Work Text:
— Как у тебя дела с Вэнь Цин?
— А как у тебя — с Лань Ванцзи?
— Спрашиваешь так, будто это одно и то же.
— А разве нет?
Цзян Чэну словно бы стало физически легче от того, что он наконец произнес это вслух.
Ему было все равно, в кого влюбился Вэй Ин, задевало именно нежелание признавать очевидное. Друзьям не врут в глаза о своих чувствах. Когда Вэй Ин увидел гребень, Цзян Чэн почти не отрицал. О чем не раз пожалел — Вэй Ин пытался развести кипучую деятельность и подсобить, а получалось так, что мешал.
— Лань Чжань — мой хороший друг. Разве с девой Вэнь ты хочешь дружить?
— Вот и чего ты отнекиваешься? Я не стану относиться к тебе хуже только из-за того, что ты влюбился в парня.
— Даже не сомневаюсь. Ты слишком сильно меня любишь, чтобы воротить нос от такой ерунды. Я бы не отнекивался. Но ничего такого, правда. Ты выдумываешь.
— Вообще-то я имел в виду, что с таким ужасным характером, как у тебя, одним недостатком больше, одним меньше — нет никакой разницы.
— Конечно-конечно. Но я не обрезанный рукав. Мне девушки нравятся.
Раньше Цзян Чэн и сам так считал. В Пристани Лотоса Вэй Ин часто с ними флиртовал. Но это было мимолетно и несерьезно. В Облачных Глубинах он не давал прохода Лань Ванцзи, и пускай многие списывали это на озорство, слухов про его специфические наклонности хватало. Было бы попросту смешно, если бы Вэй Ин последним заметил собственную сердечную привязанность.
— Да? — не скрывая иронии переспросил Цзян Чэн. — И кто же?
— Все! Здесь столько красавиц.
— Все — это значит никто.
— Ну что ты заладил? Если тебе так нужна конкретика… Самая красивая — дева Вэнь.
Вэй Ин сделал шкодливое лицо, того и гляди — высунет язык. Сразу ясно — вредничал. Но Цзян Чэн все равно отреагировал, как от него ожидали, потому что некоторые ритуалы нельзя нарушать.
— Только посмей! — прикрикнул.
— Разумеется, не стану. Нехорошо уводить девушку у лучшего друга.
— Самовлюбленный дурак! Кто сказал, что она предпочтет тебя?
— Конечно, меня. Я умею