл опустился перед ним на колени.

— Если мне дозволено только просить — освободи меня, прошу. Дай уйти. Ты и так забрал память о нём. Мне страшно. Я боюсь, что не смогу найти Дионата, когда настанет мой час, потому что… — Он глубоко вздохнул. — Потому что не узнаю его в Стране Счастья. Я не могу утерять мою с ним связь, пойми! И больше всего на свете я бы хотел забыть… тебя.

Ответа Уэн так и не получил и, прождав до тех пор, пока колени не начали ныть, он поднялся на онемевших ногах и побрёл в сторону выхода. Холодные звёзды равнодушно взирали на него с небосвода. Галл так и уснул снаружи, закутавшись в свой плащ и облокотившись спиной о каменный столб святилища. Разбудил его негромкий стук, доносившийся изнутри. Странно. Заря едва тронула гребни холмов и далёких скал, над землёй висел туман, а друиды, которые сменяли его днём, ещё не явились. Обеспокоенно поднявшись, Уэн вошёл в святилище и остолбенел. Сервий сидел за столом, дрожащими пальцами, покрытыми свежими шрамами, отламывал крохотные куски зернового пирога и клал их в рот. Услыхав, что кто-то вошёл, поднял воспалённые глаза.

— Ты? — бесцветным голосом спросил он.

Уэн медленно подошёл и уселся напротив, глядя на него, как на привидение. В какой-то момент римлянин побледнел, отложил пирог и прикрыл рот рукой, конвульсивно дёрнувшись. Его мутило, но желудок удержал пищу.

— Есть вода? — почти шёпотом спросил он.

Уэн огляделся и отыскал глазами ситулу³ с водой. Зачерпнув кружкой жидкость, он колебался, не зная, как поступить. По привычке галл чуть не набрал её в рот, как делал это обычно, чтобы напоить одержимого. В конце концов он поставил воду перед Сервием и отошёл. Пленник выглядел измождённым и бесконечно усталым, будто очнулся после тяжёлой болезни. Сделав глоток, кентурион поморщился и отставил кружку. Он пошарил рукой по шее, нащупав варварское украшение, затем с удивлением взглянул на свои руки. Несколько минут Сервий разглядывал свои новые шрамы, похожие на спирали, и золотые браслеты, в которых был на церемонии.

— Что за дерьмо? Это не моё, — хрипло произнёс он, стягивая торки с запястий и укладывая их перед собой на стол с тихим звоном.

Теперь, когда кентурион был в сознании и мог понять Уэна, сказать почему-то было нечего.

— Подойди, — велел Сервий.

Уэн послушно приблизился, склонившись к нему, и Сервий положил руку ему на плечо. Галл привычно потянулся навстречу, но вдруг ладонь легла ему на грудь, останавливая.

— Что это такое ты делаешь? — угрожающе поинтересовался римлянин.

— А?.. Я думал, ты хочешь, чтобы…

— Чтобы что?

С минуту пленник смотрел на Уэна непонимающим взглядом, и галлу пришлось сделать над собой усилие, чтобы захлопнуть раскрывшийся от удивления рот.

— Ты не Дионат, — ошарашенно произнёс он. — И не Тень! Ты — человек!

— Дошло наконец. — Кентурион устало хмыкнул и качнул головой. — Я об этом твержу тебе, придурку, на протяжении последних двух месяцев! Раз уж я не сдох от этого дурацкого порошка, то помоги мне хотя бы встать. Хочу на воздух. Тут воняет!

— Какого порошка? — Уэн нахмурился, принимая на плечо тяжесть исхудавшего тела.

— Да так, один бестолковый друид дал. На ученика вроде не похож. Седой, весь в белом. Видел такого? Можешь ему передать, что он что-то с ядом напутал и в Аид я не попал.

Осторожно поддерживая римлянина, Уэн вывел его наружу. Сервий удивлённо осматривался по сторонам, будто видел всё это впервые.

— Где мы?

Усадив Сервия на плащ, галл устроился рядом и пояснил:

— Мы на священной земле. Друиды зовут её Англси.

— Англси? — Кентурион хмурился, силясь что-нибудь вспомнить.

— Твои люди называют её Мона.

Сервий присвистнул — настолько далеко они забрались от цивилизованного мира. По самым скромным подсчётам, путь отсюда до столицы занял бы несколько месяцев.

— Меня убьют? — обыденно поинтересовался он. Кентурион помнил обещание о жертве богам, данное ему друидом.

— Не думаю. — Уэн отыскал на заиндевевшей земле сухую травинку, оторвал её и засунул в рот, откидываясь назад. — Но если такое случится, я заберу твою голову себе.

Кентурион невесело улыбнулся, оценив шутку. В голове у Уэна царил сумбур, возможно, не меньший, чем у чужака, сидевшего рядом. Огромные кучевые облака плыли по небу, гонимые студёным ветром. Окончился великий цикл. Горящее от начала времён небесное колесо, сейчас сокрытое от них белой пеленой тумана, совершило ещё один оборот во всех трёх мирах. Остановившееся время продолжило свой бег. Неумолимо наступал первый день нового года…

— Через три дня уйдём отсюда, — негромко сказал Уэн. — Крадауг не станет нас больше задерживать. Уж я об этом позабочусь.

— Тот седой? А почему не сейчас? Неохота меня тащить? — усмехнулся Сервий.

Он чувствовал, насколько слаб, и говорил, лишь бы что-нибудь сказать. Даже три дня казались чем-то нереальным. Было странно сидеть рядом с притихшим Уэном и не чувствовать ни ненависти, ни страха, ни боли. Боль… Вдруг руки у римлянина задрожали, перед глазами всё закружилось, и он, сжав голову руками, опустил её между коленями, судорожно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Галл тут же подскочил, протянул руку, но не решился его коснуться. Мужчина, сидевший рядом с ним, слишком много пережил, и они друг другу были… чужими.

— Ты как?

— Иной раз лучше быть мёртвым, — прохрипел Сервий, медленно распрямляясь. В глазах у него прояснилось.

— Я принесу воды…

— Да…

Он рассеяно проследил, как галл поднимается, чтобы пойти внутрь святилища. Глядя на его мощную спину, обтянутую светлой шерстяной рубахой, в которую Уэн оделся на праздник, он неожиданно вспомнил, что на его груди росли золотистые волоски, почти незаметные несмотря на то, что их было довольно много, и кентурион никак не мог понять, откуда ему это известно.

— Ауэ́н⁴… — слово само вылетело из его рта, минуя рассудок.

Уэн замедлился и остановился около полога, так и не отодвинув его рукой, чтобы войти. Он повернулся и уставился на римлянина горящими глазами. По щеке поползла разъедающая кожу, точно яд, одинокая слеза.

— Что ты сказал? — Уэн облизнул пересохшие губы, не веря собственным ушам.

— Я не знаю, — пожал плечами Сервий. — Я сказал — «ауэн».

— «Это меч из небесного железа. Для тебя, держи. Дай ему хорошее имя». Так я сказал ему. Это был последний раз, когда… — Голос предал Уэна, и ему пришлось замолчать, чтобы взять себя в руки. Сервию не нужно было объяснять, кто такой «он». — Дионат назвал его Ауэн. Да… Он думал, тот меч вдохновит его на бой, потому что подарил его я. Кузнец набил на лезвии символ.

Уэн присел и острым камнем прочертил в твёрдой земле три луча, устремляющиеся вверх.

— Это и есть ауэн — сила великого триединства, сила вдохновения. Создание, — он указал пальцем на левый луч, затем на тот что в середине, — уничтожение и это — поддержание. Прошедшее, настоящее и будущее. Сила изменчивого огня. Он сжигает тебя, затем прогорает, исчезая, и оставляет тебя изменённым.

— Я. Хочу. Пить, — глядя в упор на Уэна, повторил потрескавшимися губами Сервий, и галл медленно поднялся. Затем кивнул и всё же отдернул полог.

________________________

Сноски и примечания автора:

1) Сауин — авторский вариант произношения Самайна от гэльского — Samhuinn (Сауинь), просто потому, что автору не кажется благозвучным в конце мягкий знак. Имеется в виду кельтский праздник завершения сбора урожая. Знаменовал собой окончание одного сельскохозяйственного года и начало следующего. Впоследствии совпал по дате с кануном Дня всех святых, повлияв на традиции народно-католического праздника Хэллоуин.

2) …удостоившихся чести стать великой жертвой… — как и у индейцев империи инков, наиболее ценной жертвой богам являлся человек. Подобные жертвоприношения совершались, когда люди уже впадали в отчаяние и ничего больше не помогало. Тогда богам отдавалось самое дорогое. Причём у иных кельтских племён существовал обычай в случае провальной политики вождя (короля) приносить в жертву нерадивого управленца. Конечно, с таким «посланником» к богам отправлялась вся его богатая амуниция, указывавшая на то, что отправили не абы кого, а короля. Также даром для богов могли стать пленники или тяжело раненные и больные, а также молодые люди и девушки благородных кровей. На характер ритуального убийства обычно указывало наличие в желудках жертв особой трапезы из семян или зернового хлеба, следы удушения или шнурка на шее, от уха до уха перерезанное горло и следы черепно-мозговой травмы, нанесённой тяжёлым тупым предметом, как завершающий штрих. Именно такого типа человеческие останки были найдены в болотах Толлунда — знаменитый «человек из Толлунда». Поскольку болото — это один из видов перехода в Сид (в потусторонний мир или мир духов и богов), то подобная практика затопления тел часто носит ритуальный характер. Всего т. н. «болотных людей» в торфяных болотах Европы (на севере Европы, преимущественно в Дании, Германии, Нидерландах, Великобритании, Ирландии и Швеции) было найдено свыше двух тысяч. Их тела полностью или частично сохранились, в отличие от других древних останков. У них сохранились кожные покровы и внутренние органы, поэтому они являются интересными объектами для исследования, и как раз по содержимому желудков и сохранившимся верёвкам и следам травм можно говорить о том, было ли убийство ритуальным или это казнь. Существовало и наказание, когда голову отделяли от тела и захоранивали на приличном расстоянии друг от друга, чтобы умерший не смог вернуться и отомстить. Такие болотные тела отличаются от ритуальных. Считалось, что душа человека обитала в его голове, в связи с чем забранная в качестве трофея голова врага, насаженная на кол у ворот, должна была устрашать нападавших. Но дело было не только в том, как это выглядело, а в смысле, который нёс подобный трофей. Умерший попадал в ловушку и не мог покинуть голову или воссоединиться с телом, чтобы отправиться в Страну Счастья. Кто владел таким трофеем, владел душой поверженного врага, поэтому о голове Сервия Уэн говорит, что забрал бы её себе, настолько сильно ему хочется владеть его душой.

3) Ситула (лат. situla) — древний сосуд в виде ведра, чаще всего металлический, реже терракотовый, распространённый у ряда древних культур Средиземноморья. Обычно ситула имела церемониальное предназначение. Имела форму цилиндра или усечённого конуса, с плоским или закруглённым дном, иногда с ручкой. Ситулы были распространены в эпоху железного века среди таких италийских народов, как венеты, этруски, кельты и даже германцы.

4) Ауэн (Aven или от валлийского Awen) — один из часто используемых символов друидизма, наравне с трискелем и спиралью. Три вертикальных линии, с вершинами внешних двух линий, направленных к вершине центральной линии. Письменных источников, фиксирующих истинное значение друидического символизма, мало, и никакой из них не может трактоваться однозначно. Считается, что в основе этого символа лежит постоянная тема троицы. Древние кельты использовали Авен как символ трансформации, происходящий с помощью силы огня (частично отсюда: https://xn----8sbfgf1bdjhf5a1j.xn--p1ai/2728-keltskie-simvoly-znachenie.html)

Глава V. Тень

— Мне сказали, ты пришёл в себя. — Крадауг опустился на землю напротив хмурого Сервия, ворошившего палкой угли в костре, разведённом в центре большой, выложенной галькой спирали. Римлянин сильно исхудал за последний месяц и выглядел истощённым, но то была лихорадочная болезненность одержимого, а не сломленного. Сервий расположился на шерстяном плаще, который в своё время подарил ему Уэн, и был крайне раздражён появлением Верховного жреца. Не обращая внимания на друида, он спросил у Уэна:

— Зачем ты позвал его?

Галл пожал плечами.

— Мне тоже не нравится способ. — Он с укоризной взглянул на жреца, с интересом наблюдавшего за ними обоими.

Когда Уэн понял, что друид дал римлянину порошок, который чуть не убил его, то долго не мог успокоиться, вот только правила предписывали терпеть и не вмешиваться.

— Способ, прямо скажем, поганый, но ты назвал имя своего… — он на мгновение запнулся, — точнее, его меча. Имя меча, понимаешь?

Римлянин не понимал, не понимал совершенно, что меч для этих варваров то же самое, что душа: нечто настолько личное и интимное, настолько священное и ценимое, что просто так во снах не является. Галл думал уплыть с острова в тот же день, как Сервию стало лучше, но услышал слово «ауэн» из его уст и буквально остолбенел. Каким бы подлым ни был поступок друида, у него были на то свои причины, и риск окупился с лихвой! Да и кто такой Уэн, чтобы испытывать судьбу и идти против Верховного жреца и духов, особенно когда они так явственно указывают на важность происходящего?

— Ты прекрасно знаешь, галл, что я мог случайно где-то услышать это дурацкое слово, — поморщился на его заявление Сервий. — От тебя же самого, например. Не более того! Я даже не понимаю, что оно означает. Для меня этот «ауэн» твой — пустой звук!

— Ауэн — три символа пламени, — негромко вставил своё слово друид, обращая на себя внимание споривших любовников.

Да, именно так в его глазах сейчас выглядели Уэн с Сервием, будто ни происхождение, ни разница в культуре, положении, возрасте или контраст во внешности между ними не стояли. Крадауг незаметно приподнял в ухмылке уголок рта. Эти двое так крепко увязли друг в друге, но совершенно этого не видели. Что ж, рано или поздно их ждёт сюрприз.

— Ты, — Сервий ткнул в направлении задумавшегося друида пальцем, и выглядело это так, будто он хочет проткнуть его насквозь, — обещал мне смерть, а вместо этого опоил каким-то дерьмом, так что лучше заткнись и не сиди с таким всё понимающим лицом! Ты ни хрена обо мне не знаешь! Ясно?

Крадауг вздёрнул бровь и неловко огладил бороду рукой. Это тебе не беседы с легатами. Словарный запас разозлённого кентуриона, в конечном счёте, мало чем отличался от ругани легионеров, которыми тот в прошлом командовал, и друид прекрасно это осознавал, как и то, что Сервий ещё старается сдерживаться.

— Вообще-то, я смерти не обещал, — пожал плечами Крадауг, видя, как от злого возмущения у римлянина аж ноздри раздулись. Он действительно хотел умереть? Мировое Древо, какая глупость! — Речь шла лишь о переходе за грань, — продолжил он. — И я вовсе не собирался…

— О, да ради всех богов! — Кентурион смерил его презрительным взглядом. — Вы, варвары, много болтаете! Враньё у вас в крови! Враньё и трусость! Ты меня тогда прекрасно понял, колдун! Как и я тебя. Интриги оставь политикам. Я — всего лишь воин.

Уэн стоял бледный, сжав зубы. У них убивали и за меньшее, ежели кто позволял себе лишнее в разговоре со жрецами, но друид, казалось, не обращал никакого внимания на непочтительность Сервия. Похоже, Крадауга это даже забавляло, но, скорее всего, друида сильнее волновала более конкретная угроза, чем условности этикета.

— Заметь, мы говорим с тобой на твоём языке, Тень. Точнее, на том, который ты выбрал в этом мире, чтобы тебя понимали люди, — всё же строго заметил Крадауг, осаживая его бескомпромиссным, но спокойным тоном. — И ты на Священной Земле, так что проявить немного уважения не помешало бы.

Сервий раздражённо фыркнул и закатил глаза, но промолчал. Римляне не считали остров Мона священным, только отчего-то спорить по этому поводу расхотелось. Он выглядел бы по-мальчишечьи глупо рядом с этим крепким беловолосым мужчиной. Он — умудрённый опытом легионер, кентурион, профессиональный воин — смутился под внимательным волчьим взглядом жреца. Всё-таки чёртов друид, в понимании Сервия, владел магией, и кто его знает, что он выкинет в следующий момент.

— Разреши мне всё-таки задать тебе несколько вопросов, — твёрдо настоял на своём Крадауг, когда понял, что Сервий больше словесно не кидается на него.

Терпению Верховного жреца можно было позавидовать. Пленник вел себя настолько неподобающе, что будь на месте Тени любой другой, Крадауг уже предсказывал бы будущее по его тёплым дымящимся внутренностям, но в случае с Сервием он воздерживался от скоропалительных решений и трогать отмеченного самим Кернунном не спешил, а потому воспринимал его точно капризного ребёнка или не менее капризного… бога. Бога, который ещё не знает, что обладает силой. Крадаугу очень нужны были подробности видений и предсказаний Тени, поэтому никто не тронет и волоска на его чернявой голове.

— Я не Тень, — буркнул себе под нос Сервий, понимая, что переубедить варвара невозможно, тот, судя по всему, ещё безумнее Уэна, раз решил, что в кентурионе живет какая-то иная сущность.

— Прошу. — Крадауг вытянул руку, приглашая пленника последовать в святилище для разговора. Сервий обречённо качнул головой, то ли соглашаясь, то ли отказываясь, а затем решился и направился внутрь.

Уэна, как и ожидалось, в святилище не пустили, и по прошествии нескольких часов галл было начал волноваться, так как солнце давно клонилось к закату. Приходилось греться у костра и гадать, о чём же можно так долго беседовать. Вообще-то Крадауг был совсем не старым мужчиной. Седым, но не старым. Возможно, они с Сервием примерно одинакового возраста, и почему бы тогда им не впасть в экстаз вместе? Мысли были крамольными, богохульными, чёрными, как зимняя мгла, но Сервий ничего не мог поделать, час за часом мрачнея всё больше.

Когда полог наконец откинулся, на пороге показался усталый Крадауг, будто постаревший на несколько лет, и хмурый Сервий, по чьему лицу невозможно было ничего прочитать. Непохоже, чтобы они праздно провели это время.

— Отведите нашего гостя в крепость и накормите как следует. Ему предстоит долгий путь, — распорядился друид, обращаясь к сторожившим вход помощникам. — Уэн присоединится к тебе позже, Тень. Я хочу и ему сказать пару слов, — мягко обратился он к Сервию, что никак не вязалось с его уставшим видом.

Кентурион отошёл на несколько шагов вместе с охранниками, а затем всё-таки обернулся:

— Прощай, жрец.

— Мое имя Крадауг, — едва заметно улыбнулся друид, и кентурион прищурил глаза.

В их первую встречу колдун говорил, что его имя ничего Сервию не скажет, так зачем он представился теперь? Кентурион скупо кивнул и зашагал прочь в сопровождении варваров.

Уэн перевёл недовольный взгляд на Крадауга, что от того, впрочем, не укрылось.

— С тобой я могу поговорить и здесь, Уэн Смелый.

Друид устало опустился на землю около угасшего костра, словно был простым воином, и указал рукой на место напротив, приглашая сесть. Уэн последовал его примеру и вскоре сидел, глядя глаза в глаза одному из самых влиятельных людей Альбиона и даже за его пределами.

— То, что я скажу, касается тебя. Лично. Римлянин вряд ли сам понимает, что видел, и не знает, что он… прорицатель. Таких, как он, римляне зовут оракулами. Тень жила в нём всегда, но стала заметна только в тот миг, когда он встретил тебя, Уэн Смелый. Это… — друид помедлил, подбирая слово, — существо — совершенно точно не Дионат. Да ты и сам должен был догадаться об этом, когда оставался ночами.

— Да, я догадался, — кивнул Уэн, глядя себе под ноги. Он подобрал маленький камешек и бросил его в кострище, подняв фонтанчик серого пепла. — Только я не понял, почему они так похожи.

Крадауг усмехнулся.

— Скажи, благородный Уэн, если бы он выглядел иначе, ты бы оставил его в живых? Какой-то легионер в лесу… Один. Может, взял бы с собой раненого римлянина? Привёл бы сюда?

Уэн насупленно молчал. Он был воином и знал всё, что положено знать воину, а не жрецу. Звёзд с неба не хватал, о смысле жизни прежде никогда не задумывался, по знакам судьбы не читал и ни в какие тонкости не вдавался, но сейчас ощутил себя мальчишкой и наивным глупцом. Друид был прав, это же так просто: будь у римлянина другое лицо, Уэн бы прямо там, у дуба, отрубил его чёрную голову и привёз домой насаженной на копье! Выходит, боги обманули Уэна, чтобы воспользоваться его одержимостью в своих целях.

— Он бы не прожил и мгновения, — в конце концов нехотя признал галл.

— Именно. Не прожил бы…

Крадауг мог многое рассказать Уэну из того, что понял, слушая избранного Кернунном. Никакие жертвоприношения и богатые дары не помогли бы королю икенов, ведь даже вдыхая воздух своих родных краёв, он был давно мёртв, как мертвы и все они, и это осознание тяжело давалось Верховному жрецу. Что уж говорить об Уэне.

Повсюду в священных рощах на острове Англси были раскиданы особые святилища, в которых от стены до стены тянулись письмена, недоступные к прочтению простыми смертными. Это были гирлянды из листьев, нанизанных на верёвки. Каждый листок обозначал свой звук и, следуя один за другим, звуки складывались в слова, а слова в поэзию, которую способны были прочесть лишь посвящённые. Специальные служители-друиды, обученные обращению с хрупкими божественными проявлениями истины в виде этого тайного письма, усердно следили за этими «книгами», заменяли пришедшие в негодность листья, не позволяя сухости или сырости слишком быстро разрушать их. Так вот Сервий поведал Крадаугу, что видел длинные ленты, полыхавшие вдоль стен в сумраке глинобитных комнат. Огонь вырывался из приземистых строений, похожих на те, где он прожил все свои кошмары вместе с Уэном, и Крадауг ощутил дыхание смерти, идущей за всеми ними, потому что Тень видел, как гибнут знания, дарованные богами на заре создания мира.

Римлянин не понимал своих снов, но друид, привыкший иметь дело с предсказаниями и знамениями, слышал безжалостный треск огня, пожиравший всё то, чем они были — вольные люди этого неприветливого края. Ещё одна странность поражала воображение: чужеземцу в видениях одновременно являлось прошлое, настоящее и будущее. И друид всё думал, для чего Сервий видит прошлое? Возможно, чтобы сам Крадауг принял всерьёз сны — видения и Тень Кернунна, говорившую через тело врага. По этой же причине, считал друид, гордый римлянин, снедаемый болезненной страстью, кидался на Уэна, доказывая, что это тело не важно, а важны лишь предсказания.

На расшифровку слов Тени потребовалось много времени. Ведь видения являлись ему еженощно на протяжении многих дней, пока не наступило первое утро Нового года, да и римлянин сперва не мог ничего толком объяснить из того, что ему мерещилось, с трудом облекая картины в слова. Сервий после рассказывал об исчезающих в огне людях и пылающих городах. И если некоторые из мест Крадауг узнавал по деталям из рассказов кентуриона, то последний город был столь велик, что никак не мог быть местным римским фортом или бриттской крепостью.

Но по-настоящему страшило друида не это, а стена огня, в которую уходили люди в белых одеждах. Сколько ни пытался Крадауг истолковать это видение как простое предупреждение, ничего не получалось. Чувствуя неотвратимость рока, он понимал, что даже Верховный жрец бессилен против судьбы. Но зачем говорить об этом Уэну? Он хоть и знатных кровей, верный своему племени воин, но больше заинтересуется тем, что касается его лично, а не неотвратимым грядущим. Хотя по образам на небесной сфере Крадауг ясно видел, что огненный шторм поглотит многих, о судьбе Уэна Смелого звёзды шептали что-то крайне неразборчивое. И раз уж его будущее друид не смог разгадать, то сосредоточился на рассказе о прошлом, которое узнал из обрывков кошмаров, являвшихся Сервию.

— Тень видел твоего возлюбленного и показал правду о его смерти. Он действительно когда-то стал на время Дионатом. — Друид поднял свой спокойный взгляд на встрепенувшегося галла. — Но не сейчас, а в том прошлом, что минуло, в том, чего больше для людей нет. Тень вошёл в его сущность, чтобы показать его судьбу.

— О чём ты говоришь, мудрейший? — Уэн облизнул вмиг пересохшие губы, предчувствуя неладное. — Я ничего не понимаю!

— Дионат умер вовсе не от ран. На погребальный костёр его клали в спешке, вместе с твоим подарком — мечом из железа, упавшего с неба, который назывался «Ауэн». Но его положили ещё живым…

— Ч-что? — Голос Уэна сел, и он неверяще уставился на Крадауга.

— Ничто не случается просто так, благородный Уэн. Мы лишь принимаем уготованное — будь это счастливая судьба или страшная.

— Что он видел? Что он видел?! — резко выкрикнул галл, до белых костяшек сжав кулаки.

Друид предостерегающе поднял руку, чтобы он замолчал, и Уэн, поджав губы, опустил голову.

— Прости, мудрейший, я…

— Я расскажу, если ты успокоишься.

Уэн кивнул.

— Я спокоен.

— Хорошо. Слушай. Это случилось днём. Когда погребальный чёлн оттолкнули от берега, сперва ничего не происходило. Занялись первые языки пламени, утро было пасмурным. Но затем Дионат пришёл в себя. Он ничего не разбирал кругом, видел лишь дым и небо и не мог пошевелиться. От боли он кричал, взывая к тебе, поскольку погребальный огонь не знает пощады. Это то, что видел почти каждую ночь твой римлянин. Я склонен думать, что Тень видит прошлое так же ясно, как я тебя сейчас, и чувствует его. Время для него неважно. Он видит всё так, будто до сих пор горит. Был ли в том злой умысел, или воины по ошибке приняли раненого за мертвеца, Тень не знает. Но в одном я, как Верховный жрец, уверен: Дионат стал величайшей жертвой богам за всех нас, Уэн, и именно поэтому ты нескоро с ним встретишься. Он более не принадлежит людям. Дионат был посвящён богам. Наш… гость, этот римлянин, не может быть твоим возлюбленным, хоть и частью своего духа пребывает в Иномирье. Этот Сервий — лишь шёпот богов, жалкая его Тень, понимаешь? Произошло чудо, Уэн Смелый. Просто прими это и живи дальше.

Последних слов Краудага Уэн уже не разобрал. Он медленно поднялся на ноги, бледный, будто увидел злого духа, сделал несколько шагов и пошатнулся. Пришлось остановиться, чтобы удержаться на ногах и не упасть. Воздух с шумом вырывался из лёгких. На мгновение галл даже перестал различать, что творится вокруг. Белые камни, из которых была сложена спираль вокруг потухшего огня, показались торчащими из земли костями.

Всё это время, каждую ночь перед тем, как возлечь с римлянином, Уэн слышал, как дико кричит, умирая, его любимый и зовёт его, всё время зовёт, в надежде, что Уэн прекратит этот кошмар! Его смерть — великое чудо? Как бы не так! Мешая в кашу латинские и варварские слова, Тень своими нечеловеческими воплями рассказывал ему в тишине холодной ночи о последних мгновениях жизни того, кому галл отдал своё беспокойное сердце, о его боли и отчаянии, а вовсе не о чуде…

Опустошённый, Уэн побрёл прочь от святилища, не разбирая дороги. Крадауг не стал его останавливать. Вместо этого друид вернулся внутрь и долго сидел на постели из шкур, выбрасывая себе под ноги костяные руны из поясного мешка. Руна Дикой Рябины, благословенный «Альгиз», который в ином виде защитил бы людей от злых сил, словно в насмешку над ним, раз за разом выпадала перевёрнутой.

— Уже слишком поздно… — пробормотал жрец, собирая кости. — Слишком поздно!

Ему предстоит увидеть гибель богов, и он не сможет этому помешать, но стоило хотя бы предупредить людей.

* * *
Несколько недель назад…

— Ингерн, — голос королевы настолько слаб, что едва слышен. — Где девочки?

— Я передала их супруге Сколвана Хмурого. Как только будет возможность, мы отправимся следом.

Раненая лежала лицом вниз на сооружённом наспех настиле из еловых ветвей, застеленных шкурами. Женщина резко втянула носом воздух, когда старик, одетый в серый длинный балахон, приложил смесь из перетёртых трав к сочащимся кровью рубцам. Омела хорошо останавливала кровотечения, а ядовитый болиголов в малых дозах снимал боль. Если не знать, как им пользоваться, то можно случайно убить, но друид хранил множество тайн не просто так — он был мастер врачевания, верный своему призванию. Что ещё, кроме омелы, давал старик Хэвэйн, одному ему и было известно — по крайней мере, после двухдневной горячки королева пришла в себя, и это говорило многое о его искусстве.

— Хорошо… Это хорошо… У Сколвана… Там они под защитой. Надо собираться в путь… — с трудом разлепив потрескавшиеся губы, произнесла женщина. — Запрягайте… мою… колесницу.

Старик поднял взгляд на Ингерн поверх исполосованной плетью спины и отрицательно покачал головой. Казалось, его белые как снег волосы в полумраке землянки сияют собственным светом. Сейчас из-за зелий, которыми опоил её знахарь, королева была не в состоянии здраво мыслить и оценить возможности своего израненного тела. Любой её приказ немногочисленная свита готова была исполнить немедля, но когда дело касалось решений друида, даже тигерны не смели перечить. Жрецы несли в себе закон, что стоял выше земной власти вождей, и сейчас, пользуясь этой властью, старик запретил куда-либо ехать.

Хэвэйн был даже старше её мужа, покойного тигерна Прасутага, лет на десять или пятнадцать. Он с малолетства учил будущую супругу короля икенов тайным знаниям. Со временем Бóудикка вошла в Орден, прошла обучение на священном острове Англси, став жрицей, и ныне являлась женщиной весьма уважаемой в своём племени. Это она предложила супругу привезти дары древних мастеров из-за моря, чтобы боги были к ним благосклонны. И тогда верная ей Ингерн с её бывшим мужем и побратимом Уэном оказались по ту сторону холодных морских вод, разыскивая драгоценные мечи и утварь, созданные ещё во времена их предков, чтобы задобрить богов.

Теперь же, когда всё смешалось и Прасутаг был мёртв, римляне — их прежние союзники, нарушив договорённости, показали своё истинное лицо. Оскорбление, нанесённое вдове, её дочерям и всему её народу, было столь велико, что королева мечтала только об одном: подняться и отомстить проклятым чужакам, чувствовавшим себя на их земле как у себя дома. За прошедшие годы римляне настолько освоились здесь, что даже не считали нужным возводить укрепления вокруг Камулодуна — города, ставшего их столицей в Британии. Они мостили улицы камнем, возводили базилики и термы, устраивали водопровод, насаждая римские привычки, не понимая, что главным и единственным благом для людей, живущих в этой части мира, является не проточная вода акведука, а их свобода.

Когда вдову Прасутага высекли и бросили умирать на площади, она нашла в себе силы уйти подальше из проклятого города, и многие немедленно последовали за ней. Пока их было не больше двадцати человек, включая Ингерн и старого жреца Хэвэйна. Захватчики зубоскалили, уверенные, что она будет прятаться по лесам до конца своих дней, но любая полноводная река в верховьях начинается с капли. Об этом позабыли «хозяева жизни». Прокуратор Дециан, отдавая свой глумливый приказ, не учёл того, что Боудикка не была беспомощной и слабой простушкой, которая, стоит её отхлестать, в ужасе убежит и больше не посмеет поднять головы. Никто не ожидал от оскорблённой, раздавленной горем королевы, что она когда-либо оправится от потрясения. Точнее, этого не ждали римляне, мгновенно сбросившие со счетов какую-то там бабу.

Но жена Прасутага оказалась суровой, на взгляд римлян, даже грубоватой женщиной. К их императору она и прежде относилась с известной долей иронии и была чересчур высокого мнения о себе, за что и была наказана. Она обладала тяжёлым взглядом, сверкавшим из-под копны густых светлых, как у всех варваров, волос, и, как многие варварские жёны, была излишне воинственной и полна решимости отплатить за своё оскорбление. Так потом описывали её удивлённые римские историки, которым было невдомёк, что сердце женщины, чьих детей изнасиловали, способно на страшную месть, и дело не в королевском достоинстве…

Лечившему Боудикку друиду было известно много заговоров и молитв, но самое главное — он владел уникальными секретами врачевания, передававшимися из уст в уста среди жрецов-травников. Вот и сейчас в тишине, прерываемой тяжёлым дыханием раненой, он смалывал в деревянной ступке растения, призванные унять боль. Волосы Боудикки лежали в беспорядке, беспокойной волной обрамляя голову, а на запястьях и шее тускло блестели тяжёлые золотые торки. Их принесла Ингерн, стоило королеве прийти в себя. Драгоценное ожерелье знати, символ Кернунна, которое Ингерн бережно надела на шею своей госпоже, было одним из тех, что они с Уэном добыли за морем. Где были собственные украшения королевы, она не знала. Скорее всего, в грязных руках одного из тех легионеров, что тащили её, точно уличную девку, к позорному столбу.

Прокуратор Дециан Кат, велевший надругаться над малолетними дочерями Боудикки и высечь её саму, на самом деле не сделал ничего такого, чего бы не делали другие ставленники Рима в провинциях. Императору для упрочения своего положения в обществе нужны были результаты, громкие победы, и в такой сложный политический период непокорённые северные варвары прекрасно подходили для того, чтобы на их примере продемонстрировать «военные успехи» и мощь императорской власти.

— Не шевелись, — предупредил друид.

Совсем недавно его узловатые крепкие пальцы держали прокалённую иглу, стягивая жилами края безобразных ран, покрывавших бледную спину. Римский кнут вспарывал кожу без жалости, неумолимо, каждым ударом обжигая точно калёное железо и вышибая воздух из лёгких. Под конец королева уже не могла кричать и лишь хрипела, пока спасительный мрак не опустился на неё, отключив сознание. Но перед этим… Перед этим римские выродки заставили её смотреть, как кентурионы насилуют её детей. Дочери покойного тигерна ещё даже не были женщинами! Мог ли старый Прасутаг предположить, что, завещая своё королевство девочкам, он собственноручно подписал приговор им, их матери и всему племени икенов? Впрочем, возможно, римляне только и ждали его смерти, чтобы прибрать к рукам мятежный край, ведь Нерону нужна была слава, а его солдатам — нажива. Так, с одобрения наместника Британии, Светония Паулина, известного своими жестокими расправами над многими непокорными народами, жадный до наживы прокуратор Лондиния Дециан принялся лютовать на вверенной ему земле.

Привкус крови на прокушенных губах смешался с горечью унижения и чёрного беспросветного отчаяния. Королева чувствовала страшную боль, но болели вовсе не раны. Старый Хэвэйн позаботился о том, чтобы облегчить страдания тела, опаивая её дурманящими сознание отварами, поэтому металась в огне её душа, сгорая до тла от бессилия, от непреодолимого желания уничтожить каждого римского ублюдка, разорвать на части, заставив горько пожалеть о том, что они посмели надругаться над тем, что было свято! Она не простит ни одного из них: ни мужчин, ни их женщин, ни их детей. Боудикка утопит в крови каждого римлянина, который впредь встретится на её пути…

Когда и с чего именно всё началось? Теперь уже трудно было сказать. В городе Камулодуне наместник распорядился селить ветеранов, опалённых боями и ненавистью бывших воинов, которые недолго думая принялись издеваться над триноватами, испокон веков жившими в тех краях. Они сгоняли людей как скот, объявляя их своими рабами, отнимали дома и землю, заставляли платить непосильные подати и работать на себя, хватали любую понравившуюся женщину, а недовольных убивали на месте без суда и следствия. Местные легионеры и не думали кого-то из них останавливать, ведь излишне свободолюбивые варвары до сих пор не понимали, что Империя давным-давно считает эти края своими и пора признать её власть.

Но пока всё это не касалось икенов, Прасутаг молчал, зная, с кем связался. Всё чаще недовольные возгласы слышались уже среди знати его племени, хотя тигерну и удавалось поддерживать худой мир, который, как известно, всегда лучше войны. Он трезво оценивал возможности римской военной машины и предпочитал хранить нейтралитет, чтобы она не обернулась против его людей. А потом король умер…

Возможно, будь у него наследник мужского пола или будь он сам моложе, ничего бы не произошло, но боги отвернулись от них, и первые признаки грядущей катастрофы не заставили себя долго ждать.

Ещё не успел остыть пепел погребального костра супруга Боудикки, а прокуратор уже требовал со вдовы долги за землю, переданную икенской знати ещё при императоре Клавдии. Ссуженные Сенекой деньги в ультимативном порядке велено было вернуть вместе с набежавшими процентами и в кратчайшие сроки. Ни распроданные сокровища Прасутага, ни земли не могли покрыть затребованной Римом гигантской суммы. Видя безвыходное положение икенов, прокуратор Кат Дециан, известный мздоимец и негодяй, поставил свои условия, велев выплатить долг непременно серебром и за один раз. Впрочем, в донесениях указывались не все деяния прокуратора на британской земле.

