Work Text:
— Не уплывай никуда, — Дазай касается губами плеча, целует влажно. Во рту оседает соль.
— Это мой корабль, прекрати, — Чуя ворочается, будто бы собираясь отодвинуться, но только жмется ближе спиной к груди. Дневное солнце осело жаром на коже, рассыпалось веснушками по плечам — Дазай любит считать их языком, — никак не отпустит, даже сейчас, когда скрылось уже давно за горизонтом. Рядом с Чуей всегда жарко.
— Брось его, тебе же хорошо со мной, — Дазай прижимается ртом к изгибу шеи, стискивает руки на животе Чуи с такой силой, что тот охает. Вырваться не пытается. Гладит по тыльной стороне ладони, а потом разворачивается лицом.
— Да что с тобой? Я скоро вернусь, — он тянется губами к губам и целует, едва касаясь. Его губы, высушенные ветром с моря, царапают слега. Он ведет пальцами — следы от мозолей Дазай чувствует даже спиной — от поясницы до лопаток, обнимает ладонями шею и смотрит Дазаю в глаза. — Мне надо выспаться.
Дазай не спит всю ночь. Слышит шум моря, оно будто успокаивает его.
Дазай ему не доверяет. Чуя думает, что знает море лучше всех. Дазай уверен - он обманывается.
— Оставайся, — снова говорит Дазай, стоя на пристани.
— Да не могу я, — немного раздраженно бросает Чуя. Ему надо проследить, чтобы все было так, как надо, чтобы команда не забыла товары, не забыла еду и воду, не забыла никого.
Дазай смотрит только на него. В волосах Чуи — солнце, в глазах — яркие блики. Он весь пропитан светом и морем. Дазай притягивает его к себе, утыкается носом в волосы и глубоко вдыхает Он пытается найти запах Чуи, но чувствует только море.
— Ты чего, — Чуя тыкает его в бок локтем и резко отстраняется. На щеках — румянец. Он беспокойно оглядывается, не увидел ли кто, будто это имеет значение. Для Дазая уже нет.
— Поцелуй меня, — говорит он, но не тянется сам — не хочет чувствовать, как Чуя отпрянет.
Чуя отступает все равно. Увеличивает расстояние, смотрит одновременно непонимающе, зло и смущенно.
— Я скоро вернусь, — бросает он, разворачивается и идет к кораблю. Его ноги тонут в песке, силуэт подсвечен недавно вставшим солнцем. Дазаю кажется, что он сам — солнце и будет светиться даже в темноте.
Дазаю кажется, что это не ноги Чуи тонут в песке, а он сам увяз по самое горло и теперь не может ни вдохнуть, ни выбраться.
Дазай стоит на пристани пока солнце не скрывается за горизонтом, пока прохладный ветер не пробирает до костей. Без Чуи холодно.
Дазай возвращается домой и кутается в простыни, утыкается носом в подушку, ворочается. В постели чувствуется песок, а кажется — прах. За окном накатывает на берег море. Дазай его ненавидит.
Новости, что корабль Чуи затонул в шторм, приходят через месяц.
Дом, где он жил, заброшен. Дазая в деревне никто не помнит.
***
— Не ходи туда! — кричит Дазай, стараясь перекрыть шум сражения.
— Отстань! — Чуя вырывает руку и смотрит так зло, будто это Дазай — главный враг. Будто он своим вторжением нарушил привычный уклад жизни. Впрочем, Чуя ему так и говорил, когда выстанывал его имя, выгибаясь под прикосновениями, когда сжимался изнутри, подбираясь к пику удовольствия, когда падал обессиленно рядом и ладонями задумчиво гладил Дазая по взмокшей спине.
— Ты мне всю жизнь портишь, — неизменно говорил Чуя.
— Да без меня ты и не жил вовсе, — всегда смеялся Дазай. Ловил его руку, целовал пальцы. Тонул во взгляде.
Чуя никогда не оставался в постели Дазая до утра. Боялся, что прознают. Спать с мужчиной не считалось зазорно. Спать с Дазаем почему-то казалось смертельным грехом.
Дазай ловил Чую в переходах замка, тренировался с ним, садился рядом за едой, мешал спокойно принимать ванну, почти каждую ночь затаскивал к себе постель, и, если господин отправлялся в путь, Дазай всегда умудрялся попасть к Чуе в отряд. Ему хотелось, чтобы тот привык, что он всегда рядом. Чтобы в любой момент думал о нем.
Когда на замок напали, Чуя был в его постели и, кажется, за это ненавидел.
Замок все равно падет. Дазай точно знает. Чуя падет вместе с ним.
— Там справятся без тебя, — Дазай хватает Чую за запястье и дергает к себе. Он может пойти вместе с ним, они могут умереть бок о бок, но Чуя умрет не за него, а значит, в этом нет никакого смысла. Чуя, возможно, о нем даже не подумает.
Вакидзаси проносится в опасной близости от лица — Дазай разжимает пальцы и отступает. Если бы Чуя обнажил катану, Дазай вряд ли стоял бы на ногах. Но не его кровь сейчас должна пролиться.
И не Чуи, но у Дазая нет права выбора.
— Я вернусь, — намного мягче говорит Чуя. В его глазах — огонь. Очень жаль, что он не может взглядом выжечь всех врагов.
Он выжигает только Дазая — изнутри.
— Поцелуй меня, — просит Дазай и протягивает к нему руку. Чуя вкладывает в ладонь свои пальцы — на них чувствуется засохшая уже чужая кровь, — и подается вперед. От Чуи пахнет опасностью и силой, его дыхание обжигает, когда он невесомо и быстро касается губами губ. Любить мужчину не считалось зазорно, ведь если есть кого защищать, сражаешься яростнее во много раз.
Дазай разжимает пальцы и смотрит, как Чуя скрывается за поворотом. Он не зовет с собой — надеется уберечь или думает, что Дазай последует за ним сам.
Дазай не двигается. Чуя ушел сражаться не за него.
Замок пал к вечеру следующего дня. Чуя погиб еще утром.
***
— Стой, — кричит Дазай, перекрывая грохот, с которым содрогается здание Портовой мафии.
— Ты обалдел?! — Чуя вырывает руку и прожигает Дазая взглядом, полным ненависти.
Дазай и рад бы рассыпаться пеплом.
— Не ходи, — он снова тянется и хватает Чую за запястье. У Чуи намного больше сил — физических тоже. Он вырывается играючи.
В этот раз Дазай нашел его слишком поздно, в этот раз они едва знают друг друга.
Дазай умудряется снова схватить его за руки, дергает к себе и впивается в губы поцелуем. С такой отчаянной яростью он не целовал никогда. Чуя на поцелуй отвечает ударом с размаха. Голову простреливает болью, Дазай чувствует, как кожа на скуле лопается, как по щеке течет кровь. Это ничего, это вообще ничто по сравнению с тем, что он чувствует, когда видит, как Чуя сплевывает и вытирает губы тыльной стороной ладони, затянутой в черную, кожаную перчатку.
В здании раздается взрыв.
Чуя беспокойно оглядывается. Дазай думает, что он сразу бросится туда, чтобы никогда больше не выйти. Его босс — Мори Огай — явно перешел дорогу кому-то, более могущественному, чем он сам. Дазай мог это предотвратить, но он безумно опоздал.
Он прикрывает глаза, чтобы не видеть, как Чуя выхватит пистолет из кобуры и скроется в здании. Не видеть, как он снова бросит его.
— Вернусь и еще поговорим, — сплевывает Чуя. Дазай открывает глаза и ловит на себе полный ненависти взгляд. — Ублюдок, — бросает Чуя и резко разворачивается, уходя.
Дазай смотрит — не может отвести взгляд, не может зажмуриться, не может даже вытереть неприятно щекочущую шею текущую по коже кровь.
Он, как всегда, остается до конца. Когда все стихает, из здания выходит буквально несколько человек. Чуи среди них нет.
Мори Огай проходит мимо него, не видя: когда умирает Чуя, Дазай перестает существовать для мира.
Дазай смотрит вслед Мори и думает, что в этот раз Чуя смог спасти того, кого так страстно желал защитить. Еще думает, что, если он встретит этого человека в любом из других воплощений, в любом из других вариантов, он его убьет.
***
Дазай сидит на ступенях храма и смотрит в темноту леса. Храм — деревянное, обветшалое здание, из которого аромат благовоний исчез несколько лет назад. Колокол ржавеет и уже не звенит так громко — Дазай его почти не слышит. Краска на ториях облупилась и висит лохмотьями, а канат — почти порвался. Храм выглядит заброшенным и забытым — у Дазая других не осталось. Скоро и его забудут и забросят. Тогда он перестанет бывать на земле.