Римляне ставили на то, что обнищавшая варварская знать в результате агрессивной политики аннексирования галльских богатств и земель будет не в состоянии поднять мятеж против Империи, не сплотится, не соберётся в единый кулак. И когда ещё не оплакавшая мужа Боудикка явилась к прокуратору просить о послаблении для своего племени, Дециан встретил её со всем возможным презрением, на которое только был способен. В издевательской манере он велел прилюдно высечь королеву икенов, будто простую рабыню, а её дочерей отдал на поругание кентурионам. По его разумению, икены должны были трусливо поджать хвосты и до конца дней своих не высовываться, опасаясь за собственные жизни, а нахальную девку Прасутага он вообще никогда не брал в расчет.

Но подтачивать терпение местной аристократии римляне принялись задолго до установления грабительских налогов и податей, выказывая крайнее пренебрежение к местным обычаям и знатным родам. Мечи для варваров были не просто средством нападения или защиты, а душой воинов, великим даром богов, который мог сравниться разве что с человеческой жизнью. Это была их религия, настоящий культ! Лучшие мастера, создающие из железа произведения искусства, высоко ценились, как и созданные ими мечи и доспехи. Оружие было символом власти и принадлежности к касте благородных воинов. Ведь прозрев, душа, как и меч, проходила через огонь познания, закаляясь в страдании, обретала форму и силу властвовать над страхами, делала человека отважным. Знатный воин давал своему мечу имя, проступавшее огненными знаками в скрижалях вечности. О некоторых из них слагали легенды. Их преподносили в качестве великой жертвы духам. Клинок был как надежный друг, как хранитель. Рассекая воздух, он пел слаще возлюбленной. Потерять его или отказаться от меча по собственной воле было всё равно что во всеуслышание объявить себя рабом. И именно этого страшного позора требовали от них римляне, решив запретить ношение мечей! Дескать, во избежание применения оружия против легионеров и римских граждан, проживавших на Альбионе.

Прасутаг долго терпел унизительный мир с захватчиками, надеясь хоть что-то выгадать для своего рода, но, увы, стоило его погребальному костру догореть, как римляне принялись конфисковывать земли у знати, задирать налоги и запугивать свободных людей.

На юге, в Лондинии, поселявшихся в городе ветеранов наделяли таким количеством земли, отобранной у местных, что любой знатный икен мог бы позавидовать! Наместник Гай Светоний Паулин, отправленный в эти края императором Нероном, был известен как человек, жестоко подавивший восстания в Испании и Северной Африке, и отличался жёсткостью характера и особо изощрённой политикой устрашения, так что конфликт рано или поздно был неминуем.

Проклятый остров Мона, звавшийся местными варварами Англси, с его крепостями, богатыми урожаями хлеба и воинствующим жречеством, укрывающим преступников, осмелившихся выступать против Рима, давно стоял Светонию поперёк горла. Точнее, он стоял поперёк горла Римской Империи, иначе такого человека, как он, никогда бы не назначили в эти земли наместником. Друидов, воспитывавших новых и новых молодых последователей культа, слушались все племена без исключения, и ещё император Клавдий подверг нахальных жрецов проскрипциям. С той поры в отношении Рима к дикарям ничего не изменилось. Друиды продолжали морочить людям головы и мешать им перенимать «цивилизованность» у легионеров. Варвары должны были склониться перед Вечным городом или умереть, поэтому гидру требовалось обезглавить.

— Ингерн. — Королева опёрлась на локти и с трудом приподнялась над ложем. Друид поспешил ей помочь, но она чуть резче, чем требовалось, остановила его: — Не надо, Хэвэйн!

— Я слушаю тебя, — склонила голову Ингерн.

— Мы отправимся… отправимся на моей боевой колеснице и расскажем всем, как эти ублюдки поступают с нами! Расскажем, что нет среди них достойных мужей, а лишь их жалкие подобия, только и способные, что сражаться против беззащитных детей и женщин. Я буду взывать к каждому вольному человеку в этой земле, искать справедливости, чтобы гнев богов обрушился на их проклятые головы. Клянусь великой Андрастой!

— Моя королева, — тронул её за плечо старик.

— Умоляю тебя. — Пот выступил на её лбу, и с превеликим трудом Боудикка села на край настила, прикрыв глаза и втянув воздух, чтобы унять круги перед глазами. — Я должна подняться, Хэвэйн. Прямо сейчас! Иначе мне и смысла нет больше жить, если я не в состоянии отомстить за содеянное!

— Что ты будешь делать в таком состоянии, Боудикка? Посмотри на себя, ты ещё слишком слаба.

— Что я буду делать? — горько усмехнулась она, чувствуя, как по вискам и шее стекает пот. — Я обращу их в пепел, жрец. Я буду слушать их стоны, словно это сладчайшая музыка, а на кровь отвечу кровью! Так ты со мной, Хэвэйн?

Тяжёлый стальной взгляд серых глаз упёрся в друида, и тот… отступил. Тяжело вздохнув, Хэвэйн вынул из поясного кошеля мешочек, которым пользовался лишь в особых случаях. Этот сбор вовсе не лечил, а заставлял воинов даже с отрубленными конечностями рваться вперёд, не чувствуя, что на самом деле они умирают.

— Ты встанешь, моя королева. — Жрец с сожалением опустил глаза, вытряхивая опасную пыль в грубую глиняную чашу. — Встанешь и даже сможешь править колесницей, но за это придётся заплатить свою цену.

— Всё, что могло со мной случиться, уже случилось, жрец. Материнское сердце обливается кровью! В этом вся моя боль, в этом вся моя горечь! А вовсе не в жалких следах от плетей. Притаившись здесь, я не живу, Хэвэйн!

Друид влил в чашу с порошком воду и принялся размешивать получившуюся густую субстанцию.

— К ночи чувствительность вернётся, Боудикка, но станет во сто крат хуже. Боль не будет идти ни в какое сравнение с нынешней. Промоем раны вином и будем молиться, чтобы кровь твоя не стала чёрной, а пока… — Он отвернулся к жаровне и, разворошив угольки, приткнул сбоку посудину из серебра, в которую медленной ленивой струйкой стекало зелье. — Да будет милостив к тебе дух Андрастры!

— Готовьте колесницы, Ингерн, — велела Боудикка. — Если поторопимся, то к Сколвану Хмурому доберёмся до заката.

* * *

Настоящее время.
Остров Англси, за три дня до вторжения.

Крадауг держал своё слово, и к полудню того же дня у Уэна и Сервия было всё необходимое, чтобы отправиться в обратный путь. Верховный жрец лично спустился со своими невольными гостями к воде, где их уже ждали моноскилы и провожатые. Лошадей на другом берегу стерёг мальчишка-послушник с острова, так как брат Уэна Хоэль давно ушёл с отрядом на восток, не дожидаясь, чем кончится история Тени. Сервий пребывал в неведении относительно своей дальнейшей судьбы, и для него стало сюрпризом то, что с острова он всё-таки уйдёт живым. Жрец не собирался ни приносить его в жертву своим кровавым богам, ни делать рабом. Людей на острове и так хватало, а пускать в расход оракула друид опасался, так как не до конца понимал природу силы, которой наделил римлянина Кернунн.

— Здесь травы, полезны при дальних переходах, а вот этот сбор — на крайний случай. — Друид улыбнулся так, будто отправлял в путь ребёнка, а не способного постоять за себя воина. Уэн ходил хмурый с тех самых пор, как узнал о страшной смерти Дионата, поэтому реальность для него стала серой, как небо над головой, и к прежней жизнерадостности никак не получалось вернуться. — Это нужно разжёвывать, если… ну скажем, тебе будет необходимо бодрствовать три дня и три ночи.

Уэн подумал, что порой так выходит и безо всяких зелий, когда случается какая-нибудь заварушка, но вслух произнёс совсем другое:

— Благодарю, мудрейший.

И склонил голову в знак уважения.

Жрец отчего-то медлил, будто не всё ещё сказал, и Уэн вопросительно уставился на него. Друид вздохнул, поглядел по сторонам — на лодки, уже спущенные на воду, на стоящих на берегу помощников, готовых перевезти Уэна через пролив, на закутанного в варварские одежды Сервия, вокруг которого вились мальчишки-послушники лет десяти. Они со страхом и любопытством дёргали его за одежду, заливались смехом и отскакивали точно щенки под шиканье римлянина, которого никто не собирался спасать от их внимания. Пару раз ему удалось залепить парочке из них затрещину, но это не помогло. Провожать их вышли также женщины-друидессы, которые что-то монотонно напевали, очевидно, потому что Сервия все считали существом иного порядка и положено было произнести несколько заклинаний напоследок, чтобы божество внутри него не гневалось.

— Мудрейший?.. — не выдержал в итоге Уэн. — У тебя ещё какое-то напутствие для меня?

— Что? Напутствие? А… — Друид будто был растерян, и едва заметная улыбка коснулась его губ, делая лицо моложе. — Вот.

Крадауг снял с пояса позолоченный серп, махнул рукой друидессе, и женщина подала ему тряпицу с вышивкой в виде повторяющихся узоров, подобных тем, выложенным камнями на земле, которыми были украшены поля и холмы вокруг святилищ. Завернув в неё оружие, он протянул свёрток Уэну:

— Держи.

— Серп для сбора омелы? Я не понимаю…

Галл подхватил его дрогнувшими руками. Не говоря уже о том, сколько было магии в этой святой вещи, сам факт того, что Верховный жрец доверил ему столь важный предмет, потряс его до глубины души.

— Передашь его последней жрице.

— Кто она? Где мне её найти?

— Просто иди своей дорогой. Тебе не надо никого искать. Когда придёт время, ты поймёшь, кому его отдать. Обещай, Уэн Смелый, что выполнишь мою просьбу.

— Я обещаю, мудрейший, — прижав к груди серп, кивнул Уэн.

— Ступайте уже. Вам нужно торопиться. Времени осталось мало…

Крадауг крикнул мальчишкам, чтобы они отстали наконец от Сервия, развернулся и пошёл прочь. Одна из женщин подошла к запыхавшемуся и в миг напрягшемуся кентуриону, потянулась к его лицу и пальцами, окрашенными голубой глиной, провела несколько линий. Она что-то сказала и надела ему на голову венок из дубовых ветвей с пожелтевшими листьями, но римлянин ничего не понял и просто кивнул. Не похоже, чтобы друидесса наложила на него какое-то страшное заклятие. Скорее всего, это была охранная магия, а Сервий привык чужих богов уважать — на всякий случай. Кто его знает, на что они способны? Особенно после того, что с ним случилось, он не сомневался, что стоит быть осторожным с чужими верованиями.

Когда моноскилы отчалили от берега, Крадауг ещё долго смотрел им вслед с крепостной стены. Чайки, привыкшие сопровождать рыбаков с острова, вились и кричали над уменьшающимися лодками. В просвете между тучами мелькнул край синего неба, и солнечный луч косой лентой упал на свинцовую воду, заставляя её сверкать металлическим блеском. К Крадаугу подошёл его подручный.

— Собирай людей, — сказал негромко друид. — Пусть готовятся к осаде…

Мужчина молча кивнул.

— И вот ещё что: серебро, чаши и мечи для подношения, соберите всё, что успеете, и отвезите часть к болотам, а часть бросьте в пролив.

— Но как же?.. — Невозмутимость помощника дала трещину, ведь фактически Верховный жрец велел избавиться от всех благ, что годами скапливались на острове и служили главным источником подношений духам.

— Делай, что я сказал! — строго прервал его Крадауг. — И пусть все наденут белые одежды.

Лодки окончательно скрылись из виду, и жрец отвернулся от моря. У каждого свой путь, и здесь их дороги разошлись. Слова Тени никого не спасут — вот что понял наконец Крадауг, но он услышал их, чтобы подготовиться к надвигавшему пламени, и пускай их уход будет величайшей жертвой умирающим богам…

Когда деревянное дно глухо стукнулось о прибрежные камни, Сервий и Уэн выпрыгнули из лодки прямо в воду. Галл простился с провожатыми, а Сервий побрёл на берег, не оборачиваясь. Юноша, дожидавшийся их с лошадьми, молча отдал поводья догнавшему римлянина Уэну и запрыгнул в отходящую лодку, чтобы вернуться на остров вместе с гребцами. Плеск волн и удары вёсел остались в конце концов позади, и кентурион вздохнул с облегчением. Что бы там ни было, а отправляться в Аид раньше времени никому не хотелось, особенно если появилась надежда. И если недели три назад ему казалось, что стоит окончить свою никчёмную жизнь, напоровшись на меч, чтобы не позорить своё имя, то за время борьбы с видениями и изъевшим его плоть ядом римлянин многое переосмыслил. В итоге он пришел к выводу, что не только Фортуна повернулась к нему задницей, но, похоже, и сам Плутон, не желавший забирать его в Подземное царство.

Что теперь? Покачиваясь на спине мохнатой лошади, время от времени римлянин кидал насторожённые взгляды на своего невольного любовника. Сервий соврал Уэну тогда, что ничего не помнит. Он помнил каждую проклятую ночь, что кидался на него как безумный, и… помнил, как ему было сладко. Так сладко, как никогда прежде ни с одной обозной шлюхой! Кентурион поёжился, плотнее запахивая шерстяной плащ. Он сильно отощал и теперь и впрямь напоминал тень себя прежнего, да и в голове был сплошной бардак. Его руки, грудь и частично спину покрывали бордовые рубцы, оставшиеся от едва заживших язв. Со временем они побелеют, но от того притягательнее не станут. Придётся дороговато платить девицам за их прелести, если так дело пойдёт дальше. Слава богам, лицо оставалось целым — лишь пара шрамов на щеке, которые никак не мешали разглядеть его загорелое мужественное лицо. Уэн был совсем другим. Молодым, крепким, высоким, с небольшой горбинкой на перебитом носу, которая смотрелась так, будто появилась естественным путём, а не от удара. Когда он улыбался во весь рот и нёс всякую чушь, даже его хмурая ледышка Ингерн, нашедшая себе нового муженька, оттаивала, а этот идиот выглядел таким счастливым, глядя, как бывшая жёнушка сквозь зубы цедит ответы. Тяжёлый торк на груди Уэна тускло поблёскивал в складках одежды. После разговора с Крадаугом Сервий больше ни разу не видел, чтобы галл выглядел жизнерадостным. Он будто резко повзрослел, превратившись из бесшабашного детины в того, кем являлся на самом деле, — воина знатных кровей. Римлянин одёрнул сам себя, когда встретился взглядом с холодными голубыми глазами, задумчиво скользнувшими по нему в ответ. Верно, он окончательно рехнулся, раз так пристально разглядывает этого придурка! По-хорошему, всадить ему нож промеж лопаток и отправиться своей дорогой! Может, стоит попытать счастья и вернуться в легион? Если не в свой, то в какой угодно другой. Даже от пращника толку больше, чем от Сервия сейчас.

В конце концов, можно было обойтись и без ножа в спине. Галл его не связал, молчал уже несколько часов подряд, что для болтливого в прошлом варвара было несвойственно, и вёл себя так, будто вообще никого кругом не замечает, не считая того равнодушного случайного взгляда в ответ, когда кентурион от нечего делать пялился на него час кряду. Да и целого отряда головорезов у Уэна тоже не было, чтобы стеречь Сервия с утра до вечера. Так почему он всё ещё тащится за ним?

— Эй, галл! Куда мы направляемся? — поинтересовался Сервий ближе к вечеру, когда небо на западе окрасилось в красный и Уэн наконец решил спешиться. Под ногами хрустнула заиндевевшая трава. Уэн привязал лошадь и принялся собирать хворост для огня.

— Уэн… — позвал Сервий уже по имени, поняв, что ответа на вопрос не последует. Тот бросил охапку на землю и уселся на корточки. Искры подпалили сухую ветошь, и она занялась жаркими язычками пламени. Подбрасывая кусочки коры, галл сосредоточенно следил за огнём, будто не было на свете ничего важнее этой задачи.

— Я еду за братом… — в конце концов ответил он. — Думаю, Хоэль уже присоединился к Ингерн и остальным. А куда едешь ты — я не знаю.

Пламя перекинулось на собранные ветви, и горячая волна воздуха распространилась вокруг. Засунув в огонь пару толстых коряг, галл отряхнул руки. Порывшись в седельной сумке, Уэн протянул Сервию чёрствую лепёшку, о которую можно было сломать зубы, и кусок солонины. Ужинали они в тишине, иногда прерываемой фырканьем лошадей и уханьем филина. Покончив с нехитрой трапезой, галл кинул войлок со спины лошади на землю, завернулся в плащ и лёг спиной к огню.

— В твоей седельной суме запас зерна на седмицу, котелок и солёная кабанина, — произнёс он с закрытыми глазами. — В кожу замотан длинный нож и кошель серебра. Найдёшь там же. Извини, меча для тебя не нашлось.

— Ты… — с плохо скрываемой яростью прошипел Сервий.

— Задумаешь меня убить, — зевнул, всё также не открывая глаз, варвар, — не буди. Я зверски устал!

И вроде ничего обидного не было в том, что галл проявил к нему такое великодушие. Надо же, обо всём подумал, и еды, и даже серебра в дорогу собрал, да только подачка Уэна вместе с долгожданной свободой вдруг показалась кентуриону унизительной. Галл будто обесчещенную девицу выставлял за порог, держи, мол, ни в чём себе не отказывай — еды тебе, денег, поправь подол и катись на все четыре стороны, только без истерик, а ведь мог и того не делать. Захотелось его придушить, но вместо этого, ругаясь на чём свет стоит, Сервий стащил со своей лошади накидку, кинул в противоположной от огня стороне и улёгся спать. Если ночью на них нападут дикие звери или дикие люди, ему плевать! Было холодно, и он весь сжался, кутаясь в варварский клетчатый плащ, который почему-то совершенно не грел. Наверное, стоило соорудить какой-то шалаш для ночлега, да не похоже, чтобы кроме него кто-то ещё испытывал дискомфорт. Снилась опять какая-то ерунда, и всю ночь Сервий за кем-то бежал то ли по городу, то ли по лесу — он так и не понял, пока его строго не окликнули.

— Да хватит орать! — раздался над ухом знакомый голос, и он успокоился.

Больше кентуриону ничего не снилось. Проснулся он с первыми лучами скупого солнца и с удивлением обнаружил на себе обхватившую его поперёк груди ручищу Уэна. До встречи с Уэном Кентурион не мог себе представить ситуации, чтобы огромный варвар влез к нему под бок и он не подскочил и не вскрыл ему горло от неожиданности. Даже шлюхи жаловались, что спросонья он бешеный. Но с проклятым Уэном всё было не так! Ночью, видимо, галл перетащил к нему свою лежанку и улёгся рядом. Вдвоём спать оказалось гораздо теплее. Подавив желание двинуть локтем галльскому князьку по физиономии, Сервий выполз из-под его руки и поворошил остывшие угли. Они были едва тёплые. Изо рта шёл пар, вокруг было всё так же тихо. Не удержавшись, через какое-то время Сервий всё-таки развернулся и со всей дури пихнул Уэна в бок.

— Вставай! — рявкнул он, отчего тот испуганно вытаращил глаза, и первые секунды Сервий с каким-то извращённым наслаждением наблюдал, как варвар растерянно озирается по сторонам, хлопая своими белёсыми ресницами.

Глава VI. Гордость и священный пепел

— Мона! — возвестил вперёдсмотрящий, и наместник повернул голову в том направлении. В редеющем тумане, едва различимый посреди свинцовых вод, чёрной полосой лежал остров Мона, или Англси, как называли его местные варвары. Было раннее утро, и на востоке солнце окрашивало бледно-розовыми полосами затянутое чёрным небо.

— Готовимся к высадке, — скомандовал Гай Светоний Паулин¹. Приказ повторил трибун латиклавий, стоявший от него по правую руку, и буцинаторы² начали передавать сигнал с галеры на галеру. Послышались низкие звуки медных изогнутых труб, возвещавших о том, что корабли вот-вот достигнут цели, и эту мелодию смерти было слышно далеко за пределами подошедшего к берегу флота. Слышали её и жрецы на берегу. Мона — последний оплот друидов, рассадник суеверий и противного Риму инакомыслия, и легат намеревался разобраться с этим раз и навсегда. Гай Светоний Паулин много раз видел, как дикари пытались то там, то тут сопротивляться неизбежному, и в итоге покорялись, поэтому полагал, что и в Британии всё пройдёт гладко, но проклятые галлы раз за разом устраивали неприятности, вместо того, чтобы угомониться наконец и забиться в свои норы. Пришла пора покончить с их дерзостью.

Приближаясь, берег раскрывался перед римлянами во всей своей суровой простоте. Туман окончательно так и не разошёлся, и серые камни крепости, обнесённой земляным валом, неприветливо ощерились под пасмурным небом. Затрубили многочисленные горны. Корабли вплотную подходили к берегу, взрывали влажный песок, выпуская гребцов. Не без удовольствия наместник отметил, что первыми в воду выпрыгнули аквилифер, сигниферы и кентурионы когорты Тита Аврелия Фульва. Следом без промедления потянулись остальные, сверкая мечами и шлемами. Имагинифиры и вексилярии в звериных шкурах, натянутых на голову и скреплённых за лапы на груди, возглавляли высадку, а за ними, точно красная пена на гребне волны, бежали бесчисленные солдаты. Страх присутствовал всегда и везде, но знаменосцы были воинами особой породы. Нет никого бесстрашнее в хаосе кровавой битвы.

Кентурионы отдавали короткие команды, и солдаты, готовые к атаке, выстраивались ряд за рядом в боевом порядке, закрываясь скуттумами от первых стрел и камней, взвившихся в небо. Ни переговоров, ни предупреждений. Впереди гордо реял орёл легиона, сверкали позолотой штандарты, скрипели канаты малых осадных орудий, привезённых на кораблях. Варвары вылетели на побережье дикой ордой. Внешний вид их устрашал, как и звериные крики, которыми они сопровождали своё продвижение. Крепко врубившись в передний ряд, сперва они даже умудрились отодвинуть римлян, но очень скоро стало ясно, что тяжёлая пехота им не по зубам. Последние лодки с галер всё ещё высаживали легионеров, а передние ряды уже удерживали натиск. Солдаты перестраивались, теснили щитами нападавших и высекали искры короткими клинками, встречая варварские мечи.

Будь враги Светония поумнее, то, увидев подошедшие галеры, засели бы в крепости и не распылялись. Таким образом друиды могли выиграть немного времени, пусть оборонительная способность каменного сооружения, маячившего перед глазами, и оставляла желать лучшего. С другой стороны, так галлы не давали подвести к стенам осадные орудия. Но выстоять? Нет. Не против его легиона… Светоний здесь камня на камне не оставит!

Раненых со стороны римлян было немного, зато варвары, половина из которых была одета лишь в звериные шкуры поверх разрисованных тел и сверкавшие золотом торки, несли ощутимые потери и постепенно отходили к оппиду³. К вечеру в наступивших сумерках, под свист каменных пуль пращников и скрип осадных машин на стенах зажглись огни тысяч факелов. Редкие лучники со стен всё ещё доставляли много хлопот атакующим. Внезапно сквозь крики и шум битвы раздались песнопения. Сверкая белизной волос, зияя чернотой траурных одежд, на высоте показались друиды — мужчины, женщины и юные послушники, ещё совсем дети, возносящие молитвы. Они на краткое мгновение смутили суеверных солдат. Никто из простых смертных не хотел ссориться с чужими богами, но Паулина их вид и жалкие заклинания не могли сбить с толку.

— Лестницы! — глядя, как сыплются со стены камни и люди, в сердцах прошипел Фульв.

Светоний, рядом с которым стоял молодой трибун латиклавий, глядя на эту глупость, раздражённо бросил:

— Хватит заниматься ерундой. Трубите общую атаку! Таран в центр.

Тубицены подали сигнал к атаке. Под прикрытием «черепахи» из скутумов трибун-латиклавий отправил в бой свежих легионеров, сопровождать осадное орудие. Они отбивали атаки на рабочих, тащивших осадную машину. Защищённые от стрел кожаной кровлей, натянутой поверх переплетённой ивовой лозы, солдаты медленно толкали таран вперёд. Деревянные колёса скрипели под весом огромной балки, раскачивавшейся на цепях. Бронзовая баранья голова с громовым треском вспорола тяжёлые дубовые ворота, и стало ясно, что друиды обречены. Укрепления варваров не выдерживали натиска хорошо тренированного римского войска.

Светоний иначе представлял себе могущественную крепость, оплот варварского духовенства, сеявшего смуту на Альбионе. Об Англси, его священных рощах и дунах⁴, подходивших почти к самой воде пролива, слагалось столько легенд, что даже легионеры верили, что здесь всё наполнено магией. Удивляло и то, что в боевой раскраске на поле боя нападавшим встретились не только мужчины, но и женщины, и даже мальчики-послушники. Женщины сражались с не меньшей яростью, чем мужчины, и походили на разрисованных фурий, но наместнику было всё равно, чьи тела поутру будут клевать вороны, — всегда, когда речь не шла о его людях. Местный оппидум выглядел значительно хуже, чем его аналоги на большой земле, так что его падение было лишь вопросом времени. Светоний за свою долгую карьеру всякого повидал и давно усвоил, что на стороне Рима сам Марс. В конце концов — это всего лишь кучка диких жрецов и их помощников, засевших за стенами, а не хорошо тренированный легион, бывший в его распоряжении.

Ворвавшиеся в крепость солдаты принялись методично уничтожать всех, кто встречался им на пути. Защитникам было не сравняться в мастерстве с римской армией, и когда рассвело, от обитателей твердыни осталась лишь горстка израненных жрецов, едва державшихся на ногах. Тела друидов, жриц и молодых послушников усеяли весь внутренний двор. Одни застыли в неестественных позах, сваленные кучей, другие были обезглавлены, повсюду валялись отрубленные конечности, иные лежали со вспоротыми животами и вывалившимися на землю внутренностями — привычная картина для легионеров, осаждающих города. У внутренней невысокой башни, сложенной из грубого булыжника, было особенно много погибших. В ней укрылась жреческая верхушка, и защитники в этом месте сопротивлялись особенно отчаянно, поняв, что положение их безнадёжно.

По особому распоряжению люди Фульва поволокли выживших к Светонию. Молодой трибун, брезгливо прикрыв нос, перешагивал через трупы галлов, пробираясь к главнокомандующему. На самом деле Тит Аврелий Фульв, скорее, играл на публику, потому что ни кровь, ни смерть его никогда не пугали, зато внимательный взгляд Паулина, следивший за его приближением, волновал похлеще задницы обозной шлюхи. Поэтому трибун всем своим видом демонстрировал перед начальником презрение к павшему врагу, а вовсе не страх перед мертвецами. Следом за ним легионеры тащили друидов. Светоний распорядился схватить Верховного жреца живым, что и поспешил сделать Фульв первым среди прочих, и теперь Крадауг, со спутанными белоснежными волосами, обессиленный и залитый кровью, стоял на коленях перед наместником.

— Я привёл тебе колдуна, — сообщил трибун, нахально усмехнувшись и, грубо разорвав на жреце чёрный балахон, продемонстрировал наместнику массивный торк. — Ты доволен?

Наместник дёрнул краем рта. Аврелий — его самый верный пёс в бою и самая главная головная боль вне сражения. Светоний проигнорировал тон трибуна, обратившись к стоящему рядом приору:

— Убейте жреца. Голову вывесить на стену. А ты, Вит, выдели людей. Пусть прочешут остров. Здесь ещё полно галлов. Если потребуется, жгите лес.

Более кощунственный приказ сложно было отдать. Священные рощи насчитывали не одну сотню лет. С Крадаугом разговаривать наместник даже не собирался. Для него Верховный жрец был лишь помехой на пути установления римского порядка в подконтрольной ему провинции. Паулин и не думал делать из этих смутьянов героев, павших в неравной битве. Рим сражается не против чужих богов, а против тех, кто не желает жить по установленным им законам.

Кентурион рядом с пленным привычным жестом вынул гладиус и, дёрнув жреца на себя, всадил ему лезвие глубоко в живот. Если простые воины и страдали от суеверий, то у сотников нервы были крепче железа, да и амулет на шнурке, висевший на груди под доспехом, не раз защищал своего хозяина от неудач, так что он не побоялся убить колдуна. Последняя мысль, мелькнувшая в угасающем сознании Крадауга была о том, что вовсе не Тевтатов вепрь привёл Уэна Смелого к Тени. Возможно, у римлян была своя магия и их боги оказались сильнее. На цветастых полотнищах, мелькавших тут и там среди римских легионеров с красными плащами, призванными скрывать кровь, реяли изображения дикого кабана и единорога. Дикий кабан — не вепрь Тевтата, а знак римского легиона, разорившего их святыню. Деревянные постройки, полыхавшие всю ночь, распространяли кругом запах гари. Дым то столбом устремлялся в небо, то стелился по земле в предутреннем тумане. Скоро в этом огне и дыму исчезнут и его боги…

К полудню голова у Светония, составлявшего письмо в столицу, трещала от непрекращающейся болтовни Аврелия. Этого молодого человека перевели в Британию под его командование, потому что Гай был хорошо знаком с его отцом, но кто ж знал, что трибун латиклавий, на службе показывавший себя превосходно, всерьёз возьмется за него самого, ничуть не беспокоясь, как это выглядит со стороны. Тит Аврелий Фульв порой смотрел на него так, что наместнику делалось не по себе.

Аквилифер, потративший полдня на перепись трофеев, подошёл к командующему и подал отчёт.

— Серебра здесь немного. Проклятый колдун ждал нас, — заключил легат, сворачивая прочитанный свиток. — Что-то они выкинули в море, что-то закопали, а бо́льшую часть отвезли на болота.

— В топи?

— Да. Всё, что нам досталось, это с десяток дохлых коз!

Светоний с раздражением кинул документ на стол либрарию. Тот заглянул в бумагу и едва заметно вздохнул.

— Хватит. Убери это. Не нужно ничего писать. Всё потом, - бросил наместник.

Либрарий понятливо кивнул, сворачивая принадлежности для письма.

— Так рано сдаёшься? Ну, для нас же это великая победа — разметать по лесу кучку стариков и женщин! — издевательски произнёс Фульв. — Вот об этом и напиши в Рим.

— Послушай, Тит!

Терпение Светония было не бесконечно, да и настроение не очень. Он внезапно сгрёб нахала за грудки и как следует встряхнул. Либрарий, став свидетелем такой сцены, от неожиданности застыл на месте, не смея вздохнуть. По всем правилам сейчас могло произойти что-то непоправимое, потому что Тит Аврелий Фульв — не простой надоедливый мальчишка, а трибун латиклавий, в будущем сенатор Рима, да и сам Гай Светоний — не пустоголовый солдафон, а наместник Британии, легат и его непосредственный начальник. Вот только глаза Фульва сверкнули вовсе не испугом, а чем-то тягучим, опасным, тёмным как смола, и не будь он мужчиной, Паулин расценил бы этот сигнал абсолютно однозначно: так на него пялились только девицы, и то — если им щедро приплатить.

— Я лишь предлагаю придать событиям лоска, — вызывающе улыбнулся трибун, не пытаясь вырваться, а даже будто бы наслаждаясь внезапной вспышкой ярости командующего. Легат отпустил ткань дорогой туники и разгладил её на груди Аврелия, пытаясь справиться с раздражением.

— Это… не моё дело, — едва слышно обронил он. — Моё дело воевать. Хочешь вместо меня писать донесения? Оставлю тебе своего писаря. Развлекайся. А у меня ещё дел полно!

Светоний оттолкнул трибуна, рваным движением накинул плащ и покинул палатку под его пристальным взглядом. Стоило наместнику выйти, и улыбка мгновенно стерлась с лица Фульва.

— Ну, что ты застыл? — раздражённо бросил он либрарию. — Доставай обратно принадлежности и папирус. Я надиктую!

* * *

Прошло три дня с тех пор, как Сервий с Уэном покинули Англси. Из разговора со встретившимся им по пути стариком из ордовиков они узнали, что не далее недели назад здесь прошёл римский легион. Старик держал путь на остров. Галл купил у него немного хлеба. Всё шло хорошо, но в душе Сервия поселилось смутное беспокойство, источник которого он никак не мог определить. Сегодня утром кентурион проснулся в объятиях галла. На самом деле Уэн засыпал по ту сторону костра, а к нему под бок лёг только по той причине, что Сервию снились кошмары и суеверный варвар решил, что его попутчика опять терзает Тень. Но дело было вовсе не в этом…

Раздражённо пнув галла под рёбра и убедившись, что он наконец открыл глаза, Сервий хмуро вгляделся вдаль. Далеко на севере столбом поднимался чёрный дым, отсюда не очень хорошо различимый, но перепутать было невозможно: пламя полыхало на острове друидов.

— Какого хрена?.. — потирая бок, возмутился Уэн, выбираясь из-под плаща, но кентурион, не обратив внимания на его возмущение, указал рукой на горизонт.

— Гляди. Вон там.

Уэн встряхнулся и поднялся, разминая ноги, задеревеневшие от ночного холода.

— Великий Кернунн, — едва слышно произнёс он. — В той же стороне…

— Остров Мона, да. — Сервий кивнул. — На этом берегу гореть нечему.

— Плохой знак, — побледнев, произнёс варвар. Если лесной пожар, разразившийся в священных рощах, можно увидеть с такого расстояния, значит, у друидов беда.

— Ты же слышал, недавно тут проходил легион, — обронил Сервий.

Его замечание вызвало в груди Уэна ненависть, которой он давно не чувствовал по отношению к римлянину.

— Надо вернуться, — процедил он сквозь зубы.

— Зачем?

Римлянин сворачивал лагерь и крепил узлы с поклажей к спине своей лошади, время от времени с любопытством поглядывая в его сторону.

— Я хочу посмотреть, что там случилось!

— Не будь идиотом, галл, — хмыкнул Сервий, устраиваясь верхом. — Я тебе и так могу рассказать, что случилось. Наместнику надоел этот рассадник антиримской заразы.

— Рассадник заразы? — Галл сжал кулаки, зло глянув на римлянина.

— Ты же возвращаешься в свои края вроде как. Хочешь разыскать брата? Мой тебе совет, держись и дальше того же плана, если, конечно, тебе не надоела твоя тупая голова.

Сервий тронул коня и медленно поехал прочь. Уэн, скрипнув зубами, молча взобрался на свою лошадь. Кентурион был прав. Лезть на рожон бессмысленно, но настроение было окончательно испорчено. Ехать дорóгой, построенной через эти земли соотечественниками Сервия, моментально расхотелось, хоть это и упрощало путешествие. Широкое ровное полотно серой лентой из каменных плит тянулось до самого горизонта. Римляне покрыли дорогами британские холмы, прорубились через леса, возвели мосты, построили храмы и сделали вид, что ищут союза с местными племенами, но Уэн всё равно не верил в их добрые намерения. Скорее всего, чужеземцы решили, что теперь имеют право распоряжаться не только душами наивных галлов, купленных за пустые обещания, но и всей их землёй, и эта двуличность и высокомерие угадывались даже в Сервии, что Уэна неизменно бесило.

Между тем Сервий думал о том, что ждёт его впереди. О своём знакомстве с местным князьком лучше было помалкивать. Кентурион недолго гадал о том, каково на самом деле положение Уэна в его племени. Крадауг принимал его слишком учтиво, учитывая, что сам пользовался большим уважением среди простых людей и галльской знати. Однажды он поведал Сервию, что Уэн владеет обширными территориями к западу от Лондиния. Следовательно, он был одним из многочисленных галльских военных вождей, какие в изобилии водились на Альбионе. И римлянину никак не давало покоя то, что он больше десяти ночей подряд кидался на молча едущего с ним теперь варвара, как на шлюху после жаркой битвы, при этом чувствуя такое вожделение, от которого в глазах мутилось. Хорошо, если дело было лишь в зелье, которым опоил его Крадауг. Но… Почему же тогда даже сейчас, когда варвар не видит, Сервий пялится на его крепкие руки и мускулистую спину, вспоминая, как сладко было утопать вместе с ним в безумии. Произошедшее на острове никуда не делось, и Сервий до сих пор не придумал, что с этим делать.

Позорно желать врага, унизившего тебя, взявшего не раз и не два сзади, словно женщину, но ещё позорнее, если тебя никто не неволит, а ты мечтаешь возлечь с ним ещё сотню раз, будучи абсолютно трезвым! Сервий до дрожи хотел этого урода, протащившего его через весь Альбион на верёвке, как паршивого пса, и ненавидел Уэна за своё желание. Если б только галл притронулся к нему как раньше, когда только захватил его в плен, то Сервий насладился бы этой страстью в последний раз, а затем убил бы проклятого галла. Но Уэн его больше не трогал...

Как он, кентурион великого Рима, докатился до такого?! Боги определённо посмеялись над ним. Возможно, стоит свернуть варвару шею, и наваждение тут же исчезнет?

Невесёлые размышления изводили Сервия. У него уже был миллион возможностей отомстить и перерезать глотку проклятому галлу. Порой оба желания — убить или как следует трахнуться — были настолько сильны, что кентурион уходил от бивачного огня, оправдывая своё отсутствие несварением, но в итоге возвращался, чертыхаясь, швырял свой плащ на землю и засыпал в нескольких шагах от всё ещё не убитого им варвара. Галл же будто бы не замечал «римских» терзаний. Он часто заговаривал о всякой ерунде, делаясь в речах своих похожим на Кинварха Хромого, когда тот обхаживал Сервия, — видимо, так проявлялось его дружелюбие, а сидя рядом, мог случайно коснуться кентуриона бедром или рукой, и римлянин дёргался от этих прикосновений, будто его жгли калёным железом. Когда Уэн интересовался, не видел ли Сервий больше снов о его побратиме Дионате, тот приходил в ярость, посылая галла то в зад, то на уд не только на латыни, но и на его родном языке. Благо Кинварх Хромой хорошо обучил италийца этим языковым премудростям.