Ацуши появляется неожиданно. Садится рядом на ступени и тоже смотрит в лесную тьму. Ацуши не любит бывать в мире людей. Не может никак свыкнуться с мыслью, что уже мертв. Еще сложнее ему привыкнуть к тому, что он продолжает жить.
— Куникида сказал, что я здесь? — Дазай даже не поворачивает головы.
— Да, — Ацуши говорит тихо, не сильно тревожа тишину этого места. — Дазай-сан, вам надо возвращаться.
— Это тебя Куникида научил? — Дазай хмыкнул и откинулся на ступеньки, оперевшись на руки.
— Он переживает за вас.
Если Дазай останется в мире людей, когда его окончательно забудут, он потеряет путь наверх и просто исчезнет. Раньше Дазая это пугало, но теперь потеряло какое-либо значение. Без Чуи все теряет значение.
— Снова не получилось?
— Нет, — Дазай улыбается лесу. Он пытался уже столько раз, что сбился со счета, но Чуя всегда выбирал кого-то другого. Всегда предпочитал умереть, защищая кого-то другого — не Дазая. Всегда предпочитал умереть, всегда вырывался, слыша «останься со мной» как в первый раз.
Дазай просил уже, кажется, в сотый.
Он перепробовал все. Они знакомились в детстве, играя во дворе, лежали младенцами в соседних люльках, он находил его подростком в счастливые моменты жизни и когда Чуя погружался в пучины отчаяния — его оттуда вытаскивал Дазай. Он находил Чую в разных городах, странах, в разном времени, в разной реальности. Чуя неизменно влюблялся в него, неизменно тянулся, что бы не происходило вокруг. У Чуи всегда был кто-то или что-то еще, что их разводило по сторонам и разлучало навсегда.
А когда Дазай в одной из жизней лишил Чую всего, Чуя лишил жизни себя.
— Останься со мной, — раз за разом просил, умолял Дазай.
— Отпусти, — всегда повторял Чуя.
Если бы язык Дазая зажали раскаленными щипцами и вырвали из глотки, это было бы и на сотую долю не так больно, как снова выдавливать из себя:
— Пожалуйста, останься.
Это было бы совсем незаметно по сравнению с тем, что он чувствовал, когда слышал:
— Я вернусь.
И знал, что нет.
— Куникида- сан сказал, что не всегда удается изменить судьбу.
Куникида вообще много всего говорил. Дазай всегда переставал слушать, после: «Тебе надо отступить», стал избегать его после: «Твои попытки не бесконечны, судьба дает ограниченное количество шансов», перестал поваляться среди богов, после: «Останься с нами или переродись уже, достал».
Дазая тоже достало. Достало, что:
— Чуе удавалось уже множество раз, — он горько рассмеялся.
Их судьбы были связаны, они должны были быть вместе не только в мире людей, но и в мире богов. Вот только Чуя портил все раз за разом.
— Быть может, и у вас получится изменить судьбу?
Дазай обернулся, удивленно глядя на Ацуши. Его глаза горели холодным светом в темноте.
***
Переродиться человеком и умереть — единственный способ Дазая освободиться поскорее. Но и это у него не получается.
Он лезет на рожон, подставляется под пули, пытается покончить с собой — ничего не выходит. Будто судьба, которую он попытался изменить, решила отомстить ему за своеволие.
У Дазая не складывается. И даже Мори, которого он встретил в этот раз, он не убивает — больше не видит в этом смысла.
И в этой жизни он встречает Чую.
— Ты — мой пес, — Дазай улыбается самодовольно. Ненависть — тоже сильное чувство, а вызвать ее намного проще, он решает не терять времени. Чуя ожидаемо злится.
Насмешки судьбы не заканчиваются.
Они и так были связаны, в этот раз — их не разделить.
Дазай бросается к Чуе, который, не помня себя, не контролируя, разносит все на своем пути. Одно прикосновение, и он оседает без сил, смотрит на Дазая со смесью непонимания, облегчения и благодарности, пытается сказать что-то, но с губ срывается невнятный хрип.
Дазай сидит без движения, пока Чуя спит у него на коленях.
Дазай и забыл, в какой из жизней он мог проводить с ним так много времени. Ему кажется, что он вообще начинает забывать все прошлые жизни. Куникида предупреждал, что так будет. Дазай думает, что это благословение.
Еще он думает, что всегда будет рядом с Чуей. Тот так много раз умирал за кого-то другого, Дазай так много раз смотрел, как он уходит и не возвращается, что теперь не готов дать ему погибнуть даже не во имя чего-то, а просто от собственной силы.
Дазай стаскивает с себя плащ и, как может, кутает в него спящего Чую.
Тот даже спасибо не говорит, когда приходит в себя.
Дазай привык. Прожить жизнь рядом с Чуей, но не вместе, тоже неплохой вариант. Следить, чтобы он был жив и хоть немного счастлив — может именно этим стоило заняться уже давно.
Дазай снова ошибается. Видеть Чую и не иметь возможности к нему прикоснуться — невыносимо. Когда они ссорятся, когда орут друг на друга, когда Чуя окатывает Дазая бешеной смесью своих эмоций — становится легче. Когда подходит так близко, что можно почувствовать тепло его тела, все, что Дазаю хочет — прикоснуться, прижать к себе и поцеловать. Проверить, в этой жизни его волосы пахнут солнцем, кровью или порохом? А губы на вкус как море? Есть ли веснушки на плечах? Получится ли в этот раз сосчитать их все языком? А кожа его будет гореть под прикосновениями так же, как когда-то вечность назад?
— Ты чего завис? — бросает Чуя, скрестив руки на груди и меряя Дазая раздраженным взглядом.
— Ничего, Чуя-кун, — Дазай неловко смеется, зажмурившись изо всех сил, и ерошит себе волосы на затылке.
Чуя смотрит подозрительно, но разворачивается и уходит. Знакомая картина отзывается щемящим чувством где-то в глубине грудной клетки. В этот раз Чуя не обещает вернуться, он не идет на смерть, а смотреть ему в спину едва ли легче.
— Не бросай меня, — неслышно шепчет Чуя, оседая на землю посреди развороченного леса. Слова прозвучали так невнятно, что Дазаю кажется — показалось.
Он рад обманываться.
— Спасибо, — уже четко говорит Чуя, когда, наконец, приходит в себя. Дазай поднимается следом, разминает руки и затекшие ноги.
— С тебя причитается, вовек не расплатишься, — он натягивает на себя плащ, плащ пахнет землей. — Будешь моим псом до смерти.
— Иди к черту, придурок, — с привычным раздражением бросает Чуя.
С каждым днем в его словах, поступках, взгляде все меньше ненависти. Все больше непонятного любопытства и интереса.
— Мы встречались раньше? — неожиданно спрашивает Чуя. Коридор в здании Портовой мафии пуст. Дазай как раз шел в свою комнату, когда Чуя внезапно догнал его.
— Каждый день твою мерзкую рожу вижу, Чуя-кун, — говорит Дазай, растягивая слова и скрестив руки на груди.
Чуя не злится. Он смотрит так внимательно, будто пытается рассмотреть что-то сокрытое глубоко внутри.
А потом пожимает плечами, разворачивается и уходит.
Равнодушие — худшее, что может случиться.
Дазай догоняет его, хватает за локоть, разворачивая резко к себе, и впивается в губы. Он ждет удара, ждет крика, ждет привычной, но почти забытой за последнее время волны ненависти.
Он получает ответный поцелуй.
Чуя разве что не рычит в губы, хватается за плечи, запускает руки в волосы, сжимает пальцами шею. Целует, кусает, отстраняется, чтобы сделать быстрый вдох, и целует снова с такой яростной злобой и одновременно облегчением, будто ждал этого момента едва ли не дольше самого Дазая.
И кожа его от прикосновений горит едва ли не сильнее, чем в любой из прошлых жизней — Дазай проверяет той же ночью.
— Ты куда собрался? — спрашивает Чуя хриплым от сна голосом, разворачиваясь в постели Дазая.
Вот ведь, а так старался одеваться бесшумно.
— Хочу пройтись.
Чуя садится на кровати, откидывает с лица спутанные волосы и трет глаза. Тянется за телефоном и несколько удивленно смотрит на время.
— Пять утра, придурок, спи, — он падает обратно на подушку и кутается в одеяло.
— Пойдем со мной?
— Ни за что, — Чуя вытягивается и сладко зевает.
Дазай натягивает обувь и разворачивается к двери.
— Эй, Дазай, — сонно говорит Чуя.
— Ммм?
— Возвращайся.
От одного слова у Дазая все сладко сжимается внутри. Он закусывает губу, чтобы не улыбаться так счастливо, и тихо говорит:
— Я вернусь.