«Если хочешь трахаться, придумай менее идиотский способ меня соблазнить, чем разговоры о дохлом любовнике!» — как-то раз огрызнулся Сервий, приведя попутчика в полнейшее недоумение. Галл изумлённо приподнял бровь и даже не нашёлся, что на это сказать. Похоже, Уэн к их вынужденной близости относился гораздо проще и даже не подозревал, что, упоминая о Дионате, ходит по краю. Для варваров отношения между мужчинами или женщинами не представляли такой сложности, как для гордых римлян, для всего создававших правила. И по этим правилам один воин обычно имел другого с единственной целью — унизить врага. Ясное дело, такое не могло нравиться! Но если б теперь кто-нибудь со стороны наблюдал их мелкие стычки, то не ошибся бы, сказав, что Сервий просто ревнует варвара-тугодума к его мёртвому побратиму. Уэн Смелый и Сервий Корнелий Арвина путешествовали вдвоём, так и не разрешив этого щекотливого вопроса, и некому было открыть им глаза на правду.

Убедившись, что кентурион — не новое воплощение Дионата в этом мире, Уэн сделал над собой усилие и больше не навязывался. Сам же кентурион был не в состоянии признаться, что ему не хватает объятий варвара, жара его мощного тела, грубоватой и наивной страсти, жестокой в своей чистоте и оттого настоящей. И пока римлянин делал вид, что не помнит ночей на острове, его ненависть к недогадливому галлу лишь росла. Сервия бесило, что Уэн до сих пор, как поэтичный грек, вспоминает своего дохлого любовника и не спешит предаваться бездумному сладострастию, на которое, как говорили, падки все варвары.

Их путь лежал к Лондиниуму. Чем ближе они подъезжали к городу, тем чаще на дороге попадались путники. Ездить верхом Сервий не особо любил. Содержать лошадь в походе было делом хлопотным. К тому же он ужасно натёр внутреннюю сторону бёдер. Всё-таки он не из сословия всадников. Кентуриону привычнее пройти двадцать-тридцать миль пешком, чем раскачиваться на жёстком хребте здоровенного галльского коня, годившегося для колесницы. Но у них с Уэном колесницы не было.

Умирать, напоровшись на меч, Сервию окончательно расхотелось. И теперь, несмотря на пережитый позор, римлянин прикидывал, как бы ему попасть на службу, пусть и с понижением в должности. Профессиональные военные нужны всегда, и для него наверняка найдётся место в любом легионе. В конце концов, он не по своей воле оказался в плену, а сейчас и вовсе свободен.

Однажды на дороге показалась колесница, какими обычно пользовались местные варвары, но когда Уэн, внимательно разглядывавший её, вдруг поднял руку и разулыбался, Сервий с подозрением перевёл взгляд на двух человек в длинных клетчатых плащах, подбитых мехом. Они не выглядели обычными путешественниками, да и одежда была слишком добротной для простых крестьян. Сверкнувшие на запястьях торки из серебра и ножны на поясе расставили всё по своим местам: кто-то из галльской знати. Те же знаки на редких украшениях, что и у Уэна Смелого, тот же рисунок на ткани и та же манера носить усы. Галлы остановились, и Уэн подъехал к ним перекинуться парой слов, велев Сервию оставаться на месте. До римлянина долетали лишь отдельные фразы на чужом языке, но на протяжении всей беседы эти путники нет-нет да поглядывали в его сторону, и взгляды эти были недобрыми. Неожиданно один из них ухватил Уэна за плечо и что-то в сердцах выкрикнул, но галл отрицательно покачал головой. Оба мужчины остались явно недовольны его ответом, но спорить не стали. Один из них зло сплюнул на землю и начал разворачивать колесницу.

Уэн вздохнул, натянул на лицо улыбку, надеясь, что она выглядит естественно, и обернулся к Сервию. Кентурион сидел на лошади, демонстративно откинув плащ и положив ладонь на рукоять ножа. В заросшем, одетом на местный манер кентурионе знакомцы Уэна признали италийца и настаивали на том, чтобы Уэн избавился от него, но галл убедил их, что его попутчик — валлиец. Конечно, заговори они с Сервием, ложь тут же бы открылась, но потому галл и не предоставил им такой возможности и этим спас римлянину жизнь.

Пока Сервий с Уэном оставались на острове Англси, слишком много всего произошло, о чём и поведали галлу соплеменники. Умер почтенный тигерн Прасутаг, завещав римскому императору и супруге с дочерьми совместно владеть землями икенов, но жадный до наживы прокуратор Дециан Кат не стал даже задумываться о том, чтобы сохранить власть за родом, в котором не было наследника мужского пола. Из союзников икены превратились в презираемое отребье. Скотское отношение со стороны римлян к икенской знати не прошло бесследно. Последней каплей стало надругательство кентурионов над несовершеннолетними дочерьми и женой покойного тигерна. Королева Боудикка, оправившись от плетей, подняла кровавый мятеж против узурпаторов. Все братья Уэна Смелого присоединились к Боудикке, которой служила и его бывшая супруга Ингерн, и он не мог оставаться в стороне.

Когда Ингерн доставила королеве священные мечи и чаши для ритуала, добытые ими в походе на материк, было уже слишком поздно. Прасутаг был мёртв, и никакие заклинания и подношения богам не могли вернуть его и остановить Рим. Всё оказалось напрасным. С каждым днём положение племени становилось всё более плачевным. Римляне запрещали икенским мужчинам носить мечи, жестоко карали за неповиновение, отбирали у знати земли и серебро, безнаказанно насиловали женщин. Прокуратор Дециан после расправы даже не вспоминал об опозоренной королеве, скрывавшейся в лесах. Но истинно икенская гордость не позволила королеве-жрице оставить всё как есть, и Камулодун, наполненный криками ужаса, обратился в пепел в огне её священной мести. Боудикка собрала огромное войско из людей, чьему терпению пришёл конец, и теперь двигалась с ним к Лондинию, взывая к справедливости и возмездию.

Новости настолько шокировали Уэна, что ему стоило большого труда сохранить невозмутимое выражение лица и солгать собратьям по оружию относительно личности Сервия. Уэн оказался не готов убить римлянина прямо сейчас, хоть это и было бы верным решением. Пойми Фергус с Лорном, что его спутник не валлиец, а римлянин-кентурион, они бы отрезали ему голову и повесили на пояс как трофей. Тогда душа Сервия не знала бы покоя, оставаясь заключённой в отрезанной голове, и вечно бы пребывала в муках. А что, если б за мгновение до смерти в тело Сервия вернулась Тень? Это грозило бы вечным проклятием всему роду убившего её человека. Всё это было слишком сложно для пусть и выдающегося, но всё же воина.

Уэн как можно спокойнее пояснил:

— Лорн и Фергус — мои соплеменники. Они знают, где сейчас мои братья. У нас с Хоэлем был уговор, и брат оставил их следить за дорогой и ждать, когда я наконец объявлюсь.

— Что ж, вот ты и объявился, — сухо заметил Сервий, напряжённо следивший за удалявшейся от них колесницей. Ему решительно не понравились приятели Уэна.

— Мои люди ждут меня. Доберусь к ним дня за четыре, если отправлюсь с Лорном прямо сейчас. Но, — он задумчиво пожевал губу, оглядев кентуриона, — тебе лучше искать ночлега в другой стороне. Мне бы не хотелось, чтобы с тобой что-то случилось. Тем более до города здесь рукой подать. В Лондинии порт. Не задерживайся там.

— Отчего же? Место неплохое. Купцом можно стать. Как считаешь? — прищурившись, произнёс с издёвкой Сервий. — Глядишь, и ты в гости стал бы захаживать. М?

Глаза Уэна сделались ледяными. Сервий даже не представлял, что творилось с ним в тот момент.

— На твоём месте я бы не зубоскалил, а был благодарен богам за то, что до сих пор жив, римлянин!

— Я благодарен, — не стал спорить Сервий, разглядывая Уэна со странным выражением лица.

— Что ж, тогда пусть каждый следует своему пути.

— Вот так просто? — Кентурион дёрнул краем рта, пытаясь то ли засмеяться, то ли выказать своё недовольство разговором.

— А зачем усложнять? Мы же с тобой всё решили. Разве не так? — понизил голос почти до шёпота Уэн.

— Всё так... Эй, галл, а я ведь всё помню, — и Сервий наконец растянул губы в жуткой улыбке, — так что при следующей нашей встрече я тебя, скорее всего, убью. Не обессудь.

Уэн удивлённо вскинул брови, а затем бесхитростно расхохотался, показав ему неприличный жест, известный каждому по обе стороны от пролива.

— Твоё право, римлянин. Надеюсь, больше не свидимся!

— Как знать. Дорога тут одна, Уэн, — возразил Сервий. — И та римская.

Галл покачал головой. Похоже, слова Сервия его ничуть не смутили.

— Прощай, Тень! Да пребудут с тобой боги.

Развернувшись, Уэн ударил пятками в лошадиные бока. Животное приподнялось на дыбы, тяжело подалось обратно и пустилось вскачь. Он направил коня следом за соплеменниками. Улыбка мгновенно сошла с лица галла. Если бы Лорн понял, что Сервий — бывший кентурион, то сейчас пришлось бы драться. Втроём они бы, конечно, уложили легионера, но Уэн считал, что незачем после столь долгого пути окроплять руки кровью римлянина. Судьба и так настигнет кентуриона, если он вовремя не уберётся из Лондиния. Так пусть боги решают, жить ему или умереть, а не Лорн с Фергусом!

Уэн всё ещё был поражён услышанным. Оказывается, римлянин помнил все их ночи, помнил безумие, в которое они погружались, стоило зайти солнцу, и при этом молчал. Чем это было для кентуриона? А чем было для самого Уэна? И что теперь с этим знанием делать? Кентурион не воспринял всерьёз его предупреждение о том, что не стоит задерживаться в Лондинии. Уэн мог бы сказать ему, что не стоит соваться в город, что нужно бежать из этих краёв как можно дальше, но не настоял на этом, справедливо полагая, что все римляне заслужили кару за свои деяния.

Так почему тогда он не позволил убить Сервия? Разве дело было только в схожести с Дионатом? И как вообще он мог путать Сервия с возлюбленным?! Римлянин был обладателем тяжёлых чёрных кудрей, которые прежде были коротко острижены и незаметны, а теперь волной рассыпались по плечам. У Дионата же волосы никогда не вились, были прямыми и светлыми. Взгляд чёрных глаз кентуриона был слишком мрачен, в отличие от светлого радостного взора возлюбленного. Характер, манера речи, возраст — всё, абсолютно всё было другим! А небольшая схожесть черт, из-за которой галл обманулся во время ночной бури, теперь казалась иллюзией. Уэн чувствовал себя юным глупцом, обманутым Тенью. Пока дух из Иномирья говорил через чужака, Уэн ничего не замечал, а стоило ему уйти — и наваждение пропало.

Возможно, вернее всего было убить римлянина в том лесу, и сегодня его не мучили бы мысли о том, что правильно, а что нет. Но тогда, едва потеряв любимого, Уэн вцепился в кентуриона как утопающий, совершенно потеряв способность критически мыслить. Хитрые ду́хи обманули его глаза и использовали в одним им ведомых целях… Были ли эти духи добрыми или злыми, Уэн так и не понял.

Когда солнце коснулось горизонта, молчаливый Уэн, ехавший всю дорогу рядом с колесницей своих соплеменников, сказал Лорну, что у него остались неоконченные дела, велел его ждать ещё день и под удивлённые возгласы развернул коня, не понимая, зачем вообще это делает. Он чувствовал себя полным идиотом, но иначе поступить не мог. Осознание того, что Сервий погибнет, если решит остаться в Лондинии, внезапно стало невыносимым. Уэн мог несколькими словами изменить его незавидную судьбу, и ощущение, что не всё ещё потеряно, в конце концов пересилило доводы рассудка.

Уже смеркалось, когда Сервий решил, что он слишком устал, чтобы ехать ещё целую ночь. Решив заночевать в скалах, кентурион стал подыскивать укромное место для ночлега. Ему было не привыкать спать под открытым небом. На небольшом костре он поджарил пойманного кролика и запил нехитрый ужин водой из фляги. Тратить серебро, полученное от варвара, на постоялый двор не хотелось. На счету был каждый асс. Если он не найдёт себе занятия в Британии, придётся плыть на материк, и вряд ли его пустят на корабль задарма. Каким образом обелить своё имя, Сервий ещё не придумал. В городе он планировал продать лошадь, купить нормальное обмундирование и привести себя в порядок. Возможно, зайти к шлюхам, потому что дрочить ночью у костра на светлый образ Уэна, пока тот спит, ему до смерти надоело.

Кентурион почти уснул, когда в темноте всхрапнула лошадь и треснула ветка. Аккуратно положив ладонь на рукоять длинного ножа, который оставил ему галл, Сервий напрягся как струна, старательно делая вид, что сон его безмятежен. Если нападут со спины, он всё равно успеет нанести удар первым.

— Эй!.. Римлянин?

Сервий вскочил и практически вслепую бросился на врага. Гость не ожидал такой прыти и пошатнулся, еле успев отразить атаку. Сперва, с бешеных глаз, пытаясь проткнуть что-то кричавшего ему человека, кентурион даже не понял, что его никто не собирается убивать.

— Слезь с меня, ублюдок! — орал ему в лицо Уэн, тщетно пытаясь скинуть с себя. Сервий словно впал в бешенство.

Наконец, извернувшись, галлу удалось треснуть безумца кулаком под ребро, и проблеск узнавания мелькнул в тёмных глазах. Клинок рассёк покрытую светлой щетиной щёку и с сухим шелестом вонзился в землю у головы Уэна. Римлянин едва задел его, в последний момент изменив наклон лезвия, но легче от этого не становилось.

— Ты что тут, блядь, делаешь, идиот?! — проорал кентурион, разжав хватку, и слез с Уэна.

Галл загнанно дышал. Воистину, у безумцев сила десяти человек. Он потрогал щёку и с удивлением уставился на кровь, оставшуюся на пальцах. Галл сел и отряхнулся. Лицо у него было мрачное.

— Ты же уехал с своим Лорном, или как его там! — воскликнул Сервий, отступая на шаг.

— Пришлось вернуться.

— Выследил меня? — с подозрением спросил Сервий. Он не спешил убирать нож.

— Это дело нехитрое. Ты следов оставляешь больше, чем стадо волов.

— Да неужели?

— Ну что ж поделать. Я умею искать людей. На постоялый двор ты бы не пошёл, да и в горы не стал бы один соваться. Поэтому я решил, что ты заночуешь недалеко от тракта, так чтобы огня с дороги не было видно.

— Настолько хорошо меня знаешь? — Сервий хмыкнул и присел на корточки, подбрасывая ветки в едва тлевший огонь. — И зачем я тебе вдруг понадобился?

Уэн скрипнул зубами. Если б не темнота, озаряемая всполохами небольшого костра, римлянин увидел бы, как он краснеет. Ответить, что беспокоился за Сервия или что тому не следует идти в Лондиниум? И то и другое прозвучало бы глупо. По-идиотски прозвучало бы!

Конь Уэна взволнованно топтался на месте, а рядом с ним в полудрёме безмятежно обмахивался хвостом скакун Сервия. Сбоку от седла остался висеть галльский щит. Уэн не ожидал, что римлянин бросится на него, поэтому по привычке не посчитал нужным его отвязывать.

— Я предупредил тебя, но ты не понял меня, римлянин. Сперва думал — ничего тебе больше не скажу. Пусть боги с этим разбираются. Весь день так думал, но… — Галл вздохнул и поднял на него взгляд. — Не нужно тебе в Лондиний. Езжай сразу к проливу. Не заходи в город!

— Почему? — Голос Сервия стал ледяным. Ему не нравилось то, что он слышал. Это звучало слишком подозрительно, и предчувствие чего-то недоброго мгновенно охватило его.

— Просто сделай, как я говорю! — рявкнул галл, злясь на Сервия за глупость, а на себя за идиотскую сентиментальность. — Это всё, что тебе нужно знать!

— А чего мне не нужно знать, а, галл? — Сервий сощурился, нащупывая оружие. Он понял, что варвар знает нечто настолько ужасное, что неслучайно сперва скрыл от него. Уэн вместо ответа выругался и поднялся, ничего не сказав ему на это. Повернувшись к римлянину спиной, он направился к лошади.

— Ну же, галл, не будь трусливой скотиной! Ответь мне, раз уж ты здесь!

Сделав несколько шагов, галл остановился как вкопанный, услышав посыпавшиеся оскорбления:

— Ты, пёсий сын! Не смей убегать! Ответь! Глядя в глаза, ответь!

Лицо Уэна исказилось от гнева из-за обидных слов. Тщетно он пытался подавить в себе нараставшую ярость. А ведь он хотел лишь уберечь этого придурка. Хотел предупредить. Вернулся, потеряв время, заговорил с ним, а в ответ получил плевок. Он уже пожалел, что приехал.

— Так чего не положено знать такому, как я, галл?

Сервий подошёл к нему со спины, и Уэн ощутил, как в преддверии опасности волоски на затылке встали дыбом.

— То, что римское отребье терзает мой народ, — выплюнул галл, разворачиваясь всем корпусом.

Как он мог спутать римского легионера с Дионатом?! Сервий такой же, как те, кто трахал беззащитных дочерей Прасутага. Он слеплен из того же дерьма! Римляне все такие! Надменные, безжалостные и бесчестные убийцы и воры, унижающие его народ. Уэн больше не видел магии в чёрном взгляде Сервия. Перед ним стоял враг, в чьём взоре читалась лишь ледяная ненависть. Ненависть к нему — Уэну Смелому — только потому, что он иной, не такой, как италиец.

— Терзает твой народ? О, да неужели? — оскалился Сервий, поудобнее перехватывая нож. — Что-то ты не больно-то терзался, когда отсасывал у меня, как похотливая сука. Что, с Ингерн скучно тебе было? Или член не стоит на железных баб?

— Не смей марать её имя своим грязным ртом, — угрожающе произнёс Уэн.

— Точно, как я мог забыть? Эта шлюшка теперь разводит ноги перед другим «славным воином». — Сервий сдавленно хохотнул. — Тебя это не бесит? Твоя баба подмахивает другому, пока ты мне тут сосёшь.

Сервий знал, что нарывается, но уже не мог остановиться. Пошлости и ругань сыпались из его рта, как из рога изобилия. Вся злость и обиды, скопившиеся за время похода, вылились в одночасье, и что послужило последней каплей, он и сам не понял.

— Заткнись, кентурион! — предупреждающе указал в него пальцем варвар, опуская руку на перевязь меча.

— Что, у Лорна с Фергусом члены оказались коротковаты для тебя? Не такие сладкие, раз решил посреди ночи за добавкой приползти к римскому отребью? Ну давай же! Ещё разок, напоследок, покувыркаемся, а?

Сервий насмешливо сжал свой пах левой рукой, дёрнув бедрами, и этого галл не выдержал. Выхватил меч и, заревев как разъярённый бык, кинулся вперёд с выпученными глазами. Сервий оскалился, с удовольствием встречая яростную атаку. У него сейчас почти стоял. Таким бешеным галл ему нравился. Так было лучше для них обоих. Нельзя оставлять всё как есть. Наконец можно выплеснуть напряжение, скопившееся за дни унизительного, бессильного гнева, низменных желаний и надежды, что когда-нибудь он отмоется от грязи, в которую по одной лишь своей прихоти втоптал его Уэн. Лучше б этот говнюк не возвращался, не делал вид, что озабочен его благополучием! Знатный галл, решивший поиграть с ним в игры? Перепутал его со своей сгоревшей заживо подстилкой, а теперь ждёт благодарности за «спасение»? На что он рассчитывал? Сервий же предупреждал, что в следующий раз убьёт его.

Хладнокровие изменило варвару. Он был слишком зол, молод и горяч. Нападал беспорядочно, ведомый эмоциями, хотя и в привычной для себя манере. Вращая над головой меч, он с криком обрушивался на Сервия, будто собирался рубить дрова, и только скорость движений спасала кентуриона от неминуемой гибели. Легионер не раз видел, как бьются галлы, и хоть его противник был на голову выше, он его не боялся. Будь у Сервия скутум, он бы остановил эту атаку обитым железом ребром и мгновенно ударил клинком снизу в живот. Но скутума у кентуриона не было и, сжав зубы, он продолжал уклоняться, стараясь не терять меч соперника из виду. В темноте под луной Уэн казался самим Плутоном, пришедшим по его душу. Затоптанные угли костра почти не давали света. Пот струился по спине, дыхание сбилось, пар клубами вырывался изо рта. Сервий продолжал отступать, уворачиваться и ждать, когда Уэн ошибётся. Галлы были прекрасными мечниками, но и Сервия не просто так назначили командиром кентурии. На его стороне были знания и огромный опыт, полученный в сражениях, а галл с первых же мгновений потерял над собой контроль подобно берсерку.

Уэн вскоре начал уставать. Движения его замедлились. Он всё чаще бестолково открывался, широко замахиваясь, пока римлянин кружил вокруг него, пытаясь навязать ближний бой. Будь это кто угодно другой, Уэн был бы более сосредоточенным, но сейчас он дрался почти бездумно, ведомый жгучей отчаянной злостью и обидой. Сервий знал, что стоит пропустить один удар мечом, и ему настанет конец, но и одного удара ножом хватит, чтобы навсегда погасить ледяное пламя в глазах варвара.

Целиться нужно было в шею. Голову огромного галла покрывал шлем, а торс под одеждой был надёжно закрыт кольчугой. Если бить в корпус, нож может соскользнуть. У Сервия только один шанс. В эту секунду он холодно просчитывал свои действия, не чувствуя ни малейшего сочувствия к Уэну Смелому. Этот варвар изуродовал его «я», уничтожил мужское самолюбие, растоптал достоинство кентуриона! Сервий готов был мстить даже за своё извращённое удовольствие, которое получал, подставляясь галлу, как шлюха, и за то, что при этом жаждал его грубых ласк. Он — кентурион Девятого легиона!.. И даже если теперь было уже слишком поздно, в нём осталось достаточно римской гордости, чтобы довести дело до конца. Кентурион Сервий Корнелий Арвина лучше сдохнет, чем потеряет остатки самоуважения! И пусть Морта рассудит, чью нить ей оборвать этой ночью!

В очередной раз замахнувшись, Уэн случайно попал в ствол дерева. Лезвие, застряв в древесине, замедлило его. Галл рванул за рукоять, вытаскивая меч, но было поздно. Этого шанса так долго ждал вымотанный боем Сервий, и он его не упустил. Не давая противнику опомниться, кентурион резко сократил дистанцию и сбил Уэна с ног. Они сцепились и покатились по земле, ударяясь о камни и торчащие из земли корни. Погнутый меч отлетел в сторону. Соперники вскочили на ноги и на мгновение, показавшееся вечностью, застыли друг напротив друга. Крик ночной птицы послужил сигналом, и, вспоров темноту, сверкнула лунным бликом ледяная сталь. Длинный нож, чиркнув по нащёчнику, с хрустом вошел в плечо галла. Сервий ударил сверху вниз. В последний момент Уэн втянул голову и поднял руку, чтобы заблокировать удар, только поэтому римлянин не попал ему в шею. Уэн зарычал от боли, пошатнулся и упал на колени, схватившись поверх чужих рук за воткнутый в него нож. Римлянин резко отпустил рукоять, выпутываясь из его пальцев, и отступил на шаг. Единственное оружие, в этот миг доступное для них обоих, торчало чёрной тенью из пробитого плеча.

— Вынешь его сейчас и тут же сдохнешь, — хладнокровно произнёс Сервий.

Он мог бы провернуть клинок в ране и выдернуть его, а затем быстро перерезать галлу горло. Уэн не успел бы даже понять, что произошло. Но вместо этого Сервий оставлял за ним выбор: умереть самому, вынув лезвие из раны и из последних сил бросившись с ним на врага, или оставить всё как есть и попытаться выжить. Кровь чёрным ленивым пятном расползалась по шерстяной рубахе, сочась сквозь побледневшие пальцы.

— Ты… — прохрипел варвар, скривившись от боли.

Сервий горько усмехнулся и вырубил противника одним точным ударом в челюсть. Уэн рухнул как мешок.

Убедившись, что галл не шевелится, Сервий снял с его коня седельные сумки и обтянутый кожей дубовый щит, бросил поклажу рядом с лежавшим в беспамятстве Уэном. Себе Сервий забрал лишь кошель серебра и лошадь. Затем, немного поразмыслив, кентурион нагнулся к Уэну и снял с его шеи тяжёлый золотой торк.

— Прощай, галл, — тихо прошептал кетурион. — Поручаю тебя твоим богам.

* * *

— У тебя нет желания оставить потомкам какие-нибудь «Записки Гая Светония Паулина»⁴?

Аврелий со своей дурацкой улыбочкой начинал уже действовать наместнику на нервы. Молодой красавец трибун лукаво взглянул на него поверх свитка, который держал в руках, — набросок карты, составленный ещё при Цезаре и перерисованный либрариями сотни раз, чтобы любой мог ею пользоваться. Паулин, как всегда, проигнорировал насмешливый тон молодого человека и внимательно пробежал глазами письмо, где отчитывался о предпринятых мерах. Трибуны латиклавии при легионе наместника сменялись каждые два месяца, только сам Паулин оставался неизменным. Но отчего-то юный Фульв, этот любитель конвивиумов, слишком долго задержался подле него. Светоний поморщился, не понимая, отчего молодой человек столь навязчив. Учитывая возможности его отца, он мог выбрать любое место службы, но заявился почему-то к нему.

— Всё так, — кивнул Светоний писарю, не обращая больше внимания на Аврелия. — Да, можно оставить в таком виде, только… — он цыкнул, сложил губы в тонкую линию и досадливо вздохнул, — убери сведения о количестве раненых. Вообще убери слово «раненые».

Трибун со своего места прыснул со смеху. Светоний кинул на него гневный взгляд, но замечания делать не стал. В конце концов, Аврелий сам себя выставлял в дурацком свете, забавляясь, точно несносный ребенок. Эта его бестолковая манера язвить всплывала почему-то только при Паулине, а всё остальное время трибун латиклавий был сосредоточен, серьёзен и немногословен, и даже в бою был от него толк, что уж совсем удивляло. По крайней мере, со своей когортой сын его друга управлялся очень неплохо, и всыпать бы ему, в самом деле, с десяток плетей у позорного столба, да не за что. На поле брани он слушался беспрекословно и никогда Гаю не перечил.

— Не понимаю, что тебе не нравится в моём отчёте?

Тит отложил карту, поднёс к глазам свиток, исписанный либрарием под его диктовку, и принялся читать вслух:

— «Галеры Гая Светония Паулина приблизились к острову, в священной роще которого собрались друиды. Стояла гробовая тишина, даже гребцы замерли, когда увидели, как на берег острова медленно выходят друиды в длинных тёмных одеждах с белоснежными волосами до плеч. Рядом со жрецами шли молодые послушники. Затем на берег вышли жрицы – женщины в чёрных платьях и чёрных платках. Женщины держали в руках зажжённые факелы, а старики друиды вздымали к небу руки и распевали священные гимны, умоляя небо прийти на помощь».⁵

— Ты забыл упомянуть про укрепления, каменную стену и вооружённую охрану между друидами и галерами, — насмешливо заметил Паулин.

— Зачем писать, что кто-то с оружием в руках посмел сопротивляться наместнику Британии? Варвары не должны даже задумываться о том, что Риму можно противостоять! — парировал Фульв.

— Варвары наших отчётов не читают.

— Тем более. — Молодой трибун поправил порядком отросшие волосы и решительно заявил: — Я считаю, нашего драгоценного Императора Нерона больше устроила бы моя версия. Вот послушай: «Пока легионеры растерянно молчали (они были людьми суеверными и не желали ссориться с чужими богами), Паулин велел галере подойти к мелководью и первым соскочил в воду! Он-то знал, что друиды не вооружены! А с невооружёнными врагами, пусть даже и жрецами, он умел обращаться. На глазах у всего легиона Паулин подошёл к главному друиду и, взмахнув мечом, разрубил старика пополам!»

Тит театрально рассёк воздух рукой, изображая, как был разрублен пополам Крадауг.

— Они были облачены в белые одежды. Верховного друида прирезал по моему приказу кентурион, и этот так называемый старик был младше меня лет на десять. К тому же ты пишешь, что на острове, где укрываются преступники со всего Альбиона, не нашлось ни одного мечника, способного биться. Это абсурдно, Аврелий!

— Абсурднее будет, если я скажу правду. Правду про то, что всё это время великого Светония за нос водил не умудрённый опытом старец, а полный жизни и энергии молодой жрец! Разве это пойдёт кому-нибудь на пользу? Герой, молодой предводитель, к которому в обучение поступали юноши и девушки благородных родов со всей округи! Ещё он умудрялся прятать у себя повстанцев и настраивал самые разные племена, порой между собой враждующие, против Рима. И в каждом племени на этой проклятой земле есть друид или друидесса, воспитанные на Англси. По всей Британии, Гай! Об этом мне надо было писать?!

Светоний раздражённо хмыкнул:

— Иногда мне кажется, Тит Аврелий Фульв, что ты глуп как пробка, а иногда — что чересчур умён.

— Благодарю за комплимент, — лучезарно улыбнулся трибун, одаривая командира двусмысленным взглядом.

Наместник поджал губы и цыкнул. Тит в это мгновение выглядел раздражающе порочным. Либрарий кинул на них заинтересованный взгляд, и Паулин поспешил отвлечь его, недовольно проворчав:

— Перепиши ещё раз начисто. Сведения о количестве перенесём в конец. Этот отчёт мне нужен срочно!

— Ты не дослушал, мне особенно удалось вот это место, — встрял Аврелий и продолжил цитировать: — «Ничего не случилось. Небо не обрушилось, британские боги не пришли на помощь жрецу. И тогда римские легионеры с криками бросились на безоружных людей. Началась страшная резня. Живым не ушёл ни один друид, ни одна жрица, ни один мальчик!» М? Как тебе?

К этому моменту Светоний уже порядком устал от болтовни молодого человека и мечтал лишь поскорее от него избавиться. Литературный дар у Тита определённо имелся, но весь его «отчёт» был сплошным издевательством, а теперь он ещё и мешал наместнику составлять нормальный документ, который Светоний собирался отправить с гонцом этим же вечером. Наместник пробежал глазами новый свиток, составленный писарем, и задумался, как лучше его окончить.

— А затем по приказу Паулина легионеры принялись рубить священную рощу... — сбил его с мысли довольный собой трибун, и последние строки со столбцами цифр легату пришлось пересматривать заново.

— Я велел сжечь рощи. Ни о какой рубке речи не шло, — устало поправил Светоний трибуна, давая понять, что не намерен больше поддерживать игру. — Лучше займись тем, что у тебя хорошо получается: пойди проверь своих людей, а этот бред, — он кивнул на папирус в руках Фульва, — оставь для анналов⁷.

Улыбка сползла с лица Аврелия. Молодой человек поднялся с походного кресла и отложил свиток, прекратив дурачиться:

— Не понимаю, чем ты так недоволен?! Мы выиграли, разве нет? Ты хотел вычистить остров, ты его вычистил! Это же твои слова, что гидру нужно обезглавить, а тут была её главная голова.

— Уверен, неплохо было бы ещё раз прочесать местность и отправить патрули, — возразил Светоний. Он не был столь легкомысленно настроен. Что-то его тревожило, и он никак не мог определить причину своих тревог. — Кто-то мог уйти или затаиться… Аполлинарий, измени эти строки…

Он вернулся к работе над отчётом. Клавдиев папирус был материалом недешёвым, но сразу начисто вывести на нём скачущие мысли военачальника не получалось. Светоний мог передумать в середине предложения и потребовать начать всё с самого сначала. Определённо, война давалась ему лучше.

— Да Плутон им в зубы, где затаиться? — Тит Аврелий больше не улыбался. Он выглядел раздосадованным. — Мы столько времени тут торчим! Облазили все окрестности, а от золы у меня уже волосы потускнели!

— Остриги свои волосы, — равнодушно заметил Светоний. — Слишком отросли… Ты ж не обозная шлюха! Для красоты их держишь?

— Ты меня будто не слышишь. Здесь уже дышать нечем! — воскликнул трибун.

Конечно, к походным условиям ему было не привыкать, но в том, что стоило подняться ветру, и пепла летело слишком много, он был прав. От выжженной земли, раскинувшейся на месте, где прежде зеленела дубрава, были одни проблемы. Даже походную кашу приходилось есть, глотая серую плёнку, оседавшую на поверхности.

— Значит, друиды ели тут римских подданных и выпускали им кишки во славу своих богов, а ты предлагаешь мне не трогать священные рощи? Я бы приказал засыпать всё солью, да некогда с этим возиться.

— «Римские поданные»! О боги! Эти галлы жрали таких же дикарей, как и они сами! Взгляни! — Аврелий швырнул на стол погнутый бронзовый торк, принадлежавший одному из тех, кого принесли в жертву накануне вторжения в надежде умилостивить Тевтата. — Это нашли рядом со святилищем. Я не предлагаю тебе кого-то миловать. Древесину нужно использовать иначе, а так — это пустая трата ресурсов.

— Хочешь рубить лес, Фульв? Вперёд! Держать не буду. Организуй работу кентурий, а потом отчитаешься. И не забудь про то, что я сказал о побережье!

Трибун скрипнул зубами. Пожалуй, только ему одному многое сходило с рук и одновременно больше всех доставалось. Для Светония он брался за любую грязную работу, которую тот поручал ему будто в насмешку над его положением и статусом. Прочие старшие офицеры были из сословия всадников, но в Сенат не метили в ближайшие годы, у Аврелия же была иная ситуация. Ему прочили блестящее будущее политика.

Несмотря на отвратительный характер наместника, Тит Аврелий Фульв, его нынешний трибун латиклавий, уже третий месяц оставался рядом, хотя срок его службы в Британии давным-давно подошёл к концу. Он мог со спокойной душой отправляться обратно к отцу или перевестись в другую провинцию, но медлил. Да и никто не спешил сменить его в должности на Альбионе, так что в виде редчайшего исключения Тит сам напросился продолжать службу под началом Гая Светония Паулина.

Военачальником Паулин был довольно жёстким, и это не первая карательная операция, которую ему довелось возглавить. Будучи молодым, но уже довольно опытным в боевых действиях, легат подавил восстание в Мавритании, перейдя со своим легионом Атласские горы. Позже он отличился в Испании. И везде, куда его отправляли, Паулин умел добиваться успеха. В настоящее время в военном деле с ним мог соперничать разве что генерал Гней Домиций Корбулон, имя которого было притчей во языцех, но Аврелий не испытывал к Гнею такого глубокого интереса, как к Паулину, поэтому, когда встал вопрос о месте службы, молодой трибун распределился сюда, чему поспособствовал его отец сенатор, давний знакомый Паулина.

Прежде Аврелий о наместнике знал лишь понаслышке, но ничуть не разочаровался, познакомившись с военачальником лично. Легату Гаю Светонию Паулину оказалось глубоко за сорок. Он был из тех старых волков, на которых обычно делал ставку Вечный Город, когда нужно было кого-то держать в узде или как следует припугнуть, — верный, безжалостный, бесстрашный, одинаково беспощадный и к врагам, и к своим, если те давали слабину. Казалось, будто он выточен из камня. Никаких преувеличенно светских манер, интриг или красования — ему этого не требовалось, — и Аврелия, привыкшего к обратному, подобное завораживало. Седина в коротких тёмных волосах Светония пробивалась на висках, виднелась в щетине, делая его образ более зрелым и основательным. Крепкие плечи и торс выдавали человека, привыкшего к сражениям и, помимо всего прочего, он имел привычку каждое утро выскабливать свой широкий подбородок до синевы, так как не терпел неряшливости во внешнем виде. Жилистый, приземистый и хмурый, Тита Аврелия он скорее терпел, чем реально думал о том, что молодой отпрыск благородного семейства, получивший своё звание лишь по праву рождения, хоть что-то из себя представляет. Трибун же, напротив, при каждом удобном случае увязывался за ним и проводил фактически всё свое свободное время рядом, в надежде, что природа его навязчивого интереса не столь заметна легату, как ему самому. Скажи кто Паулину, что набивший оскомину надменный черноглазый Аврелий достаёт его из-за крайней заинтересованности его персоной, он бы ни за что не поверил. Тит был вторым человеком в легионе после него, но в свободное от боя время вёл себя, как надоедливая оса: крутился около и постоянно жалил.

— Предлагаешь мне всё-таки заняться патрулями? Для этого подойдёт любой опцион! — фыркнул молодой человек, тем не менее пристегнув гладиус и взяв в руки шлем с пурпурным плюмажем.

— У тебя в распоряжении целых две когорты. Думаю, с пяток опционов там найдётся, — отмахнулся от него Светоний. — Уж выдели кого-нибудь проверить побережье. Это не так сложно. Всё равно ты занят только тем, что достаёшь меня.

— Действительно, как я смею! — Аврелий в притворном ужасе возвёл глаза к тканевому потолку походного шатра. — Понимаю, наместник, приказы не обсуждаются, но что будет дальше? Стану твоим либрарием? — криво усмехнулся он.

— Это рекомендация, благородный трибун, а вовсе не приказ, и либрарий, кстати, у меня уже есть, — поставил точку в разговоре Светоний.

— Ну мало ли… — пробормотал Фульв.

«Оставить его, что ли, разок распоясанным посреди лагеря?» — с досадой подумал Светоний. Эта дикая мысль частенько приходила ему в голову. Особенно когда двадцатипятилетний отпрыск семейства Фульвов становился таким невыносимым, как сейчас. Но, пожалуй, подвергнуть подобному унижению своего заместителя было бы перебором даже для сурового Паулина. Это не пойдёт на пользу ни его авторитету, ни моральному духу легионеров. Солдатское наказание не годилось для сына сенатора, если только Светоний окончательно не спятил. Хотя от образа Тита Аврелия, распоясанного, униженного, стоящего босиком перед его палаткой да с мерной саженью в руках, становилось жарко. И, возможно, если бы он стоял в одной своей пурпурной тунике с широкими полосами, положенными отпрыскам сенаторов, это было бы верхом наслаждения… для легата. Светоний тряхнул головой, прогоняя навязчивый образ.

— Ты уже ушёл? — издевательски поинтересовался он, и Аврелий скривил губы в усмешке, понимая, что на сегодня лимит терпения старшего был уже исчерпан. Паулина давно следовало оставить в покое.

Их диалоги чаще походили на монологи. Монологи со стороны молодого Аврелия Фульва, который и сам не понимал, почему так по-идиотски ведёт себя с этим опасным человеком, будь он хоть тысячу раз приятель его отцу! Ему в очередной раз досталось от Паулина, как мальчишке, ведь задание, которое он получил, было форменным издевательством.

— Я закончил, наместник. — Апполинарий поднял голову от папируса, и Светоний подхватил документ, чтобы перечитать, не дожидаясь, когда высохнет тушь.

— Говорят, Гай, от скверного характера кровь густеет, — напоследок раздосадованно заметил трибун, откинул полог и отправился исполнять «рекомендации» Светония.

Проклятый писарь Аполлинарий трибуну латиклавию не нравился, хоть его и выбрал лично сам Паулин. Этот безродный принципал вечно отирался где-то поблизости, и вот какая удача — теперь он либрарий, сидит в тепле легатовой палатки и целыми днями выводит свои каракули на официальных донесениях. Разумом Аврелий Тит Фульв понимал, что нет ничего удивительного в том, что способному легионеру доверили такую должность. К тому же вряд ли легат его воспринимает как-то иначе, нежели приложение к туши и папирусу. Зато его Паулин хотя бы считал полезным в деле и до всего дошедшим своим трудом, а не хлопотной обузой, навязанной влиятельным папашей и императорским указом, за которую держал Аврелия.

«И почерк у Аполлинария прескверный!» — мстительно подумал про себя молодой человек, потуже затягивая подбородочные ремни шлема. Будучи человеком из знатного и богатого рода, трибун действительно мог похвастаться ровным красивым почерком, а мерзкий либрарий писал как курица лапой — рублеными квадратными штрихами. И сам не зная за что, Тит его уже ненавидел.

Вернулся Аврелий ближе к закату, организовав вырубку. Одну центурию из выделенных он разбил на патрули и отправил прочёсывать берег в указанном военачальником месте. Впрочем, Светоний также не сидел сложа руки. Наместник лично участвовал в поиске разбросанных повсюду на острове святилищ и занимался учётом и погрузкой на галеры серебра и золота, отобранного у жрецов. По-хорошему, стоило ещё раз пройтись «огнём и мечом» по прилегающим территориям, добить сбежавших и, возможно, заглянуть к соседям, и к концу пятого дня они бы со всем управились.

Среди ночи трибун латиклавий влетел а палатку наместника

— Прибыл почтовый корабль, — крикнул он.

Аврелий застал наместника со снятым доспехом. На бедре Светония неизменно болтался пугио, пристёгнутый к поясу, который мужчина вообще никогда не снимал. Светоний ещё не успел отойти ко сну, но вид у него был измученный. Приподняв бровь, он махнул рукой на деревянный походный короб, приглашая Аврелия сесть.

— Почему именно ты передаешь мне корреспонденцию? — недовольно поинтересовался наместник, забирая папирус из его рук. — Переквалифицировался в гонцы?

— Да какая разница! — раздражённо отмахнулся молодой человек. — Курьер нёс что-то невразумительное! Ну, читай же! Что там?

Лицо Светония, принявшего от Тита пакет, по ходу чтения темнело и вытягивалось. Видать, новости были настолько погаными, что даже его хвалёной выдержки не хватило, чтобы воспринять их спокойно.

— Нужно трубить сбор, — хрипло бросил легат, впрочем, тут же взяв себя в руки. — Помоги!

Раба, обычно прислуживавшего наместнику, в палатке не было. Светоний затянул пояс, ухватил панцирь, прилаживая его к себе, и махнул Аврелию, чтобы тот закрепил ремни.

— Снимаем лагерь и быстро возвращаемся. Галлы напали на Камулодун. Камня на камне не оставили. Цериал пытался отбить город, но был разбит и бежал с десятком человек. Галлы движутся в сторону Лондиниума. Кроме нас, помочь больше некому!

Тит закрепил последний ремень и два раза хлопнул наместника по груди, давай понять, что закончил.

— Трибунов ко мне срочно! Трубите сбор! — крикнул Светоний в ночь, на мгновение откинув полог. Послышались звуки горна, резкие приказы и топот ног.

— Лондиниум?! До него же сто пятьдесят тысяч двойных шагов! — Фульв всё ещё не мог опомниться от новостей.

Светоний мрачно усмехнулся и поднял на него свои колючие глаза.

— Это если считать от Вирокония, мой мальчик. Мы же находимся намного дальше.

— А другие легионы?

— Нет никого. Мы одни. Совсем. Знаешь, кто ведёт их, Аврелий? Вдова Прасутага. Галлы называют её Боу-дик-ка.

Наместник ухватил трибуна за запястье и притянул к себе вплотную, почти коснувшись его лба своим.

— Петиллия Цериала обыграла баба, — едва слышно выдохнул он. — Очень опасная. В донесении сказано, что в её войске уже сотня тысяч галлов. К икенам присоединились другие племена. Ты понимаешь, что это значит?

___________________________
Сноски и примечания автора:

1) Гай Светоний Паулин (лат. Gaius Suetonius Paulinus) — римский претор, военачальник, правитель Британии (58–62 г.г. н.э.), затем, совместно с Гаем Лукцием Телезином, консул (66 г.) Римской империи. В 59 году был назначен губернатором Британии вместо Квинта Верания. На этом посту успешно продолжил агрессивную по отношению к местным племенам политику Верания. По успешности в военном деле соперничал с таким популярным генералом I века, как Гней Домиций Корбулон. В 61 году Гай Светоний Паулин выступает на остров Мона (Англси) для подавления укреплённых поселений друидов, принимающих на острове беженцев и недовольных римским правлением. https://clck.ru/Qq8f3

2) Буцинатор — военный трубач, передающий сигналы. В легионе было несколько типов трубачей, но у этого очень колоритная труба, больше напоминающая надетый на плечо обруч. https://i.pinimg.com/originals/e1/d5/98/e1d598da4542370c5986a99778e2c50d.jpg

 

3) Оппид — (лат. oppidum) кельтский город-крепость периода Римской империи, окружённый рвом и земляным валом. Конфигурация и планировка оппидума зависели от ландшафта, в котором он располагался, но обычно он был прямоугольный.

4) Дун — (бретон. din, гэльск. dùn) кельтский термин, обозначающий прежде всего крепость, иногда также холм. Это были поселения — мини-города — типа «холмовая крепость», то есть сооружённые на возвышении, что облегчало их оборону. В Британии появляются вместе с приходом кельтских племён в 7 в. до н. э., с наступлением железного века.

5) «У тебя нет желания оставить потомкам какие-нибудь "Записки Гая Светония Паулина"»? — здесь трибун-латиклавий подшучивает над легатом Паулином, так как к тому моменту были уже известны «Записки о Галльской войне» (лат. Commentarii de Bello Gallico) в 8 томах Гая Юлия Цезаря, с описанием его завоевательного похода в Галлию в 58-50 гг. до н. э., а также две переправы через Рейн и высадку в Британии — как раз те же самые места, где теперь вынужден быть наместником Гай Светоний Паулин.

6) «Галеры Гая Светония Паулина приблизились к острову, в священной роще которого собрались друиды. Стояла гробовая тишина, даже гребцы замерли...» — здесь и далее, когда Аврелий дурачится и читает свою выдумку относительно того, как был захвачен остров Мона (Англси), цитируется реальный текст «Ab excessu divi Augusti» (лат. «От кончины божественного Августа» больше известный нам как «Анналы») Публия Корнелия Тацита, изданный спустя чуть больше пятидесяти лет после этих событий (между 110 и 113 г.г. н.э.). Вообще, «Ab excessu divi Augusti» охватывают события с 14 года н. э. (смерти Октавиана Августа) до 68 года н. э. (конца династии Юлиев-Клавдиев). Захват острова Англси приходится на 61 год н.э.

7) Анна́лы — (от лат. мн.ч. annales от annus — год) — погодовые записи событий, связанных с жизнью города, области или страны. Древний аналог летописей. Юмор в том, что трибун придумал якобы на ходу эту небылицу, и Светоний советует ему сохранить этот бред для анналов. Именно под этим названием в современности всем известны исторические хроники, созданные Тацитом.

Глава VII. Под знаком вепря

Уэн очнулся в темноте. Плечо горело огнём. Со сдавленным стоном он повернулся на бок и оттолкнулся здоровой рукой от земли, радуясь тому, что Сервий правша и нож вошёл ему всё-таки в левое плечо. В свете бледной луны, пробивавшемся сквозь сеть чёрных ветвей над головой, галл увидел валявшиеся в нескольких шагах от него седельные сумки. Уэн добрался до них ползком, и расстояние показалось вечностью. Нащупав в одном из мешков флягу, он сделал несколько больших глотков и перевёл дыхание. За ночь вино успело остыть и стало ледяным. Доверху разорвав вымокший в крови рукав, Уэн вылил часть жидкости на рану. Если он потеряет сознание от боли, вытаскивая из себя клинок, то ему уже не спастись, поэтому необходимо зажать повреждённое плечо, не вынимая ножа, и попытаться добраться до Лорна с Фергусом, ждавшими его в дне пути. Уэн не без труда оторвал лоскут от края рубахи и, сжав зубы, начал наматывать на рану, обходя торчавший нож, затем, удерживая один край ткани зубами, а другой сжав в кулаке, затянул узел и зарычал от резкой боли. Она прошила насквозь, оказавшись настолько сильной, что в глазах потемнело и на фоне черноты заплясали огненные точки. Лоб Уэна покрылся липким потом. Нужно было спешить, иначе плохи его дела. Он чувствовал себя слабым точно младенец, и ненавидел себя за это. Отдышавшись, галл допил вино, немного подождал, когда прояснится в глазах, и принялся обыскивать сумки. Среди выброшенных на землю вещей серебра, конечно же, не оказалось, зато нашёлся обёрнутый в ветошь золотой ритуальный серп Крадауга, который Уэн Смелый должен был передать «последнему друиду», но сейчас больше его интересовали холщовые мешочки с толчёными травами и бог знает чем ещё, что добавлял друид в свои лечебные составы. Колдун не поскупился, когда собирал их в путь. Всыпав в рот пригоршню серо-коричневого порошка, Уэн сморщился от едкой горечи, осевшей на языке, и даже вздрогнул. Иногда подобным снадобьем друиды опаивали воинов перед битвой, чтобы они становились на грань между миром людей и миром теней. Сейчас же разводить огонь и вываривать магические травы в котле было некому, и Уэн решил эту проблему по-своему, не зная, переборщил или нет с количеством «волшебного порошка», а то как бы после такого не уйти в Иномирье окончательно. Этот вкус, наверное, будет его преследовать всю оставшуюся жизнь, но другого выхода не было. Зато боль в плече довольно быстро отступила, сменившись приглушённым покалыванием.

В ушах звенело, волоски на руках встали дыбом, чёрные силуэты деревьев причудливо изогнулись, становясь похожими на тени гигантских змей, миллионы глаз народа Сида распахнулись, глядя на него из чащи. Он их скорее услышал, чем увидел. Услышал, как стволы-змеи начали тереться друг о друга и шелестеть своей корой-чешуёй прямо за спиной, возвышаясь над землёй и раскачивая узкими головами высоко в небе, и как проглядывавшие между ними духи заскребли по его коже своими ни живыми ни мёртвыми взорами. Уэн Смелый слишком явно чувствовал, что взглянул за Грань чуть дальше, чем планировал.

— Помоги мне, бог всех богов, — прошептал Уэн и потянулся к торку на шее, чтобы ухватиться за изогнутую тяжёлую золотую дугу, способную удержать его в мире людей.

Символ Кернунна был сильнейшим оберегом, и, ступая во владения повелителя жизни и смерти, властителя всего живого и мёртвого лучше было заручиться поддержкой торквеса, чтобы Керннун лучше услыхал его молитвы. Но… рука коснулась лишь пустоты — золотое ожерелье бесследно исчезло.

— Убью с-суку, — прошипел Уэн, прикрыв глаза, чтобы отгородиться от видений Иномирья, всё сильнее проявлявшегося кругом.

Скотина Сервий украл священный торквес! Уэн уже слышал журчащие речи дриад и хриплый смех краснолюдов, существ вредных и опасных, несмотря на свой размер. Главное, не бояться и не слушать, что ему шепчут прекрасные духи. Чары любой девы, живущей в Сиде, настолько сильны, что с ними даже Крадауг справится с трудом.

— Ничего, это ничего… — прошептал Уэн, открывая глаза и взирая на буйство красок, охватившее тёмный лес. — Главное, дойти до места. Главное, дойти…

Время перестало существовать, оно потеряло всякий смысл, пока приокрыта завеса. Это поможет ему преодолеть расстояние, отделявшее его от побратимов, но в то же время может стать проблемой, если он хоть на мгновение остановится, соблазнившись речами народа Сида, и забудет о том, куда и зачем идёт, как и о том, что ранен. Пока его тело в мире людей истекает кровью, Уэн рисковал уйти за грань, даже не заметив этого. Такие простые действия, как встать и собраться, теперь требовали предельной концентрации. Внезапно он понял, что самое важное осталось на месте — ритуальный серп, отданный ему друидом, так и лежал в одной из сумок, замотанный в ветошь. Прикрепив его к поясу, Уэн привязал на спину щит. Так он чувствовал себя увереннее. Возможно, серп для омелы, переданный ему самим Крадаугом, сможет уберечь от духов. Погнутый меч, из-за которого он чуть не погиб, Уэн упёр в землю и выправил ногой. Что ж, и на том спасибо! Задрав голову, он увидел, как по чёрному небу поползли фиолетовые языки пламени, стекаясь в восточном направлении, и последовал за ними.

Из леса Уэн Смелый вышел на рассвете, преодолевая нестерпимое желание обернуться и взглянуть на сладкоголосых дев, предлагавших пройти за ними в Сид через врата, располагавшиеся в черноте могучих дубов и тисов. Единственной причиной, по которой он не послушал волшебных существ, было удивление. Ведь грань между миром живых и Страной Счастья приоткрывается только во время Самониса, а праздник давно прошёл. Такого просто не могло быть, чтобы он — Уэн Смелый — мог беспрепятственно проникнуть за Грань, а затем вернуться, точно умудрённый опытом друид. Да и дупла, из которых раздавались зовы прекрасных дев и смех краснолюдов, на вид были слишком маленькими, чтобы галл мог в них пролезть. Краснолюды обычно невелики ростом и едва достают взрослому мужчине до пояса, а то и вовсе некоторые по колено, а дриады способны проскальзывать в малейшую щель на коре. Уж такова их природа. Чего не скажешь о нём — могучем воине, шире и выше каждого из них раза в три. Это было бы очень глупо — застрять в таком вот «проходе» в иномирье, оказавшись задом в мире живых, а головою в Сиде, и Уэн категорически отказался от подобной затеи. Он всё-таки был кровей благородных и выглядеть нелепо не имел права.

Когда взор его прояснялся и голоса Сида затихали, Уэн выбирал из холщового мешочка новую щепоть снадобья, уже более аккуратно отмеренную, вкладывал в пересохший рот и шёл дальше, не замечая усталости, жажды, холода и боли. Он понимал, что заимствует силы у теней, но иначе было нельзя. Солнце и луна, сверкая всеми цветами радуги, ещё дважды обошли залитое фиолетовым пламенем небо, прежде чем Уэн достиг условленного места. Галл попытался улыбнуться, увидев, как Лорн вынул из ножен меч, на котором повисло сразу три краснолюда — побратим их попросту не видел, — но обнаружил, что земля накренилась и рот его не способен вымолвить ни слова.

— Козлиная моча, чтоб тебя! — выругался в голос благородный Лорн, кидаясь к Уэну Смелому белый как полотно. — Фергус! Тащи воду и горячее вино! Чтоб тебя!

В следующее мгновение Уэн увидел себя сидящим на камне, словно глядел одновременно не только из глаз, но и откуда-то сверху на то, как побратим держит его за локти. Галл повернул голову на хруст и увидел широкую ладонь Фергуса на почерневшей рукояти ножа, торчавшего из его тела. Ладонь Фергуса медленно тянула вверх клинок, следом за которым тягучие брызги крови с дурным запахом застывали над плечом рубиновым всплеском, словно причудливая ветвь вишни, а после была лишь темнота.

Уэн тяжело осел в руках Лорна.

— Не надо было его отпускать! — проорал Фергус, в сердцах хлопнув по собственному колену. — Помоги-ка…

Пока Лорн удерживал Уэна, Фергус быстро промыл открывшуюся рану и принялся перетягивать её, предварительно засыпав толчёной омелой. После, осторожно уложив Уэна на подстеленный меховой плащ, Лорн приложил руку к его лбу.

— У него жар.

Он вопросительно посмотрел на собрата. Фергус вздохнул и почесал затылок.

— Мы должны завтра на закате быть у Хоэля. Иначе он мне голову с плеч снимет!

— Можно свести князя к травнику, — предложил Лорн. — Местные крестьяне хорошо о старике отзываются.

— Некогда нам идти к травнику. Пусть лучше дадут людей и лошадей. Не хотелось бы нарваться на римский патруль. Вдвоём везти его небезопасно.

— Верно, так и сделаем. Устрой его в колеснице. Я поеду верхом.

— Хорошо.

— Пойду отвяжу коней.

Уэн не помнил, как его везли точно мешок с мукой, привалив к борту телеги и для верности привязав. Лорн, занявший место возницы, видя землистый оттенок его запрокинутого влажного лица, время от времени проверял, жив ли его побратим. Не знал Уэн и того, что в землях, в прошлом принадлежавших Сколвану Хмурому, его сводному брату по отцу, местные жители втайне от римских властей обеспечили их небольшой отряд всем необходимым. Они дали Лорну специальную повозку, где катувеллаунского князя разместили уже лёжа. Впрочем, с таким же успехом Уэна можно было назвать князем икенским, так как его отец был из тех же мест, что и Ингерн, но Уэн никогда не чувствовал особой связи с ним. Зато с многочисленными братьями — единокровными и единоутробными — уживался неплохо, и куда бы он ни пошел в Британии, везде мог отыскать какого-нибудь своего дальнего родственника. В конце концов, он не был сыном тигерна, а потому имел чуть больше свободы в вопросе выбора, с каким племенем жить.

В детстве мать отдала Уэна и Хоэля на воспитание к силурам, среди которых жила её давняя подруга, ставшая женой одному из силурских воинов. Это племя интересовалось, в основном, войной и охотой и не считало нужным возводить города посреди покрытых лесом скал. Долгое время Уэн понятия не имел, насколько знатен его род и что кроме гор, покрытых непроходимым лесом, существуют места, подобные Камулодуну. Смуглые черноглазые силуры, внешне отличавшиеся от светловолосых братьев, обучили его и Хоэля владению мечом и привили любовь к свободе. Когда братья поступили в обучение к друидам, как и все отпрыски благородных семейств, выяснилось, что Уэн, мастерски выживавший в лесу, с жреческими премудростями совершенно не справлялся. Максимум, на что его хватало, это приложить к ране толчёную омелу, и хоть он помнил достаточно песен, в которых скрывалась премудрость друидов, этого было недостаточно. Оставив разговоры с богами тем, у кого это получалось лучше, Уэн вернулся в родные края, где после очередного похода завёл довольно крепкую дружбу с Дионатом, постепенно переросшую в нечто большее. Когда настала пора жениться, он с лёгкостью переключил своё внимание на Ингерн — девушку из племени икенов, которую увидел на сходе вождей дружественных племен. Она сопровождала супругу Прасутага — Боудикку. Вот уж кто освоил жреческие тайны. Её королева производила впечатление своей статью, сильным грудным голосом и пронзительным взглядом серых пытливых глаз. Боудикка одобрила выбор Ингерн, сказав, что он отмечен богами, и, когда пришел час, завязала узел на их переплетённых руках. По традиции в день свадьбы молодожёнам желали быть вместе, пока жива любовь в их сердцах, и любовь эта длилась ровно до тех пор, пока не сомкнули глаза новорождённые сыновья Уэна и Ингерн, так и не пережившие своей первой зимы.

После Уэн решил отправиться в земли катувеллаунов, чтобы навестить мать и собратьев, а заодно прийти в себя. Он предпочёл шумное лихорадочное веселье вина и битвы мрачному покою на лице жены, вы́резавшей на плече трискель и возложившей меч на погребальный костёр детей. На прощанье князь провёл кончиками пальцев по свежим глубоким прорезям, формирующим силуэт трискеля на бледной коже жены, не проронившей ни слова, по трём его ломаным — «рождению», «жизни» и «смерти», замкнутым в круг в вечном беге. Уэн вспоминал тот день, когда на глаза Ингерн упала свадебная завеса. Бахрома, сделанная из мягчайшей кожи с головы ягнёнка, скрывала глаза невесты от гостей и помогала отправить её сознание в Сид за женской силой, способной привести в мир новые души. Убрав завесу с лица невесты, Уэн вернул Ингерн в мир людей, после чего Боудикка связала их запястья верёвкой. Особый свадебный узел, использовавшийся для заключения брака, был хорошо знаком каждому друиду, и спустя столько лет, стирая кровь с одинокого трискеля, символизировавшего бренность и мимолётность людского мира, Уэн понял, что тот узел ослаб и вот-вот распустится. Кровь сочилась из раны, но Ингерн, казалось, не замечала боли. Так и не услышав слов прощания, Уэн уехал.

Их весна оказалась слишком короткой…

Вернувшись к икенам спустя два года, князь обнаружил, что Ингерн посчитала его мертвым. Она выбрала себе в супруги Локрина и не желала больше делить постель с так долго отсутствовавшим мужем. Возможно, именно такого исхода Уэн ожидал с самого начала и поэтому не удивился тому, что Ингерн не стала ждать прошествия положенных трёх лет. Все эти годы князь был неразлучен с Дионатом, своим другом юности, ставшим ему не просто побратимом, а возлюбленным, о чём Уэн и сообщил бывшей супруге. Теперь их отношения больше напоминали привязанность между братом и сестрой, что обоих вполне устраивало.

Дионата Уэн потерял год спустя, отчего чуть не помутился рассудком. Почему-то даже о смерти полугодовалых сыновей, которую так тяжело переживала Ингерн, он так не горевал, как о гибели Дионата. Побратим князя пропал в одной из стычек с атребатами. Атребаты всегда враждовали с катувеллаунами, и не было ничего необычного в том, что вождь призвал молодых воинов в очередной поход против возмутителей спокойствия. Уэну пришлось разделиться с Дионатом, так как он был нужен в другом месте. Уэн ожидал, что по окончании сражения они встретятся уже по пути назад, и новость о гибели любимого застала его врасплох. Оказалось, Дионат был сильно ранен и по дороге домой умер. Для него, как для славного воина, уходившего в Страну Счастья, соорудили погребальный плот, спустили на воду и подожгли. На груди его покоился Ауэн — столь ценимый Дионатом меч, ставший последним подарком от Уэна Смелого.

Предполагалось, что их связь должна была исчезнуть вместе с растаявшим в небесах дымом, вместе с пеплом, развеявшимся по ветру, но отчего-то время не сумело излечить засевшую в груди боль. Уэн упорно не желал расставаться с воспоминаниями о Дионате, верил, что тот по нему тоже тоскует, и беспробудно пил. Отвлечь от невесёлых дум Уэна могла только хорошая драка или серьёзное дело, и поэтому, когда Ингерн предложила ему и Хоэлю взять своих людей и отправиться на поиски даров, необходимых Боудикке, чтобы задобрить богов, он тут же согласился. Но не путешествие в земли франков залечило недуг катувеллаунского князя, а чужак с лицом умершего Дионата, с которого на него смотрели чёрные ненавидящие глаза врага. У него не было русых прядей его возлюбленного, в которые Уэну так нравилось запускать пальцы. Коротко остриженные волосы пленника были цвета воронова крыла. Он не обладал весёлым и лёгким нравом, но принёс в себе Тень, пришедшую в мир живых на его отчаянный зов. Человеком, вместившим голос Кернунна, оказался римлянин — кентурион. Враг…

— Что он там бормочет? — Фергус, верхом сопровождавший повозку с раненым, нахмурился, заслышав из уст бредившего князя латынь. Он бросил на Уэна обеспокоенный взгляд.

Лорн, правивший повозкой, пожал плечами и покрепче перехватил поводья, подгоняя лошадь.

— Зовёт кого-то. Не то Сеуруса, не то Сервилия. Так сразу и не разберёшь.

Фергус сплюнул и положил руку на оберег, висевший на поясе.

— Хорошо, что не Дионата. А то я уж думал, он за ним явился из Сида.

Лорн невесело усмехнулся:

— Рано ему ещё в Сид. Что-то мне подсказывает, что Уэн захочет поквитаться с тем ублюдком, что всадил в него нож.

— И то верно.

* * *

Сервий резко открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где находится. Не было слышно привычного шума ветра в кронах деревьев, качавшихся над головой, или шелеста скудной травы, стелившейся по каменистой равнине. Вместо них вокруг витал удушливый смрад, какой бывал разве что в лупанариях. В комнате было темно, не считая пятна серого света, падавшего из крошечного окна на глиняный пол. Немного пошевелившись, римлянин поморщился и застонал, прижав ладони к вискам. Голова раскалывалась. Во рту осел едкий вкус дешёвой выпивки и какой-то прокисшей дряни, которую хозяин сего заведения называл бобами с мясом. Верхом на Сервии похрапывала малознакомая девица, обдавая его перегаром и пачкая нарумяненной щекой. Прекрасной нимфой, какой показалась ему вчера, рыжеволосая таберния, конечно же, не была — нескольких зубов «волчице» не хватало, но, похоже, время они провели весело, судя по пустым кувшинам, валявшимся под грубо сколоченным столом. Даже слишком…

Они лежали на тростниковой подстилке, брошенной в угол комнатушки, которая предназначалась для обслуживания особых клиентов, желавших отдыхать отдельно от шумных компаний, что собирались в общем зале. Стоило это дороже, зато было меньше вероятности получить нож в спину или спьяну прибить кого-то не того, за кем потом подтянутся неучтённые в драке дружки. В таких местах нарваться на неприятности ничего не стоило. В тавернах обычно собирался лихой люд — в основном, странники, вольноотпущенники, матросы из порта, беглые рабы, среди которых частенько попадались воры и убийцы, да такие, как он.

Спихнув с себя женщину и убедившись, что его не обокрали, Сервий поднялся на ноги, оправил тунику и как следует затянул пояс.

— Ммм, свет мой, Сервий. Ты уже уходишь? — сонно промурлыкала проститутка, открыв один глаз. — Едва же рассвело…

— Спи, богиня. Тебе-то точно ни к чему так рано вставать…

Женщина довольно хохотнула и перевернулась на другой бок, заворачивая в грубое одеяло свои прелести, едва различимые в тяжёлом сумраке комнатушки. Несмотря на ненасытность, свойственную скорее молодым солдатам, клиент ей понравился. Во-первых, он заплатил вперёд целых пятнадцать сестерциев за отдельную комнату и ужин в этой дыре, а лично ей отсыпал столько, сколько она и за неделю не зарабатывала. Во-вторых, если не обращать внимания на ужасные шрамы, почти полностью покрывавшие руки и торс италийца, тот был весьма недурно сложён и симпатичен на лицо, поэтому полночи таберния стонала под ним с большим удовольствием и даже не притворялась. В итоге они оба не заметили, как отключились, что было, конечно же, против правил, но хозяин таверны предпочел не трогать ветерана, весь вечер щедро разбрасывавшегося деньгами, и дать ему спокойно выспаться. Толстяк быстро признал в Сервии бывшего легионера и побоялся тревожить его, зная, что такие люди даже ночью держат при себе пугио и могут с пьяных глаз ненароком прирезать. Особенно спросонья.

— Ты ещё придёшь, любимый?

— Так сильно понравился? — усмехнулся кентурион, кидая на стол несколько монет в дополнение к тем, что уже заплатил накануне. Конечно, такого дурака ещё поискать, поэтому шлюха была с ним так ласкова.

— Если у тебя появится разрешение на брак, то я готова совершенно бесплатно стать твоей женой. Превращусь в уважаемую матрону. Что скажешь?

Римлянин рассмеялся, плотнее запахивая тяжёлый шерстяной плащ. Вся одежда, что была теперь на нём, досталась Сервию от Уэна, как и пара лошадей и всё его серебро. Благодаря этому кентурион создавал обманчивое впечатление человека при деньгах, а по сути был самым настоящим оборванцем, который застрял в Британии и не мог даже унаследовать дело своего отца и заявить права на собственный дом в Риме, пока его считают дезертиром или пропавшим без вести.

Утро в Лондинии было холодным и промозглым. Стоял туман, дул пронизывающий насквозь ветер, но Сервий всё равно был рад тому, что наконец выбрался на свежий воздух из провонявшей невесть чем комнатушки, чтобы как следует продышаться и прийти в себя. Тошнота, никак не желавшая отступать, напрочь отбила охоту завтракать в этой дешёвой таверне, где он пил всю ночь. Удивительно, что он проснулся в обществе всего одной шлюхи. Когда ночь только начиналась, кажется, их было раза в три больше.

Вывалившись на улицу, кентурион пошатывающейся походкой побрёл в сторону постоялого двора, находившегося на окраине. Пару дней назад он снял комнату и поставил там в стойло лошадей. Хотя бы одну из них стоило поскорее продать, чтобы купить более-менее сносный поддоспешник и меч. Приобретённого накануне пугио было явно недостаточно, чтобы чувствовать себя уверенно. Его собственный гладиус с ножнами, богато украшенными чеканкой, остался где-то там, в прошлой жизни, как и наградные фалеры кентуриона… Как и вся его честь и слава. И теперь Сервий Корнелий Арвина — простой дезертир, хотя по своей воле не сделал ни единого шага для того, чтобы сбежать из-под римских знамён. Он даже честно пытался смыть позор кровью, попытавшись свести счёты с жизнью. Проклятый галл ему этого не позволил. Уэн… Он всё ещё был зол на варвара, хотя весьма вероятно, что злился уже на мертвеца.

Добравшись до постоялого двора, римлянин не раздеваясь упал поперёк крепкой деревянной кровати и проспал до полудня. Он спал бы ещё дольше, если бы не шум, доносившийся с улицы. Топот многочисленных ног и бряцание амуниции, которые ни с чем нельзя было перепутать. Мимо гостиницы по дороге к центру шли солдаты. Сервий поспешно оделся и спустился во двор, прихватив по пути луковицу и хлебную лепёшку из кухни. После второго за день пробуждения он чувствовал себя гораздо лучше, и теперь пить и есть хотелось ужасно.

— В чём дело? — спросил он у хозяина, пережёвывая хлеб и роняя крошки на грудь, как ребёнок.

Через ворота, ведущие на улицу, было видно, как мимо маршируют легионеры. Про себя кентурион отметил, что вид у них был не очень. Откусив от луковицы, Сервий поморщился. Хотелось чего-то более существенного — например, жареного на углях козлиного мяса. Желудок в ответ на такую фантазию бурно заурчал.

— Беда! Большая беда случилась! Это всё проклятые галлы! Дикий народ! — воскликнул хозяин, обтирая пот со лба тряпицей. Одет он был слишком прилично для буднего дня. Видимо, куда-то собирался.

Сервий заинтересованно приподнял бровь:

— То есть?

— Ах, не спрашивайте меня, господин. Я вижу, хоть вам и худо пришлось, но вы гражданин честный, а эти все, — он неопределенно махнул рукой в сторону, — точно звери дикие. Ничего им не нужно! Варвары, словом! Камулодун до тла сожгли. Женщины, дети! Никого не пощадили! Но, слава богам, мы спасены! В город вступил, наконец-то, наместник со своими легионами! Да благословенны будут его дни.

Сервий застыл с недожёванной луковицей во рту. Если Гай Светоний Паулин здесь, значит, дела обстоят очень серьёзно. Скорее всего, Паулин произнесёт перед горожанами речь. Этим и объяснялся внешний вид и нервозность хозяина — тот спешил на форум, чтобы послушать «избавителя». В планах у Сервия было посещение терм, но, видать, им не суждено было сегодня сбыться.

Накинув на голову капюшон от плаща, кентурион скользнул на улицу и направился следом за обеспокоенными людьми. Горожане всех мастей, бедные, богатые, молодые и старые, стекались к центральной площади, чтобы послушать, что скажет претор. Так что, когда Сервий добрался до форума, тот был от края до края заполнен людьми, и подойти ближе к площадке, на которую вскоре должен был взойти Паулин, не представлялось возможным. Прождав с полчаса, Сервий заскучал, но в конце концов на возвышение вывалился глашатай с некрасивыми красными пятнами на полных щеках, который быстро приосанился, развернул свиток и торжественно провозгласил, что вот-вот к горожанам обратится сам Гай Светоний Паулин, могучий сын Марса, любимец Фортуны и так далее. После того, как он зачитал бесконечный список эпитетов, восхвалявших наместника Британии и заодно «правившего мудро» императора Нерона, глашатай свернул папирус и слез с помоста. Под гул толпы на трибуну наконец взошёл претор в сопровождении латиклавия. Сервий увидел правителя Британии впервые, и тот произвёл на него впечатление. Это был зрелый, крепко сбитый мужчина среднего роста, с непроницаемым лицом и колючим взглядом. В лучах скупого полуденного солнца на Светонии сверкала бронзовая лорика мускулата с выгравированным на пластинах рельефом мужского торса — признак статуса. Тяжёлый пурпурный плащ хлопал на ветру. За плечом наместника на расстоянии пары шагов стоял хмурый молодой трибун латиклавий, время от времени обводивший цепким взглядом толпу. Паулин поднял руку, и в наступившей тишине стало слышно, как в отдалении кричали чайки, вившиеся над неразгруженными кораблями в порту. Богатый торговый город Лондиний, открытый всем ветрам, удачно расположенный у воды, подходящий как нельзя лучше для оживлённой торговли, для бурной жизни, которой так славились римские города, сейчас был переполнен страхом и неуверенностью. Весть о гибели Камулодуна распространилась со скоростью пожравшего его пожара, устроенного галлами, и тысячи глаз с надеждой взирали на Гая Паулина, надеясь на чудо. Эти наивные взгляды было нелегко переносить. Похоже, никто из них не понимал, что их ждёт.

— Три дня назад я узнал, что Камулодун был стёрт с лица земли полчищами мятежных галлов. Командующий Девятого легиона, славный Квинт Петилий Цериал бросился на помощь городу, однако потерпел сокрушительное поражение, и ему пришлось отступить, спасая остатки своих людей. Теперь на Лондиний движется многотысячное войско варваров, вознамерившихся устроить здесь то же самое, что и в Камулодуне, и между ним и вами остался лишь день пути. Мои легионы прибыли сюда с острова Мона по первому же зову.

Легат замолчал, чтобы все присутствующие могли осознать сказанное. Только сейчас Сервий обратил внимание на то, насколько измученными выглядят легионеры, стоявшие около помоста в парадной форме, трибун и сам легат.

Что? Светоний узнал три дня назад?! Должно быть, его солдаты вымотаны до предела таким чудовищным марш-броском, ведь сам Сервий верхом и практически налегке неделю добирался с острова, а они покрыли это расстояние в два раза быстрее. Люди вокруг явно занервничали, то тут, то там слышались нервные шепотки. Они ещё не услышали свой приговор, но уже понимали, к чему всё идет. Среди горожан потихоньку начиналась паника.

Пауза затянулась. Полководец даже не пытался поразить собравшихся на форуме своим ораторским искусством. Сейчас было не до того. Он обвёл тяжёлым взглядом толпу: женщины, дети, купцы, старики — все смотрели на него с надеждой, хотя липкий страх уже закрался в их сердца и начал пожирать изнутри. Это неплохо. Это очень даже неплохо. Возможно, этот страх спасёт им жизнь и переборет жадность. Это беднякам нечего терять, а у многих здесь благополучная жизнь, и они не верят, что ей настал конец. Аврелий за спиной нетерпеливо переступил с ноги на ногу, точно породистый жеребец. Юный трибун латиклавий обладал хорошим чутьём, и сейчас чутьё это подсказывало, что им всем пора уходить отсюда. Накануне они обсудили оборону города, и оба пришли к выводу, что Лондиний не уберечь. Они здесь будут как на ладони, уставшие, измученные бегом и долгой дорогой, и ни хрена, как выразился Фульв, не выиграют от такого положения дел, лишь впустую сложат головы. В точности, как это сделал Девятый Испанский легион Квинта Петилия. Иногда одной отваги мало. Требуется ещё и ум, и положить сейчас единственные два легиона, которые имелись у Паулина, было бы крайне глупо.

Паулин дёрнул краешком рта и наконец сказал то, что до́лжно:

— Легионы отбывают сегодня вечером в сторону Вирокония. Все, кто в состоянии идти, могут уйти вместе с нами.

Гул пронёсся над толпой. Кто-то закричал. Несколько женщин заплакали. Закричали ничего не понимающие дети, напуганные реакцией взрослых. Со всех сторон послышались крики мольбы. Горожане на все лады просили полководца защитить их.

— Это моё последнее слово! — отрезал Паулин и излишне резко развернулся, невольно взмахнув плащом.

Трибун латиклавий негромко хмыкнул, но тут же поспешил занять своё место рядом с командиром, покидающим форум. За время службы Тит Аврелий Фульв хорошо изучил наместника и знал, что сейчас тот пребывает в крайне расстроенных чувствах, хотя внешне выглядит равнодушным.

— Как только доберёмся до Вирокония, объявим набор, — не поворачивая головы, на ходу негромко сказал Паулин, но Аврелий прекрасно расслышал своего военачальника. — Всех мужчин, кто способен держать оружие, призовём в легион. В первую очередь стоит оповестить ветеранов…

— Пообещай амнистию или гражданство тем, кто примкнёт к тебе сейчас, — не без иронии в голосе предложил трибун, и Паулин всё-таки на долю секунды скользнул по нему взглядом. Парадная лорика мускулата необыкновенно шла Фульву, как и блестевший на солнце шлем с развевающимся на нём красным плюмажем, который крепили к гребню только по особым случаям.

Отходившие вместе с наместником легионеры оттесняли растерянных горожан, пытавшихся пробиться к Светонию и уговорить его остаться. Обезумевшие от страха жители кидались на плотно сомкнутые щиты — кто с плачем, кто с угрозами, стучали по ним ладонями и причитали, не понимая, что теперь всё уже кончено. Паулин больше ни на кого не обращал внимания. Ему было не до их стенаний. Сперва нужно было побыстрее убраться из города и увести за собой как можно больше людей. Гай не понаслышке знал, что в Британии не стоит полагаться на милость дикарей, для устрашения вспарывающих животы беременным матронам. Сейчас он не имел права потерять свои легионы. Одного Цериала, пожертвовавшего Испанским Легионом, достаточно…

Толпа гудела. Началась давка. Сервия со всех сторон толкали, а он, будто в ступоре, всё глядел туда, где мелькали красными пятнами плащи легионеров, уводивших своего командира. Как он сказал? Полчища мятежных галлов уничтожили Камулодун и движутся на Лондиний?

— Пёсий сын! — прорычал кентурион, чувствуя, как ярость разгорается внутри с новой силой. — «Не нужно тебе в Лондиний, римлянин! Езжай сразу к проливу! Не заходи в город!» — передразнивал он голос Уэна, проталкиваясь сквозь толпу.

Время от времени Сервий перемежал свои изречения проклятиями в адрес хитрого галла. Римлянина трясло от злости.

— Ты всё знал, галльская скотина! С самого начала всё знал! Керберово дерьмо!

О да, теперь слова Уэна обрели свой истинный, чудовищный и неповторимый смысл. Галлы, с которыми белобрысый хотел уехать, наверняка сообщили ему и о войске мятежников, и о падении Камулодуна, но кентуриону Уэн ни слова не сказал — он же враг. Только потом, по какой-то одному ему ведомой причине, решил отговорить Сервия от посещения обречённого города. Всё ещё верил, что в нём живёт дух Дионата? С этого сумасшедшего станется.

— Ну надо же! Какое великодушие! Спасти меня хотел. Спасибо, сучий потрох! И лучше тебе быть мёртвым! — цедил сквозь зубы Сервий, пугая окружающих. Он не мог никак успокоиться. Снова нестерпимо захотелось воткнуть в галла нож и на сей раз довести дело до конца.

В городе остро чувствовалась нараставшая паника, хотя уходить собирались далеко не все. Некоторые просто не могли этого сделать: старики, которых некому было нести, — в силу возраста, больные — по причине слабости. Были и те, кто надеялся пересидеть разграбление города, спрятавшись в укромном месте. Некоторые более дальновидные горожане складывали монеты — всё своё богатство, состоявшее из двух-трёх аурелиусов, — в небольшие глиняные сосуды и зарывали в доме, где на первом этаже был земляной пол, в надежде вернуться за ними, когда нападавшие покинут Лондиний. Тяжелее всего было купцам, бросавшим свой товар в порту и на складах. Им грозило полное разорение, но жизнь стоила дороже. Некоторые зажиточные горожане решали остаться вместе с рабами в своих богатых домах, так как им было жалко бросать свои жилища. Они прятали своих женщин и выставляли сундуки с серебром, в надежде откупиться от галлов. Наивные… Многим из них придётся покончить с собой, если они не хотят смотреть, как их подвесят на собственных кишках во дворе собственного домуса. Зато жители инсул, у которых за душой не было ни гроша, уходили следом за обозом с лёгким сердцем, и Сервий находил это решение самым разумным. Их примеру решил последовать и он.

Забрав с постоялого двора лошадей, он присоединился к веренице людей и повозок, следовавших за легионами Светония и растянувшихся до самого горизонта. Каструм находился в нескольких днях пути на север, недалеко от главной дороги. По крайней мере, местные племена корновиев давно стали римскими цивитатами, и с ними проблем не случалось. Там, за частоколом римского лагеря, у наместника будет время подумать, пока орда галлов бушует в Лондинии.

По прибытии в Вироконий весть о том, что Светоний набирает людей, молниеносно распространилась среди бежавших из Лондиния. Поговаривали, что армия мятежников, возглавляемых королевой икенов, множится день ото дня и у неё уже двести тысяч воинов! Эта женщина приезжала к другим племенам на своей боевой колеснице, рассказывая о том, как римляне обокрали её народ, кентурионы лишили чести малолетних дочерей, а её саму, королеву, высекли на площади, точно рабыню, и везде находила поддержку. И если сперва никто из римских военачальников не придавал значения болтовне об икенке, ищущей отмщения, то после гибели Камулодуна и Девятого легиона, стало ясно, что дело оборачивается катастрофой. Восстания такого масштаба в провинциях давно не видели. Разве что во времена предателя Арминия, вынудившего римлян забыть о землях по ту сторону многоводного Рейнуса*. Конечно, варвары вдохновлялись примером этого лживого германца, уничтожившего три легиона Квинтилия Вара в Тевтобургском Лесу. Вождь прежде водил дружбу с наместником Варом, часто возлежал с ним за одним столом на пирах и уверял в том, что союз их крепок, а он, дикий вождь херусков, выучившись латыни, стал истинным гражданином империи. Светоний не хотел следовать примеру Квинтилия и кончать с собой, напоровшись на меч, оттого что не сумел вовремя распознать опасность. Очевидно, Арминий потешался над глупым римлянином, когда отрезал голову бывшему другу, не вынесшему позора, чтобы отослать её в подарок вождю маркоманов.

Так что Боудикку, даром что женщина, также не стоило недооценивать. Все галлы — одного поля ягоды и, по мнению Светония, эту женщину при первой же возможности нужно было уничтожить, а не позволять ей расхаживать всюду, подбивая бриттов на бунт. Молва приписывала ей умение ворожить, мол, Боудикка — колдунья, взращённая друидами, и видит будущее. Дескать, боги предрекли ей победу. Одни описывали королеву как дикую рыжеволосую фурию, изукрашенную с головы до ног вайдой, в звериных шкурах, с копьём в руке, а другие уверяли, что у икенки поверх копны русых волос красуется сверкающий шлем, вооружена она длинным галльским мечом, на могучей груди лежит золотое ожерелье, а голос груб, точно у мужчины. Как бы то ни было, Светоний не был настолько глуп, чтобы не понимать, что с двумя уставшими легионами в восемь тысяч человек вряд ли отобьёт Лондиний. Ему нужны солдаты! Любые!

Очередное сообщение от префекта Второго Августова легиона Поения Постума вывело Гая Паулина из себя. Поений фактически отказывался исполнить прямой приказ и прибыть в его расположение для подавления восстания бриттов. Ещё бы! Префект, видите ли, полагал, что лишние пять тысяч человек вряд ли помогут одержать победу над «двухсотысячной армией» Боудикки. В письме он высказывал свои опасения на этот счёт и намекал, что не станет так же бездумно рисковать своим легионом, как это сделал накануне по приказу прокуратора Дециана несчастный Цериал. Сравнение с прокуратором привело Светония в ярость. Он сжал кулак до хруста, сминая край письма, и напряженно выдохнул. Если б не этот идиот Кат Дециан, как знать, может, сейчас и не было бы никакого восстания. Конечно, Светоний понимал, что это по его приказу прокуратор притеснял икенов, но он потерял контроль над ситуацией, и наместник не был уверен, что это было не специально. Сделав глоток вина из поднесённого рабом кубка, наместник велел аквилиферу вызвать следующего претендента. Среди ветеранов он искал кентурионов. Каждый из них стоил пары десятков простых солдат.

Нужно было сосредоточиться, но злость после прочтения письма всё не утихала. Пять тысяч не спасут положение?! Пять тысяч, когда он готов брать первого встречного-поперечного, лишь бы тот согласился воевать на стороне Рима? Трус! Из-за таких, как Постум, они и не могут до сих пор подчинить проклятых бриттов.

— Следующий! — крикнул аквилифер, и полог распахнулся.

В палатку военачальника, скинув с головы капюшон, вошел длинноволосый, заросший бородой италиец в галльской одежде. Что ж, таких здесь хватало, и Светоний не собирался вникать в подробности его прошлого. На вид мужчине было лет тридцать. На его плечах висел тяжёлый дорожный плащ, какие делали только у галлов, стоивший немалых денег. Хотя одет он был на варварский манер — в кожаные штаны и шерстяную рубаху, поверх которой на плотном поддоспешнике красовалась новенькая, плетёная из металлических колец лорика местного производства, — в нём чувствовалась римская военная выправка. На поясе висели пустые ножны от гладиуса (меч ему велели оставить при входе) и пугио на манер, как их носили кентурионы. Свободная рука наместника привычно скользнула на рукоять меча — на всякий случай, хотя тут были аквилифер и трибун латиклавий Фульв, а у входа стояла охрана. Светоний, внимательно наблюдавший за претендентом, обратил внимание на то, что мужчина периодически поглядывал в сторону, будто рядом с ним кто-то был. Впрочем, если придираться, то странностей хватало в поведении любого легионера. Главное, чтобы они были в состоянии выполнять свой долг. Остальное никого не волнует.

Авилифер передал Светонию бумагу с нужным списком. Сегодня ему пришлось занять место либрария, внезапно слёгшего с какой-то неведомой хворью. Наместник пробежал папирус глазами. Людей, претендовавших на командные должности, было не так много. Отставив в сторону кубок, он хмуро поинтересовался:

— Так как ты, говоришь, сюда попал?

— На лошади, — невозмутимо выдал посетитель.

— И кто ты?

По левую руку от себя Сервий увидел Гнея, своего бывшего приора. И от того, как Сервий ответил на вопрос наместника, у сослуживца вытянулось лицо. Вряд ли стоило так разговаривать с Паулином.

Гней открыл рот и чётко произнёс:

— Это мой сослуживец — кентурион Сервий Арвина. Я его знаю как отличного воина!

Но после последовавшей за этим мучительной паузы Паулин почему-то продолжал вопросительно смотреть на Сервия, будто ничего не услышал.

— Так кто ты? — негромко, но угрожающе повторил он вопрос.

— Я — верный солдат и гражданин Рима.

Очевидно, рекомендация бывшего приора Сервию не помогала, раз Паулин переспрашивал. Была одна деталь, на которую Сервий сперва не обратил внимания, а теперь посчитал странным: почему-то его Гней до сих пор держал в руке щит, на котором, Арвина был в этом железно уверен, красовалось изображение быка. Бык — символ Девятого легиона, в котором они оба прежде служили, а вовсе не Двадцатого. Выглядел этот зрелый мужчина точно так же, как в тот день, когда Сервия тяжело ранили и он попал в валетудинарий. Его ещё поразило тогда, что приор лично явился, чтобы сказать несколько ободряющих слов отличившимся в бою офицерам и солдатам, пережившим вылазку.

Сегодня утром Гней буквально волоком притащил Сервия в ополчение. Накануне они случайно встретились в обозе. Много пили вместе, а затем приор сказал, что пора идти к наместнику. Дескать, пускай Сервий просится в легион добровольцем, а он, Гней, уж поручится за него перед генералом. Бывший приор утверждал, что сам недавно присоединился к Двадцатому легиону и командует одной из когорт. На первый взгляд, всё было логично. Кроме того, что Гней вёл себя с ним так, будто они закадычные друзья.

Да и теперь, в шатре командующего, странности продолжались. Каждый раз, как бывший начальник Сервия заговаривал, Паулин даже не вёл бровью, будто того и не было здесь вовсе. Неужели генерал настолько презирал офицеров из разбитого легиона, что даже не находил нужным реагировать на его слова?

— Раз ты верный солдат, то почему я нахожу тебя здесь и в таком виде? — Паулин многозначительно окинул взглядом варварскую одежду Сервия. Он действительно больше смахивал теперь на галла, чем на италийца.

— Он пришел из… — попытался вступиться Гней.

— Кентурион Сервий Корнелий Арвина. Девятый легион, — коротко сам представился Сервий. — Я был тяжело ранен, долго находился без памяти, а когда очнулся, то потерял своих из виду…

— Вот как? — в глазах Паулина вспыхнул интерес. — Однако. Быстро же ты оправился после боя.

Сервий приподнял бровь. Он не понимал, как расценивать слова наместника. Издевается или намекает на его неблагонадёжность? На своё счастье, римлянин решил промолчать. Светоний не понял, как давно Арвина покинул свой легион, и посчитал, что случилось это не больше двух недель назад, когда Квинта Петилия Цериала разбила Боудикка. Что, конечно, не очень вязалось с внешним видом офицера, отрастившего волосы ниже плеч. Впрочем, Британия на всех дурно действовала. Для Паулина же сейчас каждый солдат на счету, и разбрасываться кадрами он был не намерен.

— Что ж, Сервий Корнелий Арвина, кентурион Девятого легиона, — с сарказмом повторил генерал, — добро пожаловать! Мы рады всем, кто ещё помнит, что такое честь и верность. Жаль твоих товарищей… Кентурию дать не могу. — Он ещё раз окинул претендента задумчивым взглядом. — Но у меня есть для тебя добрая сотня эвокатов. Поведёшь их.

Сервий на мгновение опешил, но затем поспешно кивнул, чтобы скрыть смущение. Сотня эвокатов?.. Конечно, это не кентурия. Это лучше, чем кентурия. За какие заслуги? Их не доверяют абы кому. Всё же прислушался к Гнею?

— Это большая честь для меня, — глухо отозвался он и отсалютовал Паулину.

— Можешь идти.

Хлопнул тяжёлый полог. Сервий посчитал, что его сослуживец Гней вышел из палатки, поэтому отсалютовал, как положено, Светонию и поспешил следом.

Профессионалов легат вычислял сразу. Этот пришлый кентурион не показался ему простаком: слишком самоуверенный для обыкновенного вояки. Офицер выглядел немного странно, но это кентурион, прошедший не одну мясорубку, да ещё после ранений — ему простительно… Светоний полагал, что от этого Арвины будет толк. Приняв решение, наместник мыслями сразу вернулся к письму. Значит, проклятый Поений Постум делает вид, что взбесившиеся бритты — лишь его, Гая Светония Паулина, проблема? Хорошо, он это запомнит!

Безмолвно сидевший рядом с наместником трибун латиклавий, как только они остались одни, демонстративно потянулся и зевнул. Было раннее утро, и его начальник всю ночь не спал, а на рассвете устроил это цирк с выбором командира эвокатов из сомнительного вида добровольцев. Ветеран, явившийся перед Сервием, понравился Аврелию гораздо больше прочих. Ясно, что этот мутный тип никак не мог быть кентурионом Цериала, разбитого Боудиккой под Камулодуном. Проходимец говорил, что был сильно ранен, и это правда. Только его ранам намного больше двух недель. Фульв предполагал, что им от нескольких месяцев до года. Этот Сервий не принимал участия в последней битве Девятого легиона, и никто не знал, откуда он взялся на самом деле, так что решение Светония его удивило.

— Ты настолько веришь какому-то проходимцу из леса? — поинтересовался Фульв. — Знаешь ли, не только он удивился своему назначению. Тебе было видение, что он возглавит эвокатов? Веришь в вещие сны? Иначе как объяснить такое доверие.

— Не пори чушь, Аврелий. Я верю только в Рим, в дисциплину в строю и вот в это. — Светоний оторвался от письма, которое перечитывал уже в сотый раз, и похлопал ладонью по боку, где висел в ножнах гладиус.

Фульв усмехнулся. А чего он, собственно, хотел услышать от человека, усмирившего в прошлом Мавританию? Паулин презирал всех, в ком не текла благородная кровь предков, и считал, что остальные народы созданы исключительно для того, чтобы ходить у Рима в подчинении, но своим кентурионам, вне зависимости от их происхождения, генерал доверял как самому себе, и порой намного больше, чем трибунам.

— Ну да, конечно. А ещё ты веришь в золото. Иначе бы не поднялась вся эта буча. — Фульв прищёлкнул пальцами.

— Будешь продолжать? — Легат предупреждающе глянул на него, и Аврелий примирительно выставил ладони, покачав головой с невинным видом.

Испытывать на себе приступ гнева Паулина не хотелось. Наместник и без Аврелия прекрасно знал, что кое-кто в сенате и за его пределами обвиняет его в том, что своими действиями он провоцирует беспорядки в провинции, а теперь не знает, как усмирить восставших бриттов. Можно подумать, его сюда посылали варваров по головке гладить!

— Так зачем ты его взял? — после паузы всё же поинтересовался трибун. — Он либо спятил, либо врёт. Эвокаты? Серьёзно? Доверишь этому Арвине свою охрану? Я видел, как ты положил руку на меч, стоило ему войти.

— Кто он, по-твоему? — раздражённо спросил Светоний. Вопрос был, скорее, риторическим. — Может быть, галл? Или беглый грек? Весь его внешний вид просто кричит о том, что это бывший кентурион. И я не верю, что такой, как он, бежал с поля боя. Больше похоже на то, что Плутон не пожелал забрать его в последнем бою, и поэтому он здесь. Не вижу смысла объяснять тебе очевидные вещи, но, увы, приходится… Иногда ты глуп как пробка, Аврелий!

— Я лишь беспокоюсь о твоем благополучии, — буркнул трибун.

Светоний хмыкнул от ревнивых ноток, прозвучавших в голосе мужчины.

— У тебя есть повод сомневаться в моих решениях? Эвокатов я бы не доверил любому, так что считай, что на него пал выбор богов.

Вообще, Фульву несказанно везло, что положение сына сенатора защищает его от гнева Светония, иначе участь его была бы незавидной.

— И он не любой, да?

Фульв чувствовал, что его раздражение грозит вылиться в очередную перепалку с начальством, но сдерживался, понимая, что в палатке они не одни.

— Не любой, — согласно кивнул Светоний. — От этого человека веет смертью, в нём нет страха, и он способен командовать — то что надо в нашем положении! Сейчас мне нужен каждый, кто встанет по эту сторону.

— Видел, что с его руками? — трибун похлопал себя по предплечью.

— Обожжены. Уверен, что не только руки, — пожал плечами Светоний.

— Дай угадаю! Собранный, насторожённый как волк. Говорит мало. Хорошо знаком с походной жизнью. К тому же изъявил желание сражаться на нашей стороне, — загибая пальцы, скептическим тоном перечислял трибун. — Мы до ночи будем восхвалять мнимые достоинства какого-то беглого скотника или у тебя есть план, о котором я не знаю?

Светоний покачал головой и недовольно скривился:

— Ты идиот, Тит Аврелий Фульв, при всём моем уважении к твоему отцу. Какой же это скотник?

— От него воняет, как от скотника…

— О, я тебя умоляю, — раздражённо отмахнулся легат. Иногда ему казалось, что Фульв вовсе не шутил, заговаривая с ним в подобном тоне. Мысль о том, что Аврелий ведёт себя, как ревнивая жена, Светоний гнал от себя, но она с завидной регулярностью всё же всплывала.

— Так какой у нас план? — напустив на лицо милую улыбку, поинтересовался молодой человек, наконец взяв себя в руки.

Наместник хмыкнул, велел уйти аквилиферу и принялся собственноручно составлять письмо к Постуму. Написание очередной «просьбы» к префекту Десятого Августова легиона, стоявшего на востоке, никак не давалось. Да еще либрарий, как назло, со вчерашнего слёг с хворью, а другого писаря Светоний назначить не успел.

Трибун ударил ладонями по столу, привлекая внимание наместника:

— Хорошо, я понял! При таком количестве взбесившихся варваров вокруг — тебе без разницы, откуда взялась половина нанятого тобой сброда, и это же касается нового кентуриона.

— Верно, — подтвердил Паулин, не поднимая глаз и безразлично добавил: — Победа спишет все грехи.

— «Победа», — нервно хохотнул Аврелий, впрочем, никак не комментируя его высказывание.

Наместник задумал противостоять этой бешеной суке Прасутага — Боудикке. Королева варваров взялась вырезать римлян на Альбионе. Собрав армию, в десять раз превосходящую числом силы Светония, она выпотрошила два города, и на этом точно не остановится. Это было так некстати. Головы защитников Камулодуна дикарка велела насадить на колья вдоль дороги, ведущей в город, а от прятавшихся жителей остался лишь пепел, как и от самого Камулодуна. Да им всем впору писать завещание, учитывая, что Поений отказался прийти на помощь. Постум, имевший в своем распоряжении свежий, не учавствовавший в боях легион, быстро сообразил, что с дикими ордами галлов таким малым числом не справиться, а наместник говорит о победе!

Со дня на день они могли столкнуться с галлами, и что случится тогда, никто не знает.

— Aut vincere, aut mori? * — Аврелий двумя пальцами нахально выхватил папирус из-под рук легата.

— Напиши это на своём щите, — посоветовал Светоний, пытаясь вернуть документ. Он случайно ухватил Фульва за пальцы и тут же отдёрнул руку, будто ошпарился кипятком. — Или я могу потом написать это на твоей могиле. Если захочешь…

Трибун уставился на письмо, вырванное у Светония, будто держал в руке змею.

— Он уже однажды отказал тебе, — пробежав глазами лист, ледяным тоном заметил Фульв. Через мгновение он зло смял письмо и бросил Паулину под ноги.

Желваки на скулах наместника дрогнули, а глаза сузились. В итоге он сдержался и ничего не сделал. Впрочем, Фульв был прав, хватит! Но иной раз молодого нахала, позволявшего себе слишком много вольностей в его отношении, хотелось выпороть кнутом. Самолично! Тит Аврелий порой был несносным и таким же упрямым, как и его отец. Что ж. Он и сам знает, что Поений — трус, и ещё одна попытка испросить у него помощи лишь унизит его, Гая Светония Паулина, наместника Британии, вверенной ему в руки великим Римом. В конце концов, он не попрошайка, а хозяин этих мест!

— Как некстати занемог писарь, — не отводя горящего взгляда от молодого человека, произнёс Светоний.

— Желудочная хворь? — Лицо Тита разгладилось, гнев испарился, будто его и не было. — Ну так раздобудь нового.

— Ты прав, а то мой почерк оставляет желать лучшего. Стыдно отправлять такие письма.

— Так не отправляй. — Аврелий виновато закусил губу и улыбнулся, точно мальчишка. Когда этот надоедливый засранец улыбался, он казался намного моложе своего возраста.

Внезапно, повинуясь порыву, Паулин сделал шаг в его сторону и неловко положил тяжёлую руку Аврелию на плечо, чуть сжав его.

— Твой срок же давно вышел, Тит. — Когда последний раз он называл его по имени? Похоже, что никогда. Это прозвучало слишком лично. Потом Светоний скажет себе, что волновался за сына своего влиятельного друга, не более того. — Пока дорога свободна, возвращайся в столицу. Не нужно здесь больше оставаться. Ты ещё можешь уехать…

— Я знаю, — негромко ответил трибун, и Светоний нахмурился, пытаясь скрыть нахлынувшие эмоции. Он уже видел, что чёртов Фульв никуда не уедет. Этот надоедливый упрямец будет биться плечом к плечу со своим генералом, даже если против них выступят все галлы Альбиона, и сдохнет рядом с ним, если понадобится. Светоний об этом прекрасно знал. Его не переубедить. Но попытаться стоило.

Глава VIII. Легионер

Было приятно снова ощутить себя в строю, однако вид у Сервия действительно был весьма странный. Нужно было с этим разобраться… Негоже легионеру выглядеть как дикарь. Кентурион направился на выделенное ему место. У него не было ни раба, ни собственных денег, кроме тех, что достались от Уэна. Сигнифер, конечно, выдал задаток, но сумма, в сравнении с обещанной, была ничтожна. Заплатить Сервию как командиру эвокатов пока не могли, и это несколько удручало. Хотя его и обеспечили всем необходимым для несения службы, лишние рабочие руки ему бы не помешали. Двух своих рабов, с которыми Сервий прошёл полслужбы, он потерял давным-давно вместе с кентурией.

Первым делом он написал письмо матери, сообщая что жив. Прежде в этом не было смысла, так как кентурион не был уверен, что ему не придётся броситься на меч, дабы сохранить честь рода. После смерти отца Сервий сделался единственным прямым наследником, так что весточка скорее предназначалась управляющему, чем родительнице Сервия, и означала, что в ближайшее время для семьи и слуг ничего не изменится. Увы, престарелая мать вряд ли вообще помнила, что где-то у неё имеется сын.

Каструм в Вироконии был большим и хорошо обустроенным. Здесь во всём чувствовалась рука Гая Паулина Светония, державшего своих в ежовых рукавицах. По лагерю очень быстро разлетелся слух о том, что эвокатов поведёт за собой кентурион Девятого легиона, выживший в стычке с варварами и сумевший добраться до своих. Как оказалось, таких здесь было довольно много, хотя, в основном, среди простых солдат. Они стекались со всей округи, желая поквитаться с дикими бриттами, уничтожавшими римских граждан. Поскольку к силам наместника присоединились вексилларии Четырнадцатого легиона, на щитах и знамёнах то и дело попадались изображения козерога. И всё же Сервию казалось, что солдаты рассматривают его как-то недоверчиво. Ведь обычно кентурионы шли на смерть в первых рядах и гибли чаще других легионеров. Эвокаты же, приглашённые своими командирами обратно в легион, отнеслись к его назначению довольно равнодушно. Для ветерана Сервий был ещё слишком молод. Впрочем, их учили воевать, а не задавать вопросы, поэтому вопросов и не возникло.

Купив за бесценок у одного маркитана мальчишку раба, кентурион около часа приводил себя в порядок. Юноша остриг ему отросшие ниже плеч волосы, но бритву-скребок кентурион светловолосому подростку не доверил — чего доброго, дрогнет рука у маленького галла, и конец его славному возвращению под римские знамена. Сервий назвал своё новое приобретение Феликсом. Мальчишка проплакал всё то время, что торговец оформлял его в собственность вояки, — настолько сильно испугался нового хозяина, хотя чего ещё не видел в этой жизни обозный раб — непонятно!

Одевшись как подобает, Арвина послал раба разыскать в лагере своего бывшего приора Гнея, командовавшего тут, якобы, одной из когорт. Сервий хотел поговорить с прежним командиром и узнать, как легиону удалось тогда уйти и что произошло после. Он никак не мог понять, каким образом Гней оказался в лагере наместника Паулина! Но сгустились сумерки, а Феликс всё не возвращался. Сердитый, кентурион пошёл уже сам на поиски Гнея и заодно раба. Вряд ли тот сбежал. Бежать тут было особо некуда, но раздражение от того, что бестолковый раб мотается невесть где, достигло наивысшей точки.

Феликса нашёлся мгновенно. Подросток сидел у входа в палатку замёрзший, босой и напуганный. Он по кругу повторял, точно безумный, чтобы кентурион его не убивал, и говорил, что не смог выполнить возложенное на него задание. Выругавшись, Сервий залепил мальчишке подзатыльник и велел идти внутрь, а сам решил пройтись по лагерю. Вечерний туман опустился на каструм, зажглись факелы, но сколько Сервий ни искал сослуживца, всё оказалось бесполезно. Никто не знал бывшего приора Гнея, который прежде служил в Девятом легионе и командовал тут какой-либо когортой. Сервий уточнил даже у аквилифера, который имел доступ к подобного рода информации и наверняка знал всех старших офицеров, но тот лишь посмотрел на него, как на безумца, и осторожно посоветовал пойти и как следует проспаться, пока есть такая возможность. Единственный человек, под управлением которого было несколько когорт, — это трибун латиклавий, некий Тит Аврелий Фульв, сын сенатора, и едва ли ему было пятьдесят.

Сервий посчитал аквилифера идиотом, но промолчал. Одно обстоятельство его всё же смутило. Раньше Гней был командиром первой когорты, приором, большим начальником, и столь тёплый приём и радостный возглас, каким он одарил кентуриона, заключив в объятия, точно давнего друга, сильно того удивил. Предложив выпить, Гней вёл себя с Сервием словно простой солдат. На следующий день, после разговора со Светонием, Гней, на которого, кроме Сервия, никто не обращал внимания, вышел из палатки командующего первым и словно растворился в воздухе. Ни охрана у входа, ни аквилифер никого не видели. Офицер, стоявший в карауле в тот день, и вовсе заявил, что к Светонию Сервий приходил один, чего быть, по мнению кентуриона, не могло. Он точно помнил, как бывший приор заступался за него перед Паулином!

Вскоре всплыла еще одна странность. От вверенных ему ветеранов Сервий узнал, что Девятый легион под управлением Квинта Петиллия Цериала с пару недель назад стоял на юге, затем принял бой у Камулодуна и был почти уничтожен мятежниками. Префект Цериал едва сумел скрыться и увести остаток солдат. После страшной бойни выжила лишь пятая часть легиона, бежавшая с командиром от пылающего города. Это означало, что Испанский легион не был разбит за несколько месяцев до этого, когда Сервий, раненый, выполз из горящего каструма через пролив за многие мили отсюда и был схвачен в лесу Уэном Смелым, но объясняло, почему приор мог остаться в живых, хотя не объясняло, что случилось с самим Сервием. Возможно, в лихорадке он ошибся, полагая, что после нападения на лагерь никто не выжил. В любом случае, рассказывать о том, что он теперь сомневается даже в собственной памяти, Сервий не спешил. Кто знает, что за ларв¹ потешается над ним! Пришлось бы заодно рассказывать, где он пропадал всё это время, и история про галльский отряд, переплывший море, и постыдное рабство, в котором его регулярно имел один из галлов, обеспечили бы кентуриону прямую дорогу к позорному столбу — под кнут, а не место префекта эвокатов. Его удача состояла в том, что Паулин отчего-то решил, что Сервий потерял из виду свой легион совсем недавно. Генерал не считал нужным проверять прошлое вступавших под его знамёна солдат и велел каждому из новоприбывших как можно быстрее встать в строй.

К концу третьего дня Сервий окончательно убедился, что человека по имени Гней, бывшего командира первой когорты Девятого легиона, в лагере попросту не существует, а купленный мальчишка Феликс боится его самого как огня.

Собственно, раба можно было понять. Новый хозяин ночами метался во сне с открытыми глазами, точно душу его вынимал Плутон, и выл так, что уши закладывало, а если в этот момент неосторожно зайти к нему, вполне мог наброситься и заколоть. Поэтому, стоило римлянину задремать, Феликс воровато крался вон из палатки, и первые пару ночей ему удавалось сбежать на улицу, пока однажды хозяин не открыл глаза — страшные, полные безумия — и увидев, как он пытается уйти, мгновенно разъярился. Он будто превратился в дикого ларва, поймал мальчишку и начал душить и, наверное, убил бы, если б не случайность. Феликса спасло то, что Сервий отвлёкся, запнувшись о скамью. Наутро кентурион совершенно ничего не помнил, ласково попросив мальчика принести ему воды. На строгий вопрос, кто посмел портить его собственность и оставил «эти ужасные следы» на его шее, Феликс упорно молчал, нервно сглатывая от страха. Хозяин пообещал ему разобраться с обидчиком, да так и не разобрался. Впрочем, никто не удивился, когда на третий день мальчика нашли мёртвым под стеной лагеря. Смерть раба от рук господина являлась делом обыденным. Никто даже не поинтересовался, отчего так вышло, но трибун латиклавий, внимательно наблюдавший за человеком, возглавившим опытных ветеранов, вернувшихся по приглашению Светония, лишний раз уверился в том, что выбранный генералом префект эвокатов одержим ларвом. Этот Арвина Фульву решительно не нравился.

В общей сложности под началом генерала Гая Паулина Светония насчитывалось теперь около десяти тысяч человек, включая примкнувших ветеранов, подразделения Четырнадцатого легиона, некоторых местных жителей из племён, вставших на сторону империи. И этого всё равно было мало!

Лондиний, терзаемый бунтовщиками, полыхал в огне мести проклятой фурии Боудикки, и орды диких бриттов, решивших попрать законы Рима, беспрепятственно уничтожали римлян и всех, кто не вставал на их сторону. И Паулин оказался единственным человеком, кто мог хоть что-то сделать. Выбор у наместника был невелик: либо как следует подготовиться к столкновению с Боудиккой и сложить голову на поле боя вместе со своим легионом, либо позорно броситься на меч, признав собственное бессилие и проигрыш. Так что Фульв прекрасно понимал, что в этих условиях Паулин нуждается в таких безумцах, как изуродованный войной Арвина, не представлявший себе жизни без боя. Безумцы готовы идти вперёд, даже зная, что обречены, потому что им не было места в нормальной жизни. Демоны-ларвы, родившиеся из бесчисленных мертвецов, поселялись внутри солдат, подобных Сервию, и превращали их в чудовищ.

* * *

— Это ты, Ингерн? — Боудикка вздрогнула, когда на плечи ей лёг шерстяной плащ. Она сидела, сгорбившись, у жаровни, растирая исцарапанные руки с чёрными от запёкшейся крови ногтями. Влажная тряпица, которой она оттирала ладони, валялась рядом — обрывок платья римской матроны. В этом богатом доме в одной из многочисленных комнат пряталось целое семейство в надежде переждать вторжение. Несколько рабов вынесли на руках безумного старика, с которым была его дряхлая, увешанная золотом жена. Внуки этой пожилой четы были мертвы. Хозяин дома, богатый плебей, не успел убить отца с матерью и молодую супругу. Когда ворвались икены, он пал от мечей захватчиков, остро сожалея, что не спас семью от позора.

Рабам повезло — им быстро и милостиво перерезали глотки. Старику же сначала обрубили ноги, затем руки и лишь через какое-то время — голову. Гордой старухе в шелках камнем разбили лицо и вскрыли живот, и пока она билась в предсмертных конвульсиях, засунули промеж ног отрубленную голову мужа. Хозяйку домуса, молодую матрону, Боудикка велела прибить к столбу и отсечь ей обе груди. Она собственноручно наполнила кровью римлянки жертвенную чашу, чтобы поднести её могущественной Андрасте. Человеческая жизнь — великий дар, и богиня охотно приняла подношение. Боудикка зачерпнула ещё тёплой крови из чаши и омыла ею лицо и волосы прямо перед пленницей, потерявшей от боли и ужаса рассудок, и лишь затем оборвала её страдания, пронзив лоно копьём.

Больше не было алтарей в священной земле острова Англси — они исчезли в огне и дыму бойни, которую устроил на острове Паулин. Больше некому назначать королей. Там, где прежде зеленели дубравы и обучались у друидов лучшие юноши и девушки со всего Альбиона, простирается пустая выжженная земля. Легионеры не пожалели никого, и Боудикка не станет. Пусть теперь узреют её гнев! Пусть познают сполна и трясутся от страха за стенами своих обречённых городов!

Боудикка выглядела устрашающе, точно мстительное божество, явившееся за неугодными из Сида. По нервным движениям рук, которые она до сих пор тёрла, Ингерн поняла, что королеву что-то тревожит. Икенка опустилась рядом с ней на колени, потянула за холодную ладонь и запечатлела на тыльной стороне горький поцелуй.

— Антедий говорит, что пора уходить. В этом квартале пусто. Больше ничего не осталось. Огонь вот-вот будет здесь.

— Заодно и отогреюсь, верно? — подняла на неё светлые глаза супруга Прасутага, вставая с места, чтобы отправиться вслед за княжной. Когда Боудикка обращала свой взор на Ингерн, в нём искрилась живая радость и не было того смертельного равнодушного холода, с которым эта женщина наблюдала гибель своих врагов. Жена Локрина была верна ей с младых ногтей и никогда не подводила.

Сегодняшний день, несмотря на то, что принёс им победу, оказался долгим и тяжёлым. В Лондинии их встретили полупустые улицы и едва ли несколько сотен перепуганных горожан да пара десятков отчаянных ветеранов, по какой-то причине не пожелавших покидать город. Снаружи всё ещё слышались редкие крики и тянуло прогорклым дымом. Одежда Боудикки пропиталась запахом крови и смерти. На сей раз — не её крови и не её смерти. Икены расправились и с римлянами, и с теми немногими предателями, что выступали на стороне чужаков, позарившись на обещания лёгкой жизни, предав память предков. Впрочем, когда-то и её покойный супруг Прасутаг считал, что с римлянами можно иметь дело, но лишь потому, что однажды пытался восстать, потерпел поражение и понял, что икены слабее. Тогда-то тигерн и заключил с врагом шаткий мир, и если б у него был наследник-сын, возможно, всё повернулось бы иначе.

Но у Прасутага не было сына, а над его бедными дочерьми от зари и до зари потешались кентурионы, пока его несчастная супруга болталась привязанной у столба с разодранной до мяса спиной. Королева надеялась, что ее покойный муж узрел из Сида всю несправедливость, которая случилась с их племенем, и попросил у могущественных богов встать на их сторону.

Боудикка больше не считала слабым народ, населявший суровый край. Она обратилась к воинам, живущим на этих просторах, в этих горах, и взывала о справедливости, которой римляне никогда ей не дадут. Каждый, вставший на сторону Рима, ответит за поруганные тела дочерей Британии, за материнские слёзы, за погибших мужей, за отнятые мечи — честь, достоинство и гордость, за украденные земли и свободу, за кровавое серебро, за всё то унижение, боль и страдание, которые принесли с собой облачённые в пурпур легионы. Эту горечь невозможно было заесть. Проложив дороги, построив города, наводнив их бывшими солдатами, этими головорезами и убийцами, объявив, что всё это делается во благо местных племен, не знавших прежде великой римской цивилизации, чужаки надеялись переманить их в свой мир и переломить волю, а теперь отцы в осаждённых городах убивали жён и детей, лишь бы те не попали в руки Боудикки, опасаясь страшного гнева дикарки.

Интересно, она бы так же резала своих детей на глазах у обезумевшей от страха прислуги, как это сделал тот римлянин, не пожелавший покинуть горд? О, нет. Галлы были другими. Все они… Боудикка пережила надругательство над своими дочерями, боль унизительного наказания и затем чёрное, ни с чем не сравнимое отчаяние, а после… нет, она не покончила с собой. Она вернулась с огнём и мечом, чтобы требовать отмщения. Боудикка помнила напуганные взгляды жителей Лондиния, в которых против всякой логики сквозила надежда. Они никак не могли поверить, что вот-вот умрут и что всё это происходит с ними, что их безбедная жизнь подошла к концу. Теперь изувеченные тела, распятые вдоль дороги, ведущей в Лондиний, красноречиво свидетельствовали о том, что всё это явь, что смерть пришла за каждым из них.

Уже вечером на пиру, сжимая чашу с вином, Боудикка позволила себе немного расслабиться.

— Крысы… Они бегут от нас, как крысы! Видела там, в порту? — с мрачным весельем спросила королева.

Ингерн коротко кивнула. У ночных костров воины праздновали славную победу. Слышался смех, звучали песни. Вино лилось рекой.

— Несколько кораблей успело отойти от берега, — подтвердила икенка.

— Они надеялись переждать осаду в море, — продолжила королева. Золотую чашу, которую она держала в руках, Боудикка позаимствовала в одном из домов, обращённых ныне в горячий пепел. Зарево полыхавшего Лондиния окрашивало горизонт в красный, точно жар заката.

— Что ж, возвращаться им будет некуда, — негромко сказал воин, сидевший неподалёку от Ингерн.

На лице Боудикки расцвела скупая улыбка. Гордый разворот плеч, пронзительный взгляд и буйные локоны, схваченные на лбу кожаным шнурком, в отблесках огня делали её похожей на гневную фурию. Тяжёлый золотой торк тускло мерцал на груди поверх одежд. Меховой плащ ниспадал с плеч. Вся её фигура сейчас вызывала благоговейный трепет. Она поклялась себе, что больше никогда в жизни не позволит римлянам увидеть себя жалкой и раздавленной и приложит все усилия для того, чтобы изгнать их из земель предков.

— Хоэль! — Боудикка поприветствовала князя кивком головы, и мужчина, приблизившись, опустился на одно колено.

— Вставай, не нужно, — подняла его королева. — Я лишь женщина, которая ищет справедливости у вас, у воинов. Это я должна преклоняться перед вами за то, что вы вняли моим мольбам.

— Боги не оставили нас благодаря тебе, моя госпожа, — радостно возвестил Хоэль. — У меня для тебя хорошая новость.

— Я не против хороших новостей, князь. Рассказывай.

Хоэль многозначительно приподнял брови и указал в сторону. Раздались удивлённые возгласы. Ингерн повернулась и ахнула. Все знали, что её бывшего мужа Уэна Смелого из катувеллаунов в последний раз видели живым у друидов на Англси. Когда пришла весть о том, что в священные рощи вошёл римский легион, все, кроме Хоэля, посчитали Уэна мёртвым. И она в том числе. Хоэль же, напротив, до конца верил, что брат сдержит слово и явится в условленное место, поэтому велел своим людям дожидаться. Поддерживаемый с двух сторон Лорном и Фергусом, Уэн Смелый предстал перед Боудиккой и вождями, чуть покачиваясь от слабости и выпитого накануне вина. Его рана ещё болела, но жар уже спал.

— Моя госпожа… — хрипло приветствовал он, склоняя голову.

Локрин тяжело опустил руку на плечо Ингерн, собиравшейся встать навстречу бывшему супругу. Заметив это, Боудикка поспешила вмешаться.

— Надо же. Твой бывший муж всё ещё жив. Видать, боги и впрямь на его стороне, — обратилась она к Ингерн, будто за столом больше никого не было. Женщина смотрела на князя во все глаза и не бросилась к нему только потому, что супруг удержал её. — Гляди, Локрин, кабы она тебя не разлюбила после такого триумфального возвращения.

— Неволить не стану, — процедил пристыжённый Локрин, неохотно отпуская возлюбленную. — Но сперва взгляни на меня как следует, Ингерн! — Он ударил себя кулаком в грудь. — Я красив и полон сил, в отличие от него, и всегда любил только тебя!

Ингерн метнула в Локрина испепеляющий взгляд. Она терпеть не могла, когда муж становился таким. Локрин шумно опрокинул кубок, враз проглатывая терпкий напиток, перекинул ногу через скамью и ушёл искать с кем-нибудь драки, благо желающих почесать кулаки было хоть отбавляй.

С Ингерн вместе они прожили уже дольше, чем длился её брак с Уэном Смелым, и тем не менее, стоило Уэну появиться, как бедный Локрин терял покой. Вымещать своё недовольство на князе он не мог. Ведь все кругом знали, что Уэн в итоге предпочёл путешествовать со сводным братом Ингерн Дионатом, ставшим ему верным спутником и возлюбленным, но излишне тёплые отношения супруги с её бывшим всё равно бесили.

Боудикка скрыла улыбку за краем кубка, наблюдая за молодыми людьми. Их горячность забавляла королеву. Когда-то и они с Прасутагом беззаботно вкушали плоды страсти. Это было очень давно. С тех пор икены пережили восстание, в результате которого Рим окончательно подавил их сопротивление, но император Клавдий помиловал Прасутага, позволив ему править и дальше. Тогда над тигерном не довлела старость. Его ум был острым и быстрым. Король слыл мудрым правителем, был красивым и крепким, словно священный дуб. Даже вынужденный отказ от ношения мечей, бывших душой икенских воинов, не сломил его. Прасутаг долго поддерживал хрупкое равновесие и мир на своих землях, балансируя между римским гневом и достойной жизнью для своего племени. То было счастливое, хоть и неспокойное время.

Но так продолжалось лишь до тех пор, пока великий Германик Клавдий не отошёл в мир иной. Усопший был после смерти был обожествлён, а в Риме появился новый император. Жадность и амбиции Нерона сильно превосходили те, что демонстрировал образованный и предусмотрительный Клавдий Завоеватель, при котором никогда не произошло бы того, что позволил себе Кат Дециан в отношении икенов. Римляне полагали, что женщины — существа второго сорта и не видели ничего особенного в назначенном королеве и её дочерям унизительном наказании.

Боудикка до сих пор слышала тихий плач своей младшей дочери и ощущала, как дрожит её поруганное тельце. Едва передвигая ноги, королева вошла в воды милосердной реки, чтобы смыть следы насилия. Вымывая проклятое семя римских кентурионов из кровоточащего лона своих малолетних дочерей, Боудикка мечтала только об отмщении и проклинала Рим. Старшая дочь совсем не плакала — она смотрела пустыми глазами мимо матери, позволяя омывать себя ледяной водой. Её лицо сильно распухло, губы были разбиты, на груди виднелись порезы, а по ногам текла кровь. Вряд ли Прасутаг предвидел такой исход, указав в завещании, что половину королевства оставляет своим любимым дочерям. Прокуратор Дециан увидел в том прекрасную возможность забрать всё и доказать Нерону, сколь прибыльной может стать Британия под его финансовым управлением. Он не брал в расчёт ни королевскую гордость, ни силу духа икенской женщины, воззвавшей к справедливости.

Песня, которую затянули воины, отвлекла Боудикку от невесёлых мыслей. Но всеобщего веселья было недостаточно, чтобы унять тревогу, навечно поселившуюся в её сердце. Ночью супруга Прасутага видела сон: из мрака вышел друид в белом балахоне. Ткань на нём горела, он весь был одет в языки пламени, и лица его никак не удавалось рассмотреть. Друид поманил её за собой, и в этот момент Боудикка проснулась. Кошмар оставил после себя неприятное ощущение, и Боудикка никак не могла решить — хорошее это предзнаменование или плохое.

Римляне не заслужили её милосердия, так как были безжалостны сами. Годами икены закрывали глаза на их бесчинства, пока чаша терпения не переполнилась. Овладев Лондинием, королева пригубила римской крови, теплой и солёной на вкус, наполненной отчаянием и страхом. Теперь же она пила фалернское вино, привезённое купцами из солнечной Кампании для продажи в этом богатом порту, обращённом ныне в пепел. Всего день-два назад дельцы спешно покидали город, бросая товар и спасая свою жизнь, и всё, что предназначалось гражданам империи, досталось мятежникам.

Это было дорогое благородное вино, перевозимое морем в толстостенных амфорах, за которое можно было выручить немалые деньги. Фалернское мог позволить себе не каждый, но сегодня его янтарной пьяной горечью наслаждались не зажиточные римляне на местных виллах, а варвары в золоте и богатых мехах, взявшие в руки мечи и воспротивившиеся империи, забывшей, что у этих владений имелись хозяева до того, как сюда пожаловали легионы.

— Прав Локрин. Выглядишь ты что-то не очень… Никак из Сида пожаловал?

Уэн слабо усмехнулся, слушая, как расхохотались вокруг Боудикки захмелевшие мужчины.

— Можно сказать и так.

— Иди выпей с нами! — поманила его королева.

Здесь сидели вожди присоединившихся к икенам племён и племенная знать. Они праздновали свою победу, пировали, пили вино, смеялись. Было очень шумно.

— Я принёс то, что должно отныне принадлежать тебе, благословенная Боудикка. — Уэн, слегка пошатываясь, торжественно встал на одно колено, склонил голову в знак почтения и протянул ей свёрток.

— Вот как? — заинтересованно приподняла светлую бровь Боудикка. — Коленопреклонённый Уэн Смелый — это что-то новое. Видать, это и впрямь очень важная вещь.

— Я… прожил некоторое время на Англси, как ты знаешь, — пояснил князь. — Но успел уехать до того, как на остров прибыли римляне. Мудрейший Крадауг многое предвидел, но я простой воин и мало понимаю в делах мудрости. Он просил меня отдать это последнему друиду. Сказал, я пойму, кто он, когда увижу. Мои глаза видят тебя, славная Боудикка.

Королева дёрнула уголком рта, будто собралась то ли заплакать, то ли засмеяться, положила свёрток на колени и осторожно развернула ветошь. В её руках сверкнул золотой ритуальный серп. Лишь на мгновение Уэну показалось, что глаза женщины заволокло влагой. Скулы её напряглись, дыхание участилось, а затем Боудикка подняла реликвию высоко над головой и закричала что есть мочи:

— Боги на нашей стороне!

— Да! Точно! С нами боги! — Сотни голосов подхватили её крик.

— С рассветом выдвигаемся на Веруламий!

— На Веруламий! На Веруламий! — закричали воины, и все сомнения королевы развеялись.

Ночной кошмар потерял свою силу и представлялся ей теперь в совершенно ином свете. Горящий друид, зовущий за собой в пламя, был, несомненно, духом Крадауга, а не вестником смерти. Боудикка решила, что Верховный друид, погибший на Англси, пытался сказать, что теперь ей предстоит заботиться о людях и богах, испокон века живущих в этих землях.

* * *

Ежедневно приходившие новости были неутешительными — одна хуже другой. Варвары разорили Лондиний и сожгли его до тла. Та же участь постигла Веруламий и Каллеву. Пленных икены не брали, вырезая всех без разбору — бедных и богатых, свободных и рабов, военных и гражданских, женщин, стариков, детей, римлян и бриттов. Им было всё равно, чьи внутренности развешивать на городских стенах. Войско Боудикки росло с каждым днём, превращаясь в настоящее стихийное бедствие. К нему присоединялись новые племена, постепенно выходившие из-под контроля Рима, и конца и края этому кровавому мятежу не было видно.

— У нас едва ли наберётся с десяток тысяч солдат. У бриттов людей в десять раз больше, и их войско растёт с каждым днём.

Фульв скрипнул зубами. На военном совещании, состоявшемся на форуме, был подробно рассмотрен план предстоящего сражения. Другие трибуны и офицеры пониже рангом вопросов задавали мало, советуя только по делу. Особенно пристально Фульв наблюдал за новым командиром эвокатов. Бывший кентурион из Девятого легиона, чьё тело от шеи и до пят покрывали шрамы, хмуро разглядывал Паулина, сложив руки на груди. Мужчина время от времени согласно кивал и едва заметно шевелил губами, что-то про себя проговаривая. Очевидно, запоминал указания командующего.

В основном, офицеры без лишних эмоций слушали речь наместника и замечания трибуна латиклавия. Обычно игривое настроение Тита Аврелия Фульва перед лицом серьёзной угрозы уступало место холодной сосредоточенности, но сегодня внутри него всё кипело.

Светоний хотел навязать варварам бой на своих условиях. В открытом сражении легионеры превосходили в тактике неорганизованную орду бриттов. Если правильно выбрать место, то можно использовать преимущества ландшафта. Такое место нашлось недалеко от главной дороги, между каструмом Вирокония и разорённым Лондинием. И всё же, несмотря на то, что Фульв сам разъяснял присутствующим офицерам все неясные моменты, в сложившихся обстоятельствах план Паулина казался ему самоубийственным. На форуме он не решился высказывать свои опасения, но после совещания отправился следом за командующим в его шатёр.

— Предлагаешь нам сразу броситься на меч, даже не попытавшись? — холодно поинтересовался Паулин, едва войдя в помещение. — Или мы будем отсиживаться за стенами каструма, пока и его не спалят бешеные бритты?

Размеренный голос наместника заставил Аврелия взять себя в руки. Последнее, что им нужно в предстоящей битве, это сомнения второго после Светония человека в войске.

— Нет, ни при каких обстоятельствах, — покачал головой трибун.

— Я тебе говорил и не раз, что ты ещё можешь уехать, — словно проверяя его на прочность, раздражённо предложил командующий.

Фульв приподнял бровь. Слова наместника неприятно поразили его.

— Я должен бежать? Что я слышу! — Он фыркнул и саркастически протянул: — Ну допустим, я соглашусь. Дорога отрезана. Лондиний сгорел, порта больше нет. Как ты себе представляешь мой отъезд?

— Могу дать тебе людей. Пойдёте в обход, морем.

Издевательская улыбка мгновенно сползла с лица трибуна.

— Как Кат Дециан?

Он всё-таки разозлился и сжал кулаки, тем не менее стараясь не позволять себе лишнего. Светоний недовольно поскрёб шею в том месте, где её натёр ремень. Нужно заменить крепёж, иначе ношение шлема в бою превратится в сущее мучение. Этот разговор его утомлял.

Конечно, предлагать своему трибуну латиклавию повторить путь Дециана было в высшей степени оскорбительно, но Светонию надоели его вечные замечания. Командующий и без Фульва понимал, что предстоящее сражение — последний шанс Рима удержать власть в колонии. А для них — последний шанс выжить.

— Ты славный воин, Тит Аврелий Фульв, но я всё ещё в ответе за тебя перед твоим отцом. Только поэтому говорю об отъезде, — в конце концов примирительно произнёс Паулин, чтобы смягчить ситуацию. Его слова отчасти были правдой.

— В ответе перед отцом… — побелевшими губами повторил Аврелий.

Это было обидно. Хоть и звучала такая формулировка лучше, чем сравнение с наломавшим дров Катом Децианом, всё же унизительно слышать покровительственные нотки в голосе Паулина. Можно подумать, он ни на что не способный мальчишка! А между тем Фульв, в отличие от многих других трибунов, заступавших на службу совсем неопытными, уже добрых восемь лет провёл в походах. Он и правда был для своего отца сенатора головной болью, хоть тот и гордился сыном.

Армия для молодых людей высшего сословия была делом добровольным, и раньше времени никто в неё не рвался, тогда как драгоценный отпрыск семейства Фульвов, едва достигнув семнадцати, вместо того чтобы возлежать на пирах, тискать девок и наслаждаться молодостью, записался во вспомогательные войска Третьего Галльского легиона и был таков. Прошёл год, прежде чем выяснилось, кто он на самом деле. В задачу подразделения, в котором служил юный Аврелий, входило поддержание порядка в провинции, и довольно часто им приходилось подавлять волнения среди иудеев. Отец издалека приглядывал за ним, и Фульв стал быстро продвигаться по службе. Благородное происхождение этому только способствовало. Понимая, что наследник домой возвращаться не спешит, к двадцати пяти годам отец предложил Фульву несколько мест на выбор, куда бы тот мог перевестись в качестве трибуна латиклавия, как все нормальные молодые люди его возраста. Конечно, у сенатора везде имелись друзья, которые, в случае чего, могли за присмотреть за сыном. Фульв-младший ожидаемо выбрал не тёплые края, а далекую дикую Британию, где управлял на тот момент Гай Светоний Паулин. Идиотское поведение, которое Аврелий с завидным постоянством демонстрировал генералу, принимавшего это за легкомысленность избалованного сенаторского сынка, было ничем иным, как попыткой сблизиться со своим командующим, на самом деле Аврелий его боготворил.

— Ты поэтому лишь мне одному предлагаешь позорное бегство, Гай? Из-за моего отца? Может, сравнишь меня ещё с Поением Постумом, чтобы я наконец понял, как высоко ты меня ценишь?!

Он в сердцах махнул рукой в сторону выхода:

— Но взгляни туда! Мои солдаты здесь, в отличие от твоего Постума и его Второго легиона. Я всегда здесь, около тебя, готовый влезть в любое дерьмо! Готовый победить или сдохнуть, стоит тебе приказать! Я! А не те лицемеры, с которыми ты меня сравниваешь!

Наместник тяжело вздохнул. Отправляя Боудикку под плеть, прокуратор Кат Дециан даже не подозревал, что этим спровоцирует самое кровавое восстание среди северных варваров за всю историю римских завоеваний. После гибели Девятого легиона, отправленного прокуратором в Камулодун, Дециан в панике обратился к Светонию, взывая о помощи. Наместник вынужден был совершить чудовищный марш-бросок от острова Мона до Лондиния. Он достиг города в рекордные сроки, отчего вымотался сам и вконец вымотал своих людей. Как только стало ясно, что Паулин хочет сохранить в целости легион и потому не собирается оборонять город, прокуратор взял побольше золота, сел в лодку и растворился в ночи.

Поений Постум так и не прислал Второй легион на подмогу, и Светоний остался один на один с разъярённой толпой бриттов, уничтоживших несколько римских городов. Мятежники зверствовали и никого не щадили. Девятый легион уже пал, а положение Паулина лишь ухудшалось. Конечно, Аврелий вовсе не был трусливым избалованным аристократом, и дальше оставаясь с ним в этих обстоятельствах. Так что генерал слегка перегнул палку, желая немного проучить и ткнув в самое больное — в его римскую гордость.

— Меньше всего меня сейчас заботит твоё уязвленное самолюбие, Тит. Я разве сказал, что ты не выполняешь свой долг?

Обычно Аврелий сдерживался, но сегодня его прорвало, так что генерал, делая вид, что пропустил мимо ушей бо́льшую часть его страстной обличительной речи, оказывал трибуну услугу.

— Если ты не в состоянии исполнить приказ, не задавая своему командующему лишних вопросов, то хотя бы не мешай. У меня есть шесть десятков кентурионов, у которых вопросов не возникнет.

— На форуме я во всём поддерживал тебя. Я раз за разом полагался на твой опыт и не влезал в то, в чём не разбираюсь.

— Вот и сейчас не лезь! — осадил его Паулин.

— Хватит, Гай! Никто лучше меня не справится с моими когортами. Перестань гнать меня прочь, как надоедливую шлюху! Я всё ещё твой трибун латиклавий — тот, с кем ты обязан советоваться. Довольно делать вид, что ты не понимаешь! Я остаюсь в этом болоте вовсе не из-за закрытых дорог!

— А из-за чего ты остаёшься? — взглянув в сверкавшие гневом глаза молодого мужчины, сурово спросил Паулин.

Трибун прищурился, точно решая, как же следует в этом случае поступить, а затем… сделал шаг к Светонию и порывисто обхватил его. Объятия вышли неловкими. Наместник ледяной глыбой напряжённо застыл под его руками, не выказывая ни единой эмоции, и только размеренное дыхание выдавало в нём жизнь.

— Больше никогда. Так. Не делай. Тебя могут увидеть, — тихо предупредил Светоний, в конце концов положив ладонь на тёмный кудрявый затылок и притянув трибуна к окованному лорикой плечу. Аврелию пришлось наклониться, так как его командующий был чуть ниже ростом. — Вечно мне перечишь, мальчишка. Упрямец! Знаешь? Ты слишком хорош для этой дыры, Тит. И отец твой прав: тебе нечего здесь делать.

— Я не могу…

Светоний резче вдавил его в металлические пластины доспеха, не давая возразить.

— Уедешь, когда мы разобьём бриттов. Это приказ. Ты понял?

— Гай… — Фульв произнёс имя генерала надтреснутым голосом. Он был противен сам себе, напоминая глупого ребёнка, который жалобно клянчит у Светония то, чего тот попросту дать не может. Ему казалось, он вот-вот сорвётся и натворит глупостей.

В центре каструма, заставив их очнуться, пропела буцина, отмерявшая время.

— Выдвигаемся через четыре клепсидры! — резко отстранившись и почти оттолкнув его, велел командующий. — Иди, подготовь всё, а мне ещё нужно кое над чем поразмыслить.

— Авэ… — совершенно разбитый, отсалютовал Аврелий и вышел из шатра. Дыхание его сбилось. Зло стерев постыдную влагу, так и не скатившуюся из уголка глаза, он оцарапал ладонь о нащёчник и раздражённо принялся перевязывать подбородочный ремень, чтобы шлем прилегал плотнее.

Ещё никогда в жизни Фульв не испытывал такого стыда…

Между тем в лагере уже никто не спал. Предрассветные сумерки ещё не рассеялись, и сырой туман покрывал форум. Он пеленой стелился по земле, придавая причудливые очертания предметам и фигурам легионеров, сновавших туда-сюда. Сегодня подъём оказался ранним. За полдень им надо быть на месте и, возможно, несмотря на сборы и общую суету, это последние спокойные часы в их жизни.

Буцины подали сигнал к выступлению. В воздух взметнулись знамёна с изображениями вепря и единорога, вознеслись золотые аквилы. Легионеры слаженным строем начали покидать форт. Красная река потекла через главные ворота, сверкая холодом шлемов.

Сервий шёл во главе эвокатов и наслаждался привычной тяжестью амуниции. Жизнь и смерть в строю ему были понятны. Они просты, как звон мечей и шум битвы, горячи, как гетеры, и не столь капризны, как Фортуна, которая за последние месяцы его уже порядком достала.

Среди ополченцев Сервий ощущал себя на своём месте. Это намного лучше, чем скитаться по лесам, точно голодранец. Чувствуя опору в лице солдат, идущих с ним бок о бок, он и сам обретал смысл, делался значимее в собственных глазах. Он растворялся в потоке безликой силы, которую являл собой легион, становясь его неотъемлемой частью.

Высокорослые бритты всегда славились искусным владением мечом. В отличие от гладиусов, их клинки были огромны. Одним страшным ударом варвар мог разрубить врага надвое или запросто отсечь конечность. Икены шли в бой на быстроходных колесницах, кидая копья и наводя ужас там, куда возницы доставляли тяжеловооружённых воинов. В мгновение ока на передовую попадали свежие бойцы, полные сил и ярости, а в тыл увозились раненые. Паулин однажды видел, как сражаются бывшие римские союзники, и поэтому хорошо знал их приёмы. В открытом поле колесницы стали бы проблемой, учитывая, что в его армии не больше десяти тысяч человек, а у бриттов — в четыре-пять раз больше.

Паулину следовало расположить своё войско так, чтобы за ним оставалось тактическое преимущество. Ведь на кону стояла не только его жизнь или жизнь солдат. От исхода зависело, будет ли Римская Империя и дальше править Британией.

Для решающей битвы в стороне от главной дороги генерал выбрал теснину, по которой было одинаково трудно продвигаться и кавалерии, и пехоте. Светоний расположил легион на возвышении. С тыла и с флангов к холму подходил лес, прикрывая римлянам спину, в то время как местность перед ним мало годилась для колесниц.

Когда мятежники появились в поле зрения, они заполонили собою горизонт от края до края.

— Стоим на месте и держим позицию. Посмотрим, что они будут делать, — скомандовал генерал.

Заиграли корницены, передавая сигналы. Сервий услышал эти резкие звуки, увидел, как взметнулись штандарты, дублируя приказы офицеров, и ощутил привычное волнение. Голову обдало жаром, ладони мгновенно вспотели. Так всегда бывало перед началом боя. Он покрепче ухватил ручку скутума.

— Похоже, среди бриттов полно баб, — зло и весело процедил кентурион, сплёвывая ставшую вязкой слюну, а затем выкрикнул: — Внимание! Приготовиться!

То же самое делали сейчас во всех концах войска другие офицеры, раздавая приказы своим кентуриям. Ему повезло стать командиром эвокатов — за действия этих матёрых вояк можно было не переживать.

Несколько варварских боевых колесниц выехали вперёд и остановились напротив своего войска. Толком было не разглядеть, что там происходит, но не прошло и пары мгновений, как небеса содрогнулись от боевого клича, издаваемого сотнями глоток по ту сторону поля. Чёрная волна из людских тел медленно и тяжело пошла вверх по склону, разворачиваясь исполинским чудовищем и заполняя собой пространство. Она надвигалась всё ближе и ближе, и когда уже стали различимы лица нападавших, Сервий отдал приказ:

— Сомкнуть щиты! Не двигаться! Черепаха!

Град копий подошедших на расстояние броска бриттов рассёк воздух и обрушился на римлян смертоносным дождём. Послышались первые крики боли и глухой стук железных наконечников по щитам. Мятежники уверенно ринулись в атаку.

— К броску пилума приготовиться! — перекрывая шум, проорал Сервий, когда до столкновения оставались считанные секунды. — Пли!

В отличие от бриттских копий, у которых можно было перерубить древко и продолжать бой, наконечник тяжёлого римского дротика был длинной почти в полтора локтя. Пробив дерево, пилум намертво застревал в варварском щите, оттягивая его вниз и волочась древком по земле. Сражаться и дальше с испорченной амуницией было невозможно: её приходилось бросать и открываться. Легионеры наступали на торчащее древко, чтобы вырвать щит из рук врага, а затем быстро пронзали незащищённого воина гладиусом. Те пехотинцы, что освобождались от пилумов, мгновенно перестраивались в плотную фалангу, встречая вторую волну атаки.

— Держать строй! Держать строй! — перекрывая грохот, кричал кентурион.

Толкая плечом скутум, Сервий вслепую наносил удары, стремительно обрушивая гладиус сверху наискось и тут же уходя в оборону, чтобы враг не успел ответить. Так делал каждый из них в строю. Для любого другого замаха попросту не хватало места, как не было места и какому-то особому личному мастерству мечника. Короткий клинок для сражения в строю подходил как нельзя лучше. Всё, что требовалось, — повторять привычные, отработанные годами удары — одинаковые для каждого, кто берёт в руки гладиус и скутум.

В лицо Сервию летели брызги крови. В спину ему упирался солдат, периодически закрывавший их головы щитом от летящих копий и помогавший не отшатываться назад, когда в скутум командира с разбегу врезался очередной бритт. По спине ручьями стекал пот. Во рту стоял металлический привкус. Перекошенные лица варваров перед глазами сливались в череду ничего не значащих цветных пятен. Сервий не был сосредоточен конкретно на чём-то одном, переходя с приёма на приём. Он чутко воспринимал весь бой в целом, точно волк со вздыбившейся холкой, вышедший на охоту. Только природную скорость и реакцию зверя легионеру заменяли навыки, приобретённые за время тренировок и регулярных стычек с врагом.

Неожиданно через одного человека от Сервия на землю повалился эвокат, захлёбываясь кровью. Его умудрился достать в щель между щитами разъярённый икен, с головы до ног покрытый синей вайдой. В образовавшуюся брешь были видны голый торс и массивный золотой торк на шее — кто-то из знатных. На бритте было множество ран, изо рта шла пена, глаза были навыкате. Похоже, этот воин вообще не чувствовал боли, даже в тот момент, когда легионер, занявший место павшего, всадил в него гладиус и дёрнул в сторону, рассекая живот. Несколько мучительно долгих мгновений бритт ещё сражался, удерживая рукой, с которой сорвали щит, вываливавшиеся кишки. Живой мертвец. Вероятно, он был в таком состоянии из-за их проклятых колдунов. Одним ларвам известно, что за снадобья давали друиды мечникам перед боем…

— Строй, сучьи дети! — гаркнул кентурион, щитом сбивая с ног нападавшего. — Плутон раздери ваш зад! Держать строй!

Его вопль подействовал, эвокаты плотнее сомкнули ряды. Некоторые из них из-за тесноты вовсю орудовали пугио. Кто-то умудрялся поднять с земли пилум и метнуть его повторно. Между тем на переднем краю среди бриттов началась настоящая давка. Варвары, наступавшие сзади, не видели, что их собратья упирались в глухую стену из скутумов и, зажатые между своими и римлянами, лишались возможности маневрировать. В такой толчее использовать в полную силу длинные мечи не получалось. Численное преимущество сыграло с мятежниками злую шутку. Их было слишком много для такого узкого места, в котором держало оборону дисциплинированное войско Паулина. Ринувшись в атаку на стоявший неподвижно легион, они попали в ловушку, где их планомерно вырезали.

Когда рука начала неметь, Сервий подал сигнал, и бойцов с переднего фланга сменила свежая линия. Он пропустил вперёд солдата, ждавшего за спиной своей очереди, и стал отходить, чтобы перестроиться. Жар битвы кружил голову. Кентурион не замечал ни усталости, ни боли, ни многочисленных ушибов и ран, из которых сочилась кровь. Тяжело дыша, Сервий занял нужную позицию и упёрся в спину стоящего впереди него солдата, ожидая, когда снова сам окажется на передовой, и в этот момент услышал сигнал корниценов.

«Слава Марсу», — пронеслось в голове. Как только варвары основательно увязли в бою с тяжёлой пехотой, с флангов ударили вспомогательные подразделения. Позади раздались первые призывы к атаке: пронзительная мелодия труб прозвучала для ушей Сервия как песнь сладкоголосой музы. Это тубицены, состоявшие при легате, отдавали сигнал к наступлению. Земля задрожала от топота сотен копыт. Следом за ауксиларами в толпу варваров с флангов врезалась римская конница.

— Кли-и-ин! — проорал кентурион, и рядом разразился резким гудением коринцен, дублируя приказ.

Кентурии по всему фронту под руководством своих офицеров начали спешно перестраиваться в клинья. Бритты, не ожидавшие удара с флангов, пришли в замешательство, и Светоний, воспользовавшись суматохой и сделав ставку на мастерство легионеров, отдал приказ идти вперёд. Неподвижная стена, о которую разбивались все яростные атаки мятежников, внезапно ощерилась оружием, выстроилась клином и медленно пошла вперёд. Среди бриттов началась паника, которая с каждым шагом легиона лишь набирала силу. Чёрная лавина дрогнула и резко отхлынула от римских когорт. Но бежать с поля боя не получалось. Обоз с семьями варваров внезапно оказался непреодолимой преградой на пути отступавших. Дети, женщины и старики, не принимавшими участия в сражении и наблюдавшими за полем боя издалека, слишком поздно увидели, что битва проиграна. Легионеры, как только настигли беглецов, методично принялись вырезать всех без исключения. Лошади шарахались из стороны в сторону, переворачивая колесницы. Плакали от ужаса дети. Люди с криками наскакивали друг на друга, пытаясь выбраться, но и тут и там их встречали лишь римские мечи. Бежать было некуда.

Сервий рубил без разбора. Убивали всех без исключения — и людей, и даже попадавших под руку животных. Пленных не брали. Мальчики вырастают в мстительных воинов, а женщины у бриттов и вовсе дикие бестии — рожают мятежников и правят воинами. Одна старуха ради мести способна собрать десятки тысяч молодых крепких мужчин, так что генерал Паулин велел уничтожить всех до единого.

Ноги вязли. Легионеры давно шли по трупам, поскальзываясь в крови. Внезапно страшный удар топора расколол щит Сервия чуть ли не надвое. Выхватив пугио, кентурион поднырнул под руку здоровенного детины, дравшегося с отчаянием, с каким дерутся только загнанные животные, и всадил кинжал икену в грудь по самую рукоять. Варвар упал ничком. За мгновение до броска Сервий краем глаза уловил блеск железа. Увернувшись от короткого копья, располосовавшего ему локоть, кентурион сгрёб в кулак длинные всклокоченные волосы и дёрнул что было сил, ударив нападавшую лицом о колено. Раздался хруст. Женщина попытался подняться, но Сервий ткнул её гладиусом сверху вниз, пронзив меха, лорику хамата² и тонкую ключицу под ней. Как только он выдернул клинок, фонтаном хлынула кровь, и женщина, рефлекторно схватившись за плечо, тяжело осела. Она испустила дух, глядя на него широко распахнутыми, синими как летнее небо глазами. Лицо икенки было перемазано глиной и кровью: белки от этого почти светились, нос был смят, разбитый рот кривился в посмертной гримасе боли. Таков лик смерти — казалось, она почти улыбается ему. Перескочив через убитую, Сервий бросился дальше, становясь плечом к плечу со своими солдатами. Он с досадой подумал, что золотые торки, в избытке висевшие на шее и руках знатной икенки, достанутся кому-то другому. Как офицер, сейчас он не имел права отвлекаться. Нужно было проследить, чтобы никто из мятежников не ушёл безнаказанным.

В израненном икене, кинувшемся на Сервия с топором, всё ещё теплилась жизнь. Пока лёгкое заполнялось кровью, Локрин, сжав зубы и превозмогая чудовищную боль, повернул голову и увидел, что стало с Ингерн. Бессильные ненужные слёзы так и не выступили. Понимая, что ему осталось меньше минуты, он через силу потянулся и схватил жену за руку. В последний раз... Их весна тоже оказалась недолгой.

Пятьюдесятью шагами правее с отсечённой рукой и пробитой головой лежала до неузнаваемости изуродованная Боудикка. Чуть дальше — то, что осталось от вождя триновантов. Вся знать, весь цвет мятежных племён лежали на этой земле, медленно обращаясь в прах, который после развеет ветер.

Сводный брат Уэна Кинварх Хромой погиб в самом начале битвы, когда столпотворение перед стеной из скутумов только набирало обороты. В силу молодости Хромой обладал довольно горячим нравом и оттого одним из первых ринулся вперёд. Приближённые Хоэля, в отличие от первой волны атакующих, продержались дольше. Голова Лорна, побратима Уэна Смелого, пролетела добрых три локтя, прежде чем тело, испуская фонтаны крови, рухнуло наземь. Фергуса, пронзённого пилумом, растоптали римские конники. Хоэль и Уэн в этот момент сражались в центре поля, и кавалерия, подошедшая с флангов, их поначалу не задела, но князья быстро потерялись из виду, когда легионеры, точно заговорённые, пошли вперёд. Шум битвы и стоны раненых ещё не стихли, а высоко в небе над головой уже кружили коршуны.

Боги никогда не были на их стороне. Они заманивали, давали надежду, воодушевляли и всё время забывали сказать, что сами давно мертвы. Их слабеющие духи явились со священного острова Англси, из его полыхающих священных дубрав лишь для того, чтобы рассмеяться наивным людям в лицо и сгинуть навечно вместе с ними под равнодушным римским небом. Священный серп Крадауга собрал великую жатву. Кернунн увязал свой последний кровавый сноп. Сверкая раскидистыми оленьими рогами, заполонившими небеса от края до края, точно переплетённые ветви серебристой ивы, бог брёл с черным лицом, не оглядываясь на детей своих. Локрин различал его тускнеющий силуэт, плывущий дымом над мёртвыми… Но всё это было уже неважно. За мгновение до конца икен ощутил глупую радость от того, что это он держит мёртвую Ингерн за руку, а не его извечный соперник — Уэн Смелый.

Через несколько дней после разгрома Боудикки к Паулину на подмогу подоспели легионы, спешно переброшенные из Верхней Германии. Перераспределив силы, генерал велел организовать ряд карательных операций, чтобы местные не смели даже во снах представить себе, что могут выйти из-под власти Империи. Оставшихся икенов принудили к миру. Как обычно, у его трибуна латиклавия и на сей счёт имелись мысли.

— Если нет предводителя, то невозможна и победа над ним. Ты не можешь сказать икенам, что из-за мёртвого Прасутага поднял мятеж вождь силуров или триновантов. Они должны понять, почему власть над ними у Цезаря.

— Меня больше интересуют названия мятежных племён, чтобы знать, от кого в ближайшее время предстоит избавиться.

— Была бы твоя воля, ты бы избавился от всей Британии, — фыркнул Аврелий, всё же старательно выписывая, что просил генерал. Их старая добрая любимая игра: Фульв заменяет ему либрария, а Паулин делает вид, что после общего военного совета держит его при себе ради дальнейшего обсуждения дел.

— Осторожнее. Так можно и до мятежа договориться, — то ли шутит, то ли всерьёз делает замечание наместник. Аврелий перебарщивает с эпитетами, представляя Паулина в образе Марса, переродившегося в Плутона.

— «Королева воинов»!.. Нет, это слишком, — качает головой Фульв и тут же продолжает, немного изменив фразу: — «Королева икенов», так лучше. Непреклонная Боудикка, увидев, что битва проиграна, не снесла разочарования, сделалась от этого больной и вскоре умерла.

— Кто в это поверит, — нахмурившись, бормочет Паулин, параллельно про себя зачитывая очередное письмо. Его почему-то спрашивают о галерах, затонувших в шторм около Лондиния. Какое отношение он имеет к гражданским судам? Генерал полагает, что это какая-то ошибка.

— Ладно, болезнь тебе не нравится. Тогда — выпила яд чёрного болиголова и умерла, не вынеся позора. А что? Так поступила бы любая благородная римлянка.

— Звучит намного лучше, — кивает головой генерал, откладывая бумаги.

— И похороны, — не унимается Фульв. — Нужно организовать богатые похороны. Она же королева!

Генерал скептически приподнимает бровь:

— Интересно, кого ты собрался хоронить?

— Не я, — усмехается трибун, — а икены. У Боудикки осталось две дочери. Думаю, они нынче весьма сговорчивы и глупостей делать не будут, как их мать. Выдашь им любую дикарку в мехах, и готово. Достаточно их свидетельства, что это она. Им все поверят. Рим столь велик, что покоряет великих и воздаёт им посмертные почести. И скажем, что войско её было величиною в сто… м-м-м… нет, лучше в двести тысяч воинов. Колесницы с косами, и впереди всех — рыжеволосая фурия!

— Она разве была рыжеволосой?

— Понятия не имею. Все северянки рыжеволосые. Как шлюхи. — Трибун неприятно улыбается.

— Я иной раз боюсь тебя, Аврелий. Не пойму, то ли ты безумен, то ли слишком умён. Но зато из тебя выйдет хороший сенатор.

Фульв с трудом удержал на лице улыбку. Паулин не забыл их разговор перед битвой и теперь завуалированно напомнил о нём. Но хуже всего было то, что Светоний нашёл слова ободрения для всех, включая даже того вонючего кентуриона, которого поставил во главе эвокатов! Арвине он предлагал остаться на постоянной службе в легионе, а вот для него — сына сенатора, Тита Аврелия Фульва — у генерала был только один ответ на все вопросы. «Прочь!» — вот и всё, что читалось в его глазах.

— Кстати, я от своего имени отправил весточку Поению, — взяв себя в руки, замечает Фульв. — Думал успокоить его и сообщить, что для победы над бриттами его легион нам не понадобился.

Светоний хмыкнул и поднял на Аврелия глаза. Наконец-то взгляд генерала сделался заинтересованным.

* * *

— Господин… — Пожилой раб плакал.

Час назад Виталис в последний раз помог своему хозяину вымыться в купальне, облачил его в парадные одеяния, уложил волосы и принёс терпкого вина, как тот и просил. Поений Постум, префект Второго Августова легиона, сидел бледный, с недопитой чашей вина в руке. За последнюю клепсидру он едва пригубил виноградную горечь. Время от времени префект хмурился и нервно постукивал пальцами по краю серебряного обода, глядя, как рябь идёт по густой тёмной жидкости. В таком виде вино напоминало кровь. Так ничего и не решив, Поений быстро, в один большой глоток, осушил чашу и поморщился.

До чего он докатился! Пьёт вино неразбавленным, точно какой-то дикий скиф.

Всё стало ясно ещё тогда, когда он получил письмо…

Новость о битве наместника Британии, Гая Светония Паулина, быстро облетела всю провинцию. Поений всегда понимал, что из-за непримиримых действий Гая и ненужной жестокости с местными народами возникнут в итоге проблемы. Бритты и без того доставляли Риму массу неудобств, несмотря на заключённые союзы. Но в этот раз, сунувшись на остров Мона, чтобы вырезать друидов, наместник превзошёл сам себя. А чего он, собственно, ожидал? Что королева икенов, после того как была прилюдно высечена плетьми, а её дочери обесчещены, в его отсутствие будет смирно сидеть и утирать слёзы?

Одряхлевший тигерн Прасутаг тщетно пытался сохранить свой род, а его супруга, увы, была ему слишком верна, чтобы прижить наследника мужского пола на стороне. У дикарей женщина могла продолжить род, если у её отца не рождалось сына. Цивилизованный же Рим и его законы были созданы мужчинами и для мужчин, а женщине полагалось следовать за отцом, а после — за мужем и не соваться в политику. История знала много примеров того, как влияние женской глупости приводило к падению величайших мужей, поэтому икенскую бабу следовало держать в узде. Так полагал наместник Паулин, вознамерившийся приструнить неуёмных бриттов.

«Светоний обезумел! Он собирается идти на варваров с этой горсткой людей?! Камулодун пал по его милости! Девятого легиона нет. Петиллий Цериал разбит, а ему всё мало! Светоний думает, что пары легионов, приправленных всяким сбродом, хватит, чтобы остановить эту бешеную суку?» — возможно, так звучали его слова в тот день. Они были вызваны отчаянием, и в итоге префекта Второго легиона — Поения Постума — наместник запомнит как труса. Он всего лишь не хотел бросать своих людей на верную гибель в угоду этому самодуру. Это не трусость! Это предусмотрительность. Благоразумие, которого никогда не было у верного Риму Квинта Петиллия Цериала, командовавшего Девятым легионом, и не было у наместника Британии.

Цериал был смелым солдатом, верным своим принципам, непоколебимым и преданным начальству. И именно поэтому Цериал, положивший всех своих людей и еле унёсший ноги в Галлию, для генерала Паулина никогда не будет предателем, а он, Поений Постум, префект Второго Августова легиона (живого и здорового легиона!) — трус и предатель, так как посчитал, что орду взбунтовавшихся бриттов победить невозможно… Вот ведь ирония!

Поений отказался присоединяться к войскам генерала, решив, что одного урока со стороны судьбы достаточно, а Гай — этот безумный старый волк — взял да и выиграл заведомо проигрышную битву. Гай Светоний Паулин был человеком войны, как и все они. Он свято верил в свои силы даже тогда, когда это попахивало безумием. Выходит, что это Поений слаб и поэтому его люди оказались под ударом? Очевидно, Марс благоволит смелым. И кто теперь из них бóльший дурак? Этот дуболом Квинт Петиллий Цериал, готовый по приказу с голыми руками лезть на врага, Светоний, который сам ринулся в бой очертя голову, или он — предусмотрительный и рассудительный Поений Постум, посчитавший служение Риму невозможным при таких условиях? Жалел ли он о сказанном и о своём отказе? Или, быть может, жалел о том, что Паулин с десятью тысячами обратил в бегство стотысячную армию бриттов?

Нет, всё совсем не так. Ему было жаль, что он столь жестоко ошибся и что над нитью его судьбы так причудливо поиздевались капризные парки.

Железный меч лежал на коленях Поения, тускло поблёскивая в отсветах заходящего солнца. Холодное тёмное лезвие верного гладиуса теперь должно было обратиться против него самого, если он не хочет быть опозоренным Паулином на весь Рим. Виталис продолжал прятать глаза и мять в руках край своего одеяния, думая, что господин не замечает безмолвных слёз. После его смерти Виталис станет вольноотпущенником, но он об этом даже не догадывается. Кое-что старику останется в наследство, чтобы было на что жить первое время.

Взвесив в ладони привычную тяжесть клинка, Поений встал. Его рука не должна дрогнуть. Он всё ещё умеет пользоваться гладиусом. Чего проще — заколоть человека с близкого расстояния? Ближе некуда! Двумя руками префект обхватил рукоять и приставил остриё к груди. Он знает, как не попасть в ребро, а мгновенно проткнуть лёгкое. Можно попытаться сразу в сердце или же упасть животом на меч, но тогда есть вероятность, что что-то пойдёт не так и он будет умирать в агонии, а это зрелище не из приятных. Раб терпеливо стоял рядом и ждал указаний, и Поений решил, что ни к чему на такое смотреть старому Виталису, знавшему его ещё безусым юнцом. На нём и так лица не было.

— Выйди, — негромко велел префект. — Ты услышишь, когда всё будет кончено.

Раб опустился на колени, порывисто прижался лбом к ноге хозяина, посидел так несколько мгновений, а затем поднялся и молча вышел. Руки у префекта всё-таки дрожали. Постум выдохнул. В голове было пусто. Воздух в лёгких кончился, да и он был больше ни к чему. Префект с силой рванул на себя клинок и услышал громкий хруст. Лопнул хрящ — один из тех, что удерживают рёбра вместе. Проживи он секундой дольше, успел бы ощутить дикую боль, прежде чем тьма Аида накрыла его. Человеческая плоть так легко поддаётся мечу… Тело упало с глухим стуком, и густая, почти чёрная в вечерних сумерках кровь лениво потекла на плиты пола.

________________________
Сноски и примечания:

1) Ларв или лярва (лат. larva) — от лат. маска, личинка: страшилища, ужасные привидения у древних римлян, злые дух. Римляне считали, что душа (дух) умершего злого человека может приносить живым несчастья и смерть, а также вселяться в них и сводить с ума. Возможно, имеют отношение к ларам. В древнеримской мифологии лярвы входили в бо́льшую группу лемуров, духов усопших (лат. lemures, греч. Λεμούρια), вследствие чего в разных европейских языках для этого духа могут употребляться названия как лемур, так и лярва (подобно параллельному употреблению имён Геракл/Геркулес, Гермес/Меркурий и пр.). В современном поэтическом стиле русского языка слово лярва может употребляться в качестве синонима слову маска.

2) Лорика хамата — (лат. lorica hamata, «лорика с крючками», от лат. hamus — «крючок») — тип кольчужного доспеха. Служил стандартным доспехом вспомогательных войск (ауксилий) в последние века существования Римской республики и в некоторые периоды истории Римской империи, а ближе к её концу стал основным доспехом легионеров. Многие северные народы изготавливали свой тип кольчуги, впрочем, все они назывались лориками хамата.
Глава IX. Ветеран.

Пожалуй, не стоило Сервию так много пить. С его стороны это было безответственно. Он столько раз самолично охаживал солдат за дебош тяжёлым витисом, чтобы впредь неповадно было, а теперь сам влип в историю и не ждал уже ничего хорошего от жизни, стремительно сокращающейся под ледяным взглядом трибуна латиклавия. Старший офицер, к которому его приволокли, смотрел на него исподлобья и уже слишком долго молчал. Он явно был не в духе, но удивительно — вместо того, чтобы велеть его тут же выпороть, уже целую клепсидру сидел и раздражённо постукивал пальцами по блестящему боку винной чаши, будто решал сложнейшую задачу.

Дело было в том, что своей выходкой Сервий поставил господина Тита Аврелия Фульва в затруднительное положение. В конце концов отхлебнув вина, Тит поморщился и тяжело вздохнул. С похмелья его мыслей угадать не вышло, так что кентурион, потупившись, смиренно ждал своей участи.

Когда легионеры начали зачистку, Фульв подъехал к обозу неприятеля в числе первых. Он бился верхом, и поэтому бритты не представляли для него особой опасности, если бы не случайность. Столько пройденных военных кампаний, столько опасных ситуаций, пока одна, совершенно глупая, не поставила его на грань жизни и смерти! В обозе уже мало кто оставался в живых. Повсюду валялись тела убитых. Легионеры добивали мятежников, продвигаясь достаточно легко. Вдруг конь трибуна оступился, нога животного попала в глубокую рытвину, и он начал заваливаться в сторону, увлекая за собой наездника. В последний момент Тит соскочил со спины падающего коня и выкатился прямиком под ноги огромного икена, размахивающего топором. Варвар всё ещё отчаянно сражался, и к нему никак не могли подобраться. Топор он держал на германский манер, и Фульв, при падении крепко ударившись о землю, увидел точно во сне, как огромный тесак взлетел в воздух, готовый вот-вот рухнуть и раздробить ему грудь. Вокруг было полно легионеров, но все они были заняты короткими потасовками и не успевали на помощь. Топор бесконечно медленно пошёл вниз, и тут прямо перед Аврелием вырос скутум, нижним краем ткнувшийся ему в бедро. Раздался страшный треск, и прикрывший его щит треснул пополам, а уже в следующее мгновение через Аврелия перескочил кентурион, тот самый засранец, которого трибун невзлюбил с самого начала, и по самую рукоять всадил в икена пугио. Он даже не обернулся, чтобы проверить, что там со старшим офицером, и уже схватился с кем-то другим, но Аврелий прекрасно запомнил, кому обязан, — такие шрамы во всем легионе были только у одного человека, кентуриона из Девятого легиона — Сервия Корнелия Арвины. Когда Фульва немного отпустило и мир перед глазами перестал вращаться, он поднялся и отправился искать коня, в суматохе отбежавшего от него, как только встал на ноги. Хвала богам, скакун себе ничего не сломал, а лишь ушибся.

Это случилось всего два дня назад, а теперь человек, случайно спасший ему жизнь, стоял перед ним в ожидании сурового наказания. И Титу нужно было решать, что с ним делать, потому что обычно кентурионы вершили суд в легионе, но если провинился командир эвокатов, то дело принимало совсем уж серьёзный оборот.

— Ты убил троих маркитанов, — мрачно произнёс наконец Аврелий. Это был не вопрос, а утверждение. — И один из них, на твою беду, оказался уважаемым человеком. Арвина, ты совсем идиот?

В ответ на обвинения Сервий лишь молчал, вытянувшись в по стойке смирно и глядя мимо Фульва. Оправданий у него не было. Он и сам прекрасно понимал, что напортачил. Последнее время с ним что-то происходило, впадая в ярость, он потом ничего не помнил. Из-за чего у Сервия вышел спор с маркитанами, он не имел ни малейшего понятия, но, видать, они то ли сказали что-то обидное по поводу его оберега, то ли хотели, чтобы он продал им торк со своей шеи. Торк он так и так собирался продать — украшение было довольно тяжёлым, и за него можно было выручить хорошую сумму, но то ли ему цена не понравилась, то ли он заподозрил обман, в итоге случилась драка. Свидетели рассказали, что двоих он схватил за шиворот и треснул головами друг о друга, а третьего отшвырнул так, что тот ударился затылком о камень и там же на месте отправился в Аид.

А всё потому, что после победы над войском Боудикки Сервий основательно надрался из трофейной бочки с варварским пойлом, найденной в разорённом обозе. После он до ночи рыскал по полю вместе с солдатами, надеясь найти что-нибудь полезное, что можно было бы перепродать. К тому моменту бóльшую часть украшений и оружия уже растащили, но знатных бриттов на поле полегло так много, что при желании было чем поживиться. Это являлось первой причиной, по которой кентурион отправился к покойникам, покрепче перевязав узел на обереге из храма Сета и спрятав его на груди. Медная пластинка с заклинанием, адресованным египетскому богу ярости и войны, хорошо помогала от ларвов, которые могли перелезть на него с убитых, но, видать, в этот раз она не сработала, и безумный ларв в него всё-таки влез. А может, всё дело было в золотом торке Уэна, который он носил на шее с тех пор, как всадил в этого лживого бритта нож? Наверняка, умирая, тот его проклял.

Так что жажда наживы была первой причиной, но не главной. Сколько бы Сервий ни убеждал себя в том, что гуляет среди мертвецов ради наживы, обман не удался. В мешочке на поясе уже позвякивали несколько серебряных фибул, наручные торки из кручёной проволоки и с десяток колец, срезанных с окоченевших пальцев. В стесненных обстоятельствах, в которых пребывал кентурион, эти крохи были необходимы, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Но вместо того, чтобы внимательнее обыскивать трупы, на которые уже слетелись падальщики, Сервий рассеянно цеплялся взглядом за окровавленные одежды и обломки мечей и копий, находя то смутно знакомый узор на изорванном шерстяном плаще, то не раз виденные на щитах знаки. Похожую одежду и амуницию использовали галлы в отряде Уэна. Человек, притащивший его как раба через море, — местный князёк, и сейчас этот засранец мёртв. Так зачем он ищет его глазами среди павших и дёргается каждый раз, когда мерещатся знакомые черты? Ведь во время сражения Сервия вообще не волновало, кого он пронзает лезвием, так что же с ним случилось теперь?

— Во что, легионер… — задумчиво сжав пальцами подбородок, Аврелий обошёл Сервия кругом, разглядывая, точно породистого коня. — Наказать тебя требуют. Сурово наказать. Пустить, например, через строй эвокатов. Что думаешь? Ясно. Ничего не думаешь. И как же мы поступим? — протянул трибун и приблизился к нему вплотную, чуть не упёршись носом, прищурил глаза и издал неприличествующий случаю смешок. — Как поступим, м?.. А вот как! Я отправлю тебя в отставку! Скажем, causa missio по… ранению. Ты же был ранен, да?

Трибун неожиданно мягко провёл ладонью по предплечью Сервия, где красовались особенно глубокие рубцы, ещё с той поры, когда Крадауг опоил его ядом, и кентурион от неожиданности вздрогнул. Аврелий прикоснулся так, словно собрался ласкать изуродованную кожу, и не спешил убирать руку.

— Это было давно, благородный трибун, — глядя мимо его лица, бесстрастно ответил Сервий, хотя и чувствовал себя ужасно неуютно.

Аврелий хищно улыбнулся, уловив его смущение, и прочёл бродившие в голове мысли — кентурион не верил, что наказания не последует. Считал, что трибун над ним издевается.

— Наместник даст свои рекомендации. Напишем тебе... Ну, предположим, напишем, что ты был тяжело ранен, когда спасал сына сенатора, своего горячо любимого трибуна латиклавия Тита Аврелия Фульва в битве с дикими галлами.

Смысл его слов начал медленно доходить до кентуриона, и лицо его забавно вытянулось.

— Выжил ты лишь чудом, — продолжил Фульв, — и к службе более непригоден по причине увечий. Не писать же нам, что ты спятил спьяну и прибил с десяток маркитанов, верно?

На этом месте у Сервия глаза всё-таки стали огромными, как плошки, и он резко втянул носом воздух. Да кто он такой, чтобы за него заступался сам трибун латиклавий?!

— Да благоволит тебе великий Марс, благородный трибун! — спохватился наконец Сервий, пытаясь опуститься на одно колено, но Тит крепко ухватил его за грудки, не давая сдвинуться вниз. Ткань грубой туники приятно скрипнула под руками.

— Марс? — Аврелий растянул губы в улыбке, в которой не было ничего весёлого. — Я лишь не люблю быть в долгу, кентурион. Не воображай себе, будто ты мне интересен по иной причине.

— Конечно! — поспешно кивнул Сервий, совершенно не догадываясь, отчего трибун латиклавий чувствует себя обязанным. Уж чего-чего, а предположить, что сын сенатора был заинтересован его перезрелой физиономией, кентурион и в страшном сне не мог — настолько это было абсурдно.

— Или… — Неожиданно Аврелий провёл жёсткими пальцами по скуле Сервия, спустился к шее и остановился в районе груди, со скрипом царапая потёртый оберег, и кентурион сглотнул, чувствуя, что происходит нечто не совсем нормальное. — Что ты делаешь столько лет в армии с такой-то внешностью?

— Какой «такой»? — хлопнул чёрными глазами Арвина, и Тит неприятно хохотнул.

— Завёл бы себе покровителя. Я знаю кучу богатых сенаторов, которые с удовольствием взяли бы тебя в либрарии даже в столь… зрелом возрасте. Правда, они бы просили тебя крыть их, но это был бы ваш маленький секрет.

Взгляд Сервия тут же перестал быть отстранённым и полыхнул пламенем. Он, не стесняясь, с ненавистью уставился в глаза Аврелию, с губ которого так легко соскользнуло оскорбление.

— У меня к тебе тот же вопрос, трибун, — оскалившись, процедил кентурион, понимая, что, возможно, это его последние слова перед тем, как Фульв велит эвокатам забить его насмерть.

Но вместо этого трибун неожиданно прыснул, сделав шаг назад, а затем и вовсе расхохотался, глядя на пышущего яростью, взъерошенного Сервия. Отсмеявшись и насилу успокоившись, трибун сел в раскладное деревянное кресло, застеленное плоской подушкой.

Закинув ногу на ногу, он подпёр подбородок рукой, с интересом наблюдая за сложной гаммой чувств на лице Сервия.

— Тупой дуболом, — заключил Фульв, вытирая проступившие от смеха слёзы. — Вот что, мой гордый друг, завтра я покидаю Двадцатый легион. Меня ждет квестура в Галлии. Прямо перед твоим появлением в моём шатре я получил письмо о назначении. Отправлюсь в легион Гнея Корбулона. Годика через три стану легатом. — Он заговорщически подмигнул Сервию. — Но сперва мне нужно жениться. Генерал Паулин об этом ещё не знает. Хотя вряд ли бы он расстроился. Ты, — трибун ткнул пальцем в сторону кентуриона, — поедешь со мной до Рима в качестве провожатого. Дорога ужасно скучная, мне пригодится любая компания. Возглавишь мою охрану, а по прибытии в Рим получишь свою уважительную отставку, военный диплом и деньги. Унаследуешь состояние своего старика чуть раньше, чем планировал. Как тебе такой расклад, кентурион Сервий Корнелий Арвина?

Сервий закашлялся, решив, что ослышался. Он растерянно хлопал глазами, не зная, как ему реагировать.

— Что? Сдурел от счастья? Да не стой ты столбом, как придурок! Налей мне лучше вина! — Трибун, сверкнув белозубой улыбкой, махнул пустым кубком.

Он был младше Сервия лет на пять, против десяти лет разницы кентуриона с Уэном, и сильно отличался от варварского князька. Сразу чувствовалась римская сенаторская порода и умение «править» людьми.

Сервий мысленно сравнивает трибуна с Уэном?! И с чего только вдруг, глядя на Фульва, он вспомнил это лживое отребье?! Постоянно думает о мертвеце. Абсурд! До чего же глупо резать врага и искать среди перекошенных ужасом лиц призрака, но ещё глупее сравнивать с ним других мужчин. А что, если на кентурионе всё же сказалась одержимость Уэна своим дурацким мёртвым Дионатом? Может, по этой причине образ Уэна и не дает ему покоя? В любом случае, без злых духов тут не обошлось.

Рассердившись сам на себя, Сервий неловко подхватил медный кувшин за длинную ручку и принялся наполнять Аврелию кубок, хорошо осознавая, как хрупок лёд, по которому он ступает. От прихоти трибуна латиклавия, внезапно решившего его прикрыть, впредь зависело будущее кентуриона.

— Назначу тебя пока что своим секретарём, — окончательно расщедрился старший офицер и с деланным весельем отпил вина. То, с какой насторожённостью провинившийся встречал каждое его предложение, и впрямь смешило.

Наверное, наместник Паулин прав. Фульву здесь больше нечего делать. Генерал чётко дал понять, что их ныне связывает только долг перед Империей, и последним своим приказом велел катиться из Британии ко всем чертям. К тому же отец подыскал Фульву неплохую партию в Риме — среднюю дочь знакомого сенатора, человека влиятельного и весьма состоятельного, так что это станет во всех смыслах выгодным браком для молодого человека родом из Галлии. Отказываться без причины было бы глупо.

Фульв кликнул раба и велел ему принести ещё вина к ужину. Причём к еде он так и не притронулся.

Время от времени трибун разглядывал в неровном свете масляной лампы застывшего в углу Сервия, которого от скуки «забыл» отпустить. Учитывая, какой красивый и интересный зверь попал в его поле зрения, он мог бы и лично наказать его, не прибегая к публичной порке. Только трибун не видел никакого интереса в том, чтобы охаживать плетью кожу, на которой и так нет живого места, а что до строгого генерала… Фульв был уверен, что Светоний простит его последний маленький каприз — он заберёт понравившегося ему вояку с собой. На рассвете трибун латиклавий собирался отбыть из Вирокония, чтобы покинуть эти места навсегда.

Фульвам нужен был наследник. Аврелию двадцать семь, и он не может вечно оставаться рядом с годившимся ему в отцы Паулином, ночами сбрасывая напряжение как попало. Зачем сидеть и глотать грязь в болотах, когда на кону стоит выгодная женитьба и место в легионе Гнея Домиция Корбулона? О, Светоний Корбулона терпеть не может, и это тоже грело сердце трибуна. Мелочно, глупо, но приятно…

Что ж, по крайней мере, ближе к Парфии не нужно будет носить эти проклятые кожаные штаны и трястись от холода ночами, стоит легиону уйти на постой в зимний каструм.

Заделать будущей супруге ребёнка, будучи проездом в столице, дело нехитрое, а потом можно со спокойной душой отправляться к Корбулону.

— Эй, кентурион, — неожиданно нарушил долгое молчание Фульв.

Сервий вопросительно приподнял бровь. Взгляд захмелевшего командира двух когорт ему сразу не понравился. Похоже, про «личного секретаря» тот всё-таки пошутил.

— Тебя кто-нибудь ждет в Риме? — со странной интонацией спросил старший офицер.

— Не думаю, господин трибун латиклавий. Мать не в себе и вряд ли меня помнит, а отец давно умер. Разве что мой управляющий.

— Аврелий Фульв. Младший… Тит… Так меня зовут домашние, — зачем-то напомнил трибун, наставительно подняв палец вверх.

— Я знаю, как вас зовут, господин, — вежливо кивнул Сервий, мечтая поскорее исчезнуть отсюда и больше не отсвечивать перед стремительно пьянеющим начальником.

— У тебя взгляд напуганной, но преданной собаки, знаешь об этом? — Аврелий скривил губы в подобии улыбки.

Сервий скрипнул зубами, услышав оскорбление, но промолчал. Не время и не место для излишней гордости, особенно если трибун и впрямь решил его облагодетельствовать. Ведь он может в любой момент передумать и всё же отправить Сервия к позорному столбу.

— Неужели я смотрю на него так же?.. — рассеянно пробормотал Аврелий, и на мгновение выражение его лица стало каким-то беспомощным.

Сервий настолько удивился его вопросу, что не сразу сообразил, о чём речь.

— Наместник. Генерал наш! — раздражённо повторил Тит, и в его голосе уже не звучало никакой иронии, а только горечь. — Ответь, я так же на него смотрю?!

Позвоночником чуя неладное, Сервий постарался быть как можно учтивей:

— Нет, господин. Никогда.

Фульв громко хмыкнул.

— Ты хороший солдат, Арвина, хоть и дурак. Да-а-а… К сожалению, генерал Паулин больше любит таких, как ты, — дуболомов, которые только и знают, что рубить направо и налево. Но, увы, нарушения дисциплины он также не потерпит. Не стоило тебе убивать маркитана.

Мысль развлечься с кентурионом больше не казалась захмелевшему Аврелию глупой. Отомстить Паулину, трахнув дурака, которого наместник лично отобрал в командиры эвокатов? Тем более он сам подкинул для наказания такой прекрасный повод, как убийство гражданина! Аврелий мог в качестве наказания разложить кентуриона на столе: позвать на помощь парочку своих солдат, чтобы те как следует его держали, и трахать в зад, как последнюю суку. От этой мысли внезапно стало жарко, и Тит закусил губу, чтобы ничем себя не выдать.

Наверняка потом он пожалеет. Так что не нужно… После ему будет гадко, а этот Арвина при первой же возможности бросится на меч. Уж слишком он гордый.

— Я сожалею о своём проступке, — глухо произнёс Сервий, неправильно расценив пронизывающий взгляд молодого трибуна, — и готов ответить за него.

— Лучше заткнись! — прошипел Фульв, краснея, будто его уличили.

От открытого взгляда Сервия с ним творилось что-то странное. Ему до безумия вдруг захотелось ощутить на губах вкус этого мужчины. Трибун поднялся, приблизился к Сервию и схватил его за волосы, точно бестолкового раба.

— Впредь не влипай в дерьмо, Арвина, и не придётся ни о чём сожалеть. Но кое-что для меня ты действительно можешь сделать…

Под рукой приятно натянулись короткие локоны кентуриона, неожиданно упругие, лежавшие чёрными кольцами. Сервий стоял как истукан, весь напряжённый, бледный и недвижимый. На месте его удерживало лишь чувство вины, иначе бы он давно врезал трибуну. Тот надавил ему на затылок, заставляя приблизить голову. Фульв прижался к его колючей щеке, а затем повёл кончиком языка вдоль плотно сжатого рта, вызывая сильную щекотку.

— Ну же, пусти меня, — шепнул Фульв кентуриону в губы. — Это не такая большая плата за спасение. Спать я с тобой не собираюсь.

Трибун осторожно зацепил зубами нижнюю губу Сервия и потянул, всё сильнее и сильнее сжимая, пока не ощутил во рту вкус чужой крови. Арвина дёрнулся от боли, но не издал ни звука. Лишь сжал бока трибуна до белых костяшек. Это было больно для них обоих. Но вместо того, чтобы угомониться, трибун внезапно застонал и набросился на него как одержимый. У него стояло так, что бедром сквозь слой одежды кентурион мгновенно прочувствовал всю тяжесть возникшей ситуации.

Какого хрена происходит? Трибуна заводят вовсе не мягкие девицы, а жёсткие, как прошлогоднее дерьмо, кентурионы? Вот это была новость. С другой стороны, у всех свои причуды. Сервий, напившись, начинал убивать, а трибун вдруг захотел трахнуть легионера. Правда, если кто-то войдёт, будет не очень, так что проблему нужно было решать быстро. От начальства ждать рациональности не приходилось — опьянение тому не способствовало. Единственный верный выход — это дать Фульву то, чего он хочет, а он хотел кончить.

— Тит! Тит! Угомонись! — прошипел Арвина, шаря в складках чужой туники, пытаясь её задрать. Абсолютно осоловелый расфокусированный взгляд был ему ответом.

Сервий дёрнул Аврелия, чтобы развернуть, и прижал его спиной к себе. Трибун от возбуждения еле справлялся со своим порывистым дыханием и вместо того, чтобы помогать, только мешал распутывать завязки на собственных штанах.

«Ничего особенного, — думал Сервий, пытаясь не зацикливаться на происходящем и терзая узел на шнурке, — услуга за услугу, честный обмен!» Раз Фульв решил спасти его от наказания, он, так и быть, облегчит его состояние. Оказалось, это довольно сложная задача —добраться до самого сокровенного места своего благодетеля одной рукой, пока другой удерживаешь его на месте. Все легионеры в холодной Британии носили под туникой короткие штаны, но, пожалуй, впервые Сервий развязывал их на ком-то другом. Отодвинув в сторону набедренную повязку, он схватил буквально выпрыгнувший ему в ладонь влажный член и начал размеренно его надрачивать. Резкий мускусный запах ударил в ноздри. Аврелий застонал, сжав зубы, и откинулся Сервию на плечо.

Слишком громко! Всё это было слишком громко и безумно для тонкостенного шатра! Чтобы заткнуть начальство, пришлось отвечать на поцелуи. Арвина, вообще-то, злился на старшего офицера за происходящее, поэтому впился в подставленные губы, грубо сминая их, но, похоже, Фульва всё устраивало. Стоять в такой позе было жутко неудобно — трибун постоянно заваливался назад, и его всего колотило. Он беспорядочно вскидывал руки, рычал и жёстко цеплялся то за волосы Сервия, то за шею, оставляя следы от ногтей. Толкаясь в подставленную руку, он двигался с таким отчаянием, будто не трахался уже лет сто, и когда тёплая сперма наконец выстрелила, трибун, закусив кулак, едва устоял на ногах. Не то чтобы Сервия эта возня не возбудила, но он не был столь наивен, чтобы надеяться на нормальное продолжение этой ненормальной затеи. Ему даже не хотелось задумываться о последствиях.

Фульв всё никак не мог отдышаться, но это не мешало ему поспешно заправлять своё хозяйство в штаны. Управившись с одеждой, офицер рухнул в походное кресло и длинно, с облегчением выдохнул. Глянув на Сервия красными воспалёнными глазами, он процедил:

— Утром поможешь мне собраться, и чтоб ни звука о произошедшем. А теперь пошёл вон!

— Спасибо, господин трибун латиклавий, — бодро гаркнул в ответ Сервий и выскочил из палатки со скоростью ветра.

— Идиот! — пробормотал Тит, залпом опрокидывая в себя остатки вина. В его палатке воняло потом, семенем и алкоголем. Паулин утром будет орать о недопустимости нарушения дисциплины в армии и о том, что Фульв уже совсем охренел так самовольничать. Обязательно найдётся кто-нибудь, кто на него донесёт. Да и плевать! Они всё равно сразу же уедут…

Наутро генерал действительно вызвал его к себе, но лишь для того, чтобы сухо проститься. Светоний ни слова не сказал о его решении увезти из Вирокония кентуриона Арвину, чтобы потом спровадить того в уважительную отставку. Командир эвокатов умудрился голыми руками убить маркитана, оказавшегося новоявленным гражданином Империи, и это было некстати, учитывая последние события. С другой стороны, после битвы, в которой они выстояли, у любого могла отказать голова. Не зря легионам, возвращавшимся из походов, запрещали входить в Рим.

Всё это наместнику было понятно, как и то, что грязный слушок о вкусах трибуна — чистая правда. Болтавшего лишнее солдата генерал велел на день выставить распоясанным посреди форума. Он не назначил другого наказания только потому, что всё сказанное этим бедолагой не было вымыслом, но легионеры должны воевать и уважать субординацию, а не отвлекаться на пустой трёп, как пустоголовые рабыни в кухне.

Без Аврелия в шатре полководца стало намного тише. Новый либрарий молча записывал его распоряжения и никогда не спорил. Только после отъезда Аврелия от других офицеров наместник узнал, что в Риме тот должен был жениться, а после получить место в Галлии у генерала Корбулона. Впрочем, Светоний и сам говорил, что в этой дыре такому видному молодому человеку не место. Сам же наместник продолжил делать то, что у него лучше всего получалось, — воевал с местными племенами, но бритты уже не оказывали серьёзного сопротивления.

Вскоре на место бежавшего Ката Дециана в Британию прибыл новый прокуратор. Звали его Гай Юлий Альпина Кассициан. Он был сухощавым, лысоватым и хмурым стариком, осторожным и хитрым лисом, который первым делом доложил императору Нерону, что генерал Паулин, учиняя в провинции расправы над местным населением, лишь ухудшает обстановку. Альпина считал, что подобная политика приведёт бриттов к очередному восстанию, и тогда никакой прибыли с этих земель им не видать. Прав был новый прокуратор или нет, но Гай Светоний Паулин в качестве наместника многим сенаторам уже набил оскомину. Когда нужно было применить решительные меры, Паулина спешно перебросили в Британию, а теперь он ужасно мешал. Генерал не догадывался, что скоро всё закончится и император посчитает его более непригодным для исполнения обязанностей наместника.

Полководца, подавившего самое масштабное восстание в истории Рима, уберут с поста правителя Британии под выдуманным предлогом, обвинив в утере нескольких галер, и Паулин, как и всегда, подчинится. Впрочем, в таких перестановках не было ничего удивительного. Его предшественник пробыл на этом посту лишь год, против четырёх лет Светония, но мог ли он знать, что последует дальше?

Спустя всего три года его бывший трибун латиклавий Тит Аврелий Фульв дослужился до легата и возглавил Третий Галльский легион, а спустя ещё пять — получил звание консула-суффекта от провозглашённого преторианцами императора Марка Сальвия Отона. Отон, дав повышение Фульву, таким образом поощрил его успехи в борьбе против сарматов. Вопреки этим милостям, в «год четырёх императоров» Галльский легион под его командованием всё же встал на сторону безродного Тита Флавия Веспасиана.

В отличие от ставшего легатом Фульва, генерал Паулин сделал ставку на энергичного Отона — представителя новой имперской знати. Как человеку военному, прошедшему не одну кампанию, ему импонировал активный, не связанный условностями старой республиканской аристократии Марк Сальвий, ведь его поддерживали преторианцы и бывшие подвижники Нерона. В такой борьбе был смысл. Империей должны управлять те, кто добывает в походах её благосостояние, проливая собственную кровь, а не размякшие старые аристократы, засевшие в столице. Но, несмотря на верность Паулина, Марк Сальвий Отон с самого начала относился к нему с недоверием. Он постоянно подозревал генерала в измене и в самый ответственный момент не стал слушать ни одного его совета. В итоге Отон отправил своего единственного генерала, от которого был толк, в заранее проигрышную битву, чем подписал себе смертный приговор.

Понимая всю безнадёжность ситуации, но оставаясь верным присяге, Паулин по настоянию Отона принял бой в крайне невыгодном для себя положении. Легион Светония был разбит, а сам он попал в плен. Победивший его Авл Вителлий, один из претендентов на трон, был уверен, что генерал, сумевший уничтожить Боудикку, оказался в его власти только потому, что считал для себя невозможным нарушить приказ. Вителлий помиловал Паулина, взяв с него слово больше не воевать на стороне своего врага Марка Отона, и отпустил с миром. Ведь позору римлянин предпочитает смерть, и слово его нерушимо. Что ж, в отличие от Отона, Вителлий в честности Паулина не сомневался, но и он недолго наслаждался своей победой. Довольно скоро императора Вителлия убили легионеры вступившего в Рим войска Тита Флавия Веспасиана — того самого, на чьей стороне сражался Третий Галльский легион Тита Аврелия Фульва.

Тёмное время после смерти Нерона позже назовут «годом четырёх императоров». Гражданская война будет сотрясать империю, и от убийств, предательств и постоянных столкновений армий будет страдать весь народ. Всего за год, словно тени, на троне сменят друг друга Гальба, Отон и Вителлий.

Война закончится лишь с объявлением четвёртого из них — Тита Флавия Веспасиана — императором, но мир не придёт в Рим ещё очень и очень долго. Впервые за всю историю великого государства его возглавит не истинный нобиль, а внук безродного сборщика налогов.

Тит Аврелий Фульв, оказавшись на стороне победителей, успеет побывать ординарным консулом и пропретором Тарраконской Испании, а затем дослужится до префекта Рима. К этому моменту Гай Светоний Паулин давно будет мёртв.

Сын Тита Аврелия Фульва — Тит Аврелий Фульв Младший станет консулом, как и его отец. Он будет отличаться особой суровостью и неподкупностью, которая прославит его среди простых людей.

Внук Фульва — Тит Аврелий Фульв Антонин, усыновлённый из рода Флавиев, — получит престол, завещанный ему императором Адрианом. Потомки про него скажут, что император Антонин Благочестивый был настолько справедлив и обладал таким добрым нравом, что ясно этим доказал — ни мир, ни продолжительный досуг не портят некоторых характеров, и города могут благоденствовать, если только управление их будет разумно…

* * *

— Господин! — Алкмена ахнула и прикрыла рот ладонью, когда ворота отворились и на пороге перед ней предстал Сервий. Отпустив массивное бронзовое кольцо, которым он чересчур долго стучал в створку, кентурион вошел в домус.

— Какого ларва ты так долго не открываешь?! — недовольно рявкнул он. — И почему, кстати, открываешь ты? Где этот пройдоха Сардоник?

— Так ведь умер старый Сардоник, — растерялась девушка. — Года три как…

— О, — неловко потёр подбородок кентурион, замечая, что стул у входа, на котором обычно сидел раб, пустует.

Он как-то не учёл, что ушёл в армию тринадцать лет назад, а привратник уже тогда был стариком. Алкмена за это время из сопливой девчонки превратилась в готовую на выданье девушку, а его троюродный брат по матери, Луций, судя по всему, женился. Должно быть, у него уже куча детей.

— Господин! — воскликнула рабыня, бросившись следом за ним вглубь домуса. Глаза её при этом бегали. — Радость-то какая! Господин! — отнюдь не радостно кричала она, так чтобы все в доме услышали.

Миновав тесный короткий коридор и оказавшись в не менее тесном атриуме, Сервий огляделся. Ничего не изменилось, разве что кое-где облезла краска на фресках да пара боковых комнатушек-кубикул стояли пустыми и незанавешенными.

После смерти отца спать здесь было некому. Сервий был единственным сыном в семье, а женская спальня находилась на втором этаже.

Сбросив мешок с плеча прямо на пол, кентурион растянулся на узкой каменной скамье, стоявшей у имплювия, и уставился на прямоугольник чистого голубого неба, видневшегося в проёме крыши. Он ждал, когда подтянутся остальные, разбуженные «радостными» криками невольницы. В залу вошли полусонные домашние слуги. Виталио, старший брат Алкмены, кудрявый, высокий и худой молодой человек, остановился напротив скамьи, на которой лежал Сервий, и теперь разглядывал пол под ногами. Рядом встала их с Алкменой мать, Ксандра. Она насторожённо улыбалась, стараясь выглядеть хоть немного радостной.

Сервий хмыкнул. Похоже, что так скоро его тут не ждали. Отчего-то своим возвращением он до смерти перепугал домашних. Вообще, их можно было понять. Разлёгшийся на каменной скамье широкоплечий ветеран, исполосованный застарелыми шрамами, мало напоминал молчаливого господского сына, отправившегося на службу в семнадцать. От Сервия с дороги разило так, что Виталио время от времени забывался и печально морщил нос, пытаясь не дышать. Светловолосых рабов с севера отец Сервия в домусе никогда не держал, хотя однажды купил рыжеволосую невольницу, которую очень быстро перепродал, за что-то исполосовав плетью. Доминус любил повторять, что рабы из Галлии опасны и годятся только для сельских работ и каменоломни. С другой стороны, финикийца Апулу с печальными близко посаженными глазами цвета ореха и пушистой каштановой головой он сделал управляющим, а вскоре и вовсе освободил.

— И что, кто теперь заправляет домашним имуществом? Кто уважаемый атриэнсис?# — поинтересовался Арвина, обводя домашних скептическим взглядом. — Виталио?

Парень испуганно скользнул по нему светло-карими глазами и тут же опустил голову.

— Нет, что вы, господин, — поторопилась объясниться Ксандра, вставая на его защиту. — Атриэнсис нынче мой супруг Никалопулос.

Брат с сестрой с рождения были рабами. Они были детьми Ксандры и его учителя Николопулоса, которого все привыкли звать Като. Двенадцатилетнюю вифинянку купила его мать, чтобы она ухаживала за Сервием, когда тот был младенцем. А грека Николопулоса отец приобрёл намного позже, чтобы тот обучал подросшего сына наукам.

— Дядюшка Като?! Так пускай выйдет и откроет мне кованый сундук.

— Простите господин, но он не может.

— Почему это?

— Като нынче очень плох. Лежит в кухне.

— Если он в кухне, то у кого же ключ?

— Я могу открыть, — бойко отозвалась Алкмена. — Он у отца на шее. Мы снимаем его, когда надо.

Виталио дёрнул глупую сестру за руку, но было уже поздно. Глаза их господина стали огромными, как две плошки.

— Плутон мне в зад! — выругался Сервий, тяжело закашлявшись и подскочив на скамье.

Выходит, на весь дом у него имелась одна пожилая вифинянка, двое её бестолковых великовозрастных отпрысков и один умирающий старик учитель, на шее которого до сих пор болтался ключ от сундука со всеми домашними ценностями, и как их до сих пор не ограбили — непонятно. А самое интересное, что любой мог подойти и взять ключ — даже рабыня! Благо ворота были крепкие, и в домусе хоть иногда появлялся управляющий. Теперь понятно, почему они так перепугались, обнаружив в пятом часу утра на пороге своего законного доминуса.

Бардак и разруха — вот как можно было охарактеризовать то, что увидел Сервий, вернувшись из армии.

— Да вас всех тут надо выпороть! Плетей по сто каждому! — рявкнул он так, что бедный Виталио вздрогнул, а Алкмена стала белее мела. — Куда смотрит этот идиот Апула?! А? Ксандра?

— Господин управляющий за городом, — стараясь говорить спокойно, сообщила невольница.

Единственным здравомыслящим существом в этих стенах Сервий считал именно её, поэтому с неё и требовал отчета. У рабыни, ухаживавшей за ним в детстве, в волосах проступала седина, но она была всё еще крепка на вид, здорова и достаточно расторопна, чтобы справляться с домашним хозяйством, так что в своё отсутствие Апула против всяких правил оставлял Ксандру за главную. Ну не Виталио же ему было оставлять, а бедный дядюшка Като был совсем болен.

— Ваша матушка пожелала на время переехать на виллу к кузине. Это недалеко от ваших земель, поэтому господину Апуле не нужно каждый раз возвращаться в город, чтобы проведать её.

— Ясно, — недовольно скривился Сервий, различив, как Ксандра подчеркнула слово «ваших». Хитрому Апуле отец доверял как самому себе и в итоге дал ему вольную, а может, даже указал в завещании. Видать, пока Сервий сражался с врагами империи, ушлый финикиец заменил его престарелым родителям вечно отсутствовавшего сына и уже видел, как домус и земля вместе с арендаторами отходят к нему. — Так что насчёт сундука?

Алкмена нервно сглотнула, всё ещё не веря, что буря миновала.

— Что встала? Быстро принеси ключ! И пожрать что-нибудь приготовьте, — распорядился Сервий, укладываясь обратно на скамью и щурясь от солнца, попадавшего на лицо. — Умираю с голоду! А, ещё, чуть не забыл. Ксандра, пошли кого-нибудь к этому пройдохе Апуле. Скажите, что я его жду!

— Конечно, господин.

Вскоре обратно прибежала Алкмена с ключом, и Сервию всё же пришлось встать. В огромный кованый сундук, где хранились документы на собственность, серебряная посуда и прочие ценные вещи, ветеран — теперь уже ветеран — бережно опустил два скреплённых между собой бронзовых листа, испещрённых надписями на латыни, — это был его диплом об окончании службы и почётной отставке — causa missio#. Трибун латиклавий Тит Аврелий Фульв, как и обещал, добился для него сохранения привилегий в полном объёме и даже кое-что добавил от себя, так что следом за дипломом на дно ящика опустились несколько увесистых мешков с серебром «на первое время». Пока что Сервий никак не мог осознать, что ещё немного, и он станет весьма уважаемым и состоятельным человеком, и что помимо имущества, унаследованного от отца, ему причитается неплохая выплата и вдобавок земля где-то в Галлии.

— Если меня разбудит кто-нибудь до того, как еда будет готова, я его убью… — предупредил Сервий, многозначительно опуская руку на ножны пугио и сладко зевая. Он снова примостился на скамье, подложив под голову плащ, пока Ксандра выразительно махала остальным, чтобы они поскорее убирались и не мешали ему отдыхать.

— Как скажете, господин, — негромко произнесла она и поклонилась, прежде чем отправиться исполнять хозяйские поручения.

Женщины столпились в крохотной каморке, где находилась кухня. Масляная лампа едва освещала закопчённые стены. Алкмена ударила по огниву, и целый сноп искр полетел вниз. Как только щепа от гриба-трутовика начала тлеть, рабыня поднесла к ней пучок соломы, и комнатушка озарилась жарким весёлым пламенем. Быстро закинув в печь разгоревшуюся солому, она начала осторожно подгребать уголь.

— Матушка, что теперь с нами будет?

Ей было и страшно, и любопытно одновременно. Доминус выглядел весьма внушительно, и от его криков у неё до сих пор подрагивали руки.

— Ничего, — недовольно фыркнула вифинянка, водружая котелок с водой на бронзовую решётку печи. — Не раздражай его, и всё будет нормально. Он не такой, как прежний господин.

— Откуда ты знаешь? Может, в него ларв вселился, и поэтому его отправили домой? Ты знаешь, сколько всякого от мертвецов подхватить можно?

— Не смей при Сервии такое ляпнуть, а не то он отрежет тебе язык и будет прав! — строго сказала мать.

— Я так испугалась, — протянула девушка, не обращая внимания на предостережение, — когда он про плети сказал. Думала, сердце выпрыгнет. Отец так болен! А что как выкинет его хозяин на улицу? К тому же он господина Апулу терпеть не может, а ведь это он разрешил папе остаться… Что ж нам делать, а?

— Молиться, чтобы хозяин даже не вспоминал о нём…

— Он точно нас всех повыгоняет, — расстроенно покачала головой Алкмена.

— Не повыгоняет. В детстве господин рос добрым мальчиком.

— Так то в детстве, мам! — Девушка проворно закрыла заслонку, чтобы жаркое пламя не вырывалось через боковое отверстие. — Как думаешь, он много варваров убил?

— Столько, сколько нужно.

— А шрамы? Ты видела его шрамы? Они ужасны! Он будто весь в узорах, как будто специально вырезали! Зато лицо не тронуто. Лицо-то красивое… Он как статуя на форуме!

Она отошла от печи и принялась выкладывать сыр, хлеб и оливки на медное блюдо.

— Интересно, хозяин везде такой, ну... в шрамах? — мечтательно протянула Алкмена.

— Паршивка! — Раздался громкий шлепок, и девушка ойкнула, чуть всё не опрокинув. Рука у матери всегда была тяжёлой. Яркий отпечаток ладони заалел на плече. — Слюни подбери! Только одно на уме. Ты подумай! Если он сам тебя не позовёт, не лезь к нему!

— Ну а что-такого-то?! — обиженно возмутилась Алкмена. — За тринадцать лет в походах хозяин, поди, забыл, что такое нормальная женщина! Ай! Ну мама!

Ещё один звонкий шлепок оставил на её предплечье красноречивую отметину.

— Выгнать не выгонит, но язык точно отрежет… — цыкнула Ксандра, потерев заболевшую от удара ладонь. Бросив в закипевшую воду яйца, она достала из ниши в стене глиняный кувшин. — Пойду вина наберу. А ты потом сходи к мяснику! Купи вымя.

— А деньги?

— Пусть в долг даст! Следует устроить приветственный ужин для господина, чтобы он понял, как мы здесь рады нашему доминусу#. Ты же не думаешь, что он вернулся с пустыми руками? И скажи Виталио, пусть бежит за господином Апулой. Если он сегодня же не приедет, у нас у всех будут крупные неприятности.

Ксандра вышла из кухни с подносом, уставленным едой, и направилась к хозяину, развалившемуся на скамье в атриуме. Она предусмотрительно не стала подходить близко, а остановилась в тени колоннады и довольно громко спросила:

— Господин, вам подать здесь или в… Святая Юнона!

И всё-таки она вздрогнула и чуть не выронила поднос. Пугио с неприятным металлическим лязгом чиркнул по колонне и отлетел на пол. Женщина осторожно выглянула. Взъерошенный Сервий с налитыми кровью красными глазами представлял воистину пугающее зрелище.

— Я принесла поесть, — осторожно сообщила она, ожидая, когда смысл её слов наконец дойдет до хозяина.

— А… да… да. Тащи сюда. И не смей трогать нож.

— Ни за что, хозяин.

— Не рабы, а мучение, — простонал ветеран, растирая лицо ладонями.

Ксандра осторожно обошла валявшийся на земле пугио и поставила поднос рядом с Сервием.

— Стой, чтобы я тебя видел. — Кентурион ткнул ей пальцем напротив себя.

Женщина отступила на несколько шагов и осталась ждать дальнейших указаний. Сервий с жадностью припал к кувшину, даже не пытаясь налить вина в чашу и, прежде чем его отпустила жажда, отпил добрую половину. Затем он откусил сыра, оторвал огромный кусок лепёшки и запихал её следом в рот. Господин заглатывал еду так, будто не ел дней десять подряд, и Ксандре с трудом удалось сдержать улыбку. В детстве маленький Арвина был более разбочив в еде и маслины терпеть не мог, сейчас же он набрал в рот полную пригоршню скользких засоленных плодов и периодически шумно выплёвывал на пол продолговатые косточки.

— А что, мяса нет?

— Будет к ужину, господин. Я отослала Алкмену в лавку.

— Я слышал, где-то куры бегают.

— Это несушки, господин. Они не для еды.

— М-м… — многозначительно протянул Сервий, как диковину рассматривая варёное яйцо.

Одно его слово, и всех кур переловят и пустят на мясо. Что ему запрет какой-то рабыни? Даже если это женщина, таскавшая его на спине всё детство.

— Хорошо, — в конце концов согласился Сервий и с характерным треском стукнул яйцом о край подноса. Счистив скорлупу, он засунул его целиком в рот и какое-то время задумчиво жевал.

— Тебе не кажется, что в доме чего-то не хватает? Например, рабов-мужчин? — поинтересовался он.

— Господин Апула не покупал домашних рабов из экономии с тех пор, как умер прежний доминус. Вообще-то, ещё одна женщина тоже не помешала бы. Управляющий, в основном, брал рабов для сельских работ, когда было необходимо, а тут мы и сами справлялись.

— Я вижу, как вы справлялись, — хмыкнул Сервий. — Особенно учитывая то, что ворота мне отперла твоя дочь-соплячка. А если б это был не я?

— Господин Апула ещё с прежним доминусом условился, что деньги не будут храниться в доме, — поняла его намёк женщина. — Не беспокойтесь. После смерти вашего отца он заботится об этой фамилии как положено.

— Значит, все доходы хранятся у аргентариев, верно?

— Управляющий не станет вас обманывать, доминус, — заметила Ксандра.

Образовалась неловкая пауза, в течение которой Сервий выковыривал из зубов застрявшую мякоть маслины и обводил глазами атриум. У самого края имплювия истёртые борозды от верёвок были покрыты зелёным налётом, ширмы, отделявшие кубикулы от центральной части, поблёкли, мозаику вокруг бассейна стоило как следует почистить щёткой. Не то чтобы он был таким уж щепетильным, но смотреть на запустение не хотелось, так что в этом доме нужно было навести порядок.

— Не защищай его, — в конце концов предупредил хозяин, вернувшись глазами к Ксандре.

Апула слишком много о себе возомнил. Этот ублюдок оставил в домусе рабыню за главную — неслыханное дело, сплавил матушку троюродной сестре и не появлялся в городе месяцами. Если управляющий по первому же требованию не предоставит ему договоры, подписанные с аргентариями, Сервий его просто убьёт, и ему слова никто не скажет. По-хорошему, заигравшегося вольноотпущенника надо было распять уже раз десять за такое ведение дел, но, с другой стороны, прежде он исправно отчитывался перед хозяином и в обмане замечен не был. Это Сервий внезапно пропал, попав в плен к Уэну, а Апула всегда оставался здесь, поддерживая на плаву хозяйство, в котором, честно-то говоря, сам Арвина ничего не смыслил. Он был человеком военным и лучше понимал в убийствах и золоте, чем в выращивании винограда или договорах с арендаторами.

— Я буду теперь в отцовской кубикуле. К ночи чтобы комната была готова, — велел он. — И уберите оттуда к Плутону всю лишнюю мебель. А ширму… поменяй на менее облезлую.

— Конечно, господин, — краснея, ответила Ксандра, забрала опустевший поднос и ушла в кухню.

Когда прежний хозяин умер, его спальня долго пустовала, и никто не смел там останавливаться. Апула пользовался кубикулой для гостей, и некоторую мебель из кабинета старшего Арвины, больше не использовавшуюся по назначению, переставили на хранение в спальню. Поскольку кубикула была очень мала, то в комнату невозможно было зайти, не наткнувшись на какую-нибудь банкетку или сундук. Возможно, всё это составили туда, когда дядюшка Като ещё был в состоянии помогать по дому, и Сервий испытывал нездоровый интерес к тому, как же теперь рабы будут разгребать хозяйскую спальню.

После обеда кентурион отправился в термы, надев неброского цвета тогу. Он не мог прибегнуть к помощи Ксандры ещё и в этом вопросе, так что драпировка вышла на редкость кривой и неудачной, и по пути Сервий сгорал от стыда. Но уж лучше дотерпеть до терм, после которых ему поможет один из местных невольников, чем его будет облачать в благородные одежды гражданина кухарка. Его отец всегда говорил, что подобными вещами должен заниматься либо специально обученный раб, либо, на крайний случай, его жена, а поскольку ни того, ни другого у Сервия не было, пришлось как-то обходиться самому.

В доме действительно не хватало прислуги. Стоило бы приобрести несколько невольников, взять себе личного помощника, чтобы, Плутон его раздери, мог облачать хозяина в тогу по утрам и был в состоянии быстро передавать поручения, бегая по городу, а не ползать еле-еле, как Валерио или лежавший при смерти Като. Да и женщинам пригодилась бы помощь в хозяйстве, тем более что денег теперь у него достаточно.

Городские термы встретили его шумом и величественной роскошью, граничащей с безрассудством. Дорогие сорта мрамора, привезённого из самых разных уголков империи, составляли богатую отделку стен, полов и статуй, расставленных по всему комплексу. Величественные колонны цвета охры подпирали высокие своды. В дымке терялись очертания огромных залов, наполненных паром и людьми. Бросив вещи капсарию, ветеран быстро ополоснулся во фригидарии и прошел сразу в кальдарий, не обращая внимания на полуобнажённых проституток, смеявшихся в голос и что-то говоривших ему вслед. Бегать по полю для игры в мяч у него не было никакого желания, поэтому, усевшись у стены, он бездумно разглядывал узоры на полу. Несколько раз с ним пытались заговорить сидевшие по соседству мужчины, обильно потевшие из-за долгого нахождения во влажном тепле терм, но Сервий отвечал односложно, давая понять, что к общению не расположен. Неудивительно, что от собственного выбора того, как провести в банях время, он почувствовал себя старым. Говорить ни с кем не хотелось, заводить новые знакомства — тем более. Молодёжь, как правило, веселилась у холодного бассейна, играла на площадке в мяч или развлекалась кулачным боем и никогда не проходила дальше фригидария, а он решил как следует, по всем правилам прогреть своё измученное ранениями тело.

Арвина всё ещё был в состоянии биться на поле боя, пробегать за день десятки тысяч двойных шагов в полной амуниции, но по утрам у него ломило запястье, выбитое в последнем сражении из-за расколотого скутума, и ужасно ныли рубцы. Жар лакониума должен был с этим помочь.

После горячего пара кальдария Сервий переместился в лакониум, осторожно усевшись на постеленную на обжигающий камень простыню. Рука действительно быстро перестала болеть, но вид людей, сидевших и лежавших рядом на длинной каменной скамье, прогретой гипокаустом, кентуриона удручал. Просидев едва ли треть клепсидры в сухой жаре в компании пары десятков инвалидов да едва дышащих стариков, Сервий поморщился и решил, что с него довольно. В конце-концов, он не умирает, так что делать здесь больше нечего.

Арвина намеревался закончить посещение терм в айлептерии, куда не доносился шум голосов и суеты больших залов. Там выходом на холодную улицу рабы-бальнеаторы умащивали господ драгоценными маслами и делали массаж. Сервий взгромоздился на один из широких мраморных столов, которыми было заставлено помещение, и подозвал бальнеатора. Пока раб растирал его маслом, стараясь как следует размять каменные мышцы господина, Арвина лежал, прикрыв глаза и наслаждаясь прикосновениями крепких умелых рук. Когда в очередной раз невольник прошёлся вдоль позвоночника давящим скользящим движением, Сервий вспомнил совсем другие руки — покрытые мозолями от постоянного использования меча, грубые, сильные и смертельно опасные.

Чад над золотыми жаровнями в старом каменном святилище… Ледяной ветер, хлопающий тяжёлым пологом, занавешивающим вход, и когда порывом стужи срывает пламя с фитиля масляной лампы, святилище погружается в темноту. Остаются только ощущения, только прикосновения, звуки, шёпот и запахи. Его кожа пылает, несмотря на холод. Он бредит, видит кошмары, в которых горит заживо и зовёт… зовёт варвара. Уэн с ним поначалу осторожен, не настолько груб, как хочется. Галл отступает перед его напором, не понимает этой жажды, но потом… подчиняется.

Тогда Сервий ещё не знал, что Уэн — один из тех бриттов, что в скором времени уничтожат десятки тысяч сторонников римского образа жизни в северной земле. Облизнув пересохшие губы, Арвина чувствует во рту кровь — не свою, чужую. Ему нравится её вкус. Возможно, потому, что это кровь Уэна. В горячечном бреду римлянина продолжает мучить жажда, и он требует, чтобы галл оставлял на себе порезы. Это так дико — варвар снимает поясной нож, которым обычно пользуются для резки мяса во время еды, и ведёт им вдоль собственной руки, расчерчивая её красными полосами. Сервий жадно припадает к ним губами, присасывается точно одержимый, пока в его анус туго входит член ненавистного галла, пока тот трахает его так, словно это последний раз в жизни.

От безумных воспоминаний в паху заломило до боли, и Арвина, резко встрепенувшись, обнаружил себя лежащим на гладком мраморе массажного стола. Похоже, он задремал от умелых действий бальнеатора.

— Довольно, — хрипло остановил он раба, чтобы тот перестал его касаться.

От возбуждения в паху всё ломит, и твердость мрамора не приносит облегчения. Боги, да что с ним не так?! Видимо, придётся взять проститутку, чтобы помогла ему избавиться от этого напряжения. Собственно, так кентурион и поступает, уединяясь с одной из тех девок, что улыбались ему при входе в фригидарий. Он садится на расстеленную на скамье пелену и просит побыстрее ублажить себя руками. Времени долго рассиживаться у него нет. Пора возвращаться домой.

Оргазм вышел смазанным, неярким, и поганое ощущение того, что он заново вымарался в грязи, ещё долго не проходило. На душе было тоскливо. Дурацкие воспоминания выбили его из колеи. Уже подходя к воротам своего домуса, Сервий чётко знал, что болен той же заразой, которой страдал в последние месяцы своей жизни Уэн, — он так же, как и варвар, хотел вернуть мертвеца.

Зажав в кулаке бронзовое кольцо, кентурион изо всех сил долбит им в дверь, производя больше шума, чем следует. Оказывается, управляющий уже прибыл. Стол им накрыли в триклинии, и весь ужин Апула возлежал рядом с Сервием, заискивающим голосом рассказывая об успехах в ведении дел. Сервий видел, что вольноотпущенник говорит с ним с опаской. Видимо, не знал, чего ждать от нового патрона. Обещал назавтра доставить договор по вкладам с аргентариями и всячески подчёркивал, что для него большая честь быть клиентом столь уважаемого человека, ветерана Сервия Корнелия Арвины.

В том, что кентурион стал нынче «уважаемым», сомневаться не приходилось. Управляющий успел разузнать, что его господина отправили в отставку по уважительной причине, и вернулся он в Рим не абы с кем, а с личным отрядом охраны трибуна латиклавия Тита Аврелия Фульва, чья свадьба вот-вот должна была состояться, и, похоже, Арвина был на неё приглашён.

Подобное приглашение являлось прекрасной возможностью выйти в общество, показать себя, завязать полезные знакомства. В одно мгновение из не особо удачливого вояки Сервий мог, благодаря этому бестолковому знакомству, превратиться во влиятельного человека — стоило лишь немного проявить смекалку.

Слушая Апулу, Сервий периодически усмехался, и тогда вольноотпущенник бледнел. И откуда только этот ушлый финикиец всё разузнал, думал Сервий. Он ведь прибыл совсем недавно и не успел ещё никому ничего рассказать.

Печальные ореховые глаза управляющего смотрели насторожённо, неуверенная улыбка гуляла по пухлым чувственным губам. Апула был одного с ним возраста, но выглядел намного моложе, и ни богатая одежда, ни дорогие украшения не делали его более представительным. Он очень старался держаться вежливо и непринуждённо, но Сервий, точно хищник, нутром чувствовал исходящий от него страх. Мягкие мелкие кудри обрамляли тонкое длинное лицо с близко посаженными глазами, делая управляющего похожим на писаря-грека. Обманчивая мягкость. Уж он-то не скупился на плети, когда речь шла о сельских работах и рабах, для них приобретённых.

Две пустующие у стола кушетки лишний раз напоминали Сервию, что он здесь чужой. Триклиний был рассчитан на десяток человек — шумную семью или компанию близких друзей, а он делил трапезу со своим вольноотпущенником, потому что был единственным из всего легиона, кого отправили в отставку так рано. Если бы не смерть проклятого маркитана, подвернувшегося под горячую руку, он бы никуда не уезжал и продолжил служить у Светония. Генерал ему нравился, а после столь блестящей победы Сервий готов был следовать за ним куда угодно. Но, увы, у Парок на него были другие планы.

Едва отделавшись от гостя, Сервий направился в отцовскую спальню. Солнце клонилось к закату, заливая имплювий красными бликами, и Виталио принёс жаровню в кубикулу, которую до этого полдня приводил в порядок по велению Ксандры. С фрески на стене на Арвину с сонной негой смотрел прекрасный юный Морфей с крошечными крылышками в кудрях. В его нежных пальцах был зажат мак и кубок с маковым отваром. И где только бродит этот бог добрых сновидений, когда его мучат кошмары?

На высоком деревянном ложе с сеткой из натянутых кожаных полос лежал набитый соломой тюфяк. Он был застелен тяжёлым шерстяным одеялом, а поверх красовались драгоценные шёлковые подушки из утиного пера. Видимо, Ксандра велела достать это богатство из сундуков и постелить доминусу. Виталио снял с него тогу, опустившись на колени, развязал господину сандалии и аккуратно поставил их около прикроватной банкетки.

— Разбудишь меня на рассвете, — велел Сервий, забираясь на своё высокое ложе с помощью приступки.

— Это большая честь для меня, — взволнованно воскликнул юноша, но тут же поспешил прикрыть свой глупый рот и побыстрее удалиться. Ведь господина вряд ли интересовало его мнение. Доминус и так был мрачен, так что не стоило раздражать его ещё больше.

Ночью Сервию опять снились кошмары. Он бродил по той самой теснине, в которой Паулин разбил бриттов, заглядывая в лица павшим. Некоторые тела он по нескольку раз переворачивал с живота на спину и обратно, но головы мертвецов отчего-то всё время оставались к нему затылком, и никак не удавалось разглядеть, кто же перед ним. Проснулся ветеран совершенно разбитым и не сразу сообразил, что держит за горло хрипящего Виталио, упирая ему в подбородок пугио, тускло поблёскивающий во мраке кубикулы.

— Ларвова срань! — воскликнул он, отшатнувшись от мальчишки. Чёрная как смоль капля поползла по худой шее. Юноша был в ужасе и смотрел на него расширившимися глазами, как на чудовище, зажав тонкий порез, из которого сквозь пальцы сочилась кровь.

— Дай посмотрю! Да дай же! — рявкнул Арвина, отнимая его руку от раны. Пощупав порез, он пришёл к выводу, что рана неглубокая. Пожалуй, он вовремя проснулся, иначе одним рабом в доме стало бы меньше. Сын Ксандры дрожал как лист.

— Да прекрати ты! Успокойся уже! Иди к Ксандре, пусть промоет рану тёплым вином. Ничего с тобой не случится.

Бледный Виталио поднялся на трясущихся ногах и вышел из кубикулы. Сервий уселся на приступку и, тяжело вздохнув, растёр ладонями лицо. Если так пойдёт и дальше, он в конце концов кого-нибудь из них убьёт. А ему совершенно не хотелось каждый раз покупать нового раба лишь потому, что ларв управляет его рассудком.

Тёплая струйка медленно поползла по верхней губе, пересекла рот и закапала на колено.

— Что?.. Почему?

Сервий в удивлении провёл по лицу тыльной стороной ладони. У него отчего-то шла носом кровь. Ничего хорошего это не предвещало. Вдев ноги в сандалии, кентурион затянул ремешки, но встал не сразу, пережидая кровотечение.

— Нужно сходить в храм, — буркнул Сервий, вытирая лицо краем туники. Настроение было, откровенно говоря, паршивое. Он совсем не выспался и чувствовал себя обманутым. Термы не помогли.

В его кубикуле было слишком темно, и Сервий поскорее поспешил наружу. Положив в чашу домашним божкам подношение и помолившись за фамилию, он отправился завтракать. Аппетита не было совершенно, но кентурион упрямо жевал кашу просто потому, что его телу требовалась еда, хочет он того или нет. Алкмена, прислуживавшая за столом, выглядела напуганной. Она уже видела брата с пораненной шеей. Виталио спрашивал, где их мать, чтобы та помогла ему промыть и перевязать рану.

— Уйди, — махнул Алкмене хозяин, устав наблюдать за её душевными терзаниями. Все её мысли были написаны на лице. Рабыня раздражала его своей паникой, впрочем, как и вся обстановка в доме. И это не было нормальным.

Решено! Сегодня же Сервий отправится в храм и попросит жреца прочитать над ним заклинание или сделать какой-то более действенный оберег, чем тот, с изображением Сета, что он носил на груди. А заодно по пути купит себе новых работников…

Уже стоя на форуме, Сервий ругался в голос, понося жрецов и во всеуслышание заявляя, что вся эта затея с храмом с самого начала была провальной. Его настроение оставалось таким же поганым на протяжении всего ритуала и никак не изменилось после того, как жрец воскурил над ним ладан, чтобы отвести беду и изгнать злых духов. Последней каплей, переполнившей чашу скептицизма, было умывание жертвенной кровью, и теперь Арвина стоял у фонтана, сыпал проклятиями и оттирал лицо от запёкшейся бычьей крови.

В огромном фонтане скакали мальчишки, рабыни наполняли кувшины, кто-то утолял жажду, зачёрпывая ледяную воду рукой.

— Дерьмо… — увидев розоватые разводы, процедил кентурион. У него опять пошла кровь.

Он сел на бортик и запрокинул голову. Сил злиться больше не было. Ноющее чувство в груди изводило его. Внутри Сервий был пуст, как гнилой орех. Видимо, проклятье друида оказалось сильнее любого римского заговора и оберега. А что, если носить на шее золотой торк Уэна? Он ведь так его и не продал. Не смог. Пожалуй, если он напялит его, все будут смотреть на него как на идиота.

Кентурион с силой провел пальцами по предплечью, повторяя спиралевидные линии шрамов, отозвавшихся на прикосновение к коже тянущим ощущением.

Может, ему напиться и броситься грудью на собственный меч? Посмотреть, действительно ли так пусто внутри? Вдруг гладиус вскроет рёбра, а оттуда наружу вырвется лишь затхлый воздух, как тот, что наполняет все комнаты в его домусе?

— Я безнадёжен, — хмыкнул кентурион и осторожно встал.

Он не был трусом. Сервий не боялся умирать, когда шёл в атаку, когда смерть проносилась в одном персте от него, рассекая острым клинком наполненный стонами воздух, зато теперь ему сделалось по-настоящему страшно. Он не понимал, что ему делать. Он словно оступился и упал со скалы вниз, но падение это затянулось, и вместо того, чтобы разбиться, кентурион всё ещё летел, ожидая встречи с уродливой реальностью собственного бытия.

Оказывается, славный солдат империи Сервий Корнелий Арвина, прошедший через огонь и воду, знавший тысячу и один способ умереть, совершенно не умел жить — не имел ни малейшего понятия, что это такое.

Оставив позади фонтан и пройдя пару кварталов в сторону форума, кентурион ступил в торговые ряды, где продавали рабов. Переходя от одного помоста к другому, ветеран со скучающим видом скользил взглядом по телам мужчин и женщин, выставленных на всеобщее обозрение. Кто-то из невольников был обнажён и, натёртый маслом, демонстрировал идеальные формы, другие стояли, завернувшись в тряпьё, и выглядели нездоровыми, третьих было не отличить от граждан. Их разнили с покупателями разве что медные таблички на шее, где указывалось имя и кратко описывались достоинства и умения раба.

В глазах уже рябило от незнакомых лиц, как вдруг, проходя мимо очередного помоста, кентурион остановился как вкопанный.

Он окончательно рехнулся? Ларв решил напоследок сыграть с его измученным разумом? Если сейчас Сервий видит лишь собственное безумие, если знакомыми голубыми глазами на него взглянет сам Плутон, то ему уже на это плевать. Слишком много всего он ощутил в тот краткий миг, пока верил в реальность своей грёзы.

— Уэн… — беззвучно произнес Сервий, чувствуя ком в горле.

Он мог отвернуться. Мог потереть усталые глаза, и ворожба развеялась бы, как дым. Сервий тут же бы понял, что перепутал мёртвого с живым, что у галла на помосте совсем другое лицо, что это не может быть Он.

Но пока Сервий стоит посреди шумной улицы, пока его беззвучный зов плывёт среди криков пёстрой толпы и городского шума, а глаза видят то, что желают видеть, Уэн Смелый будет жить…

КОНЕЦ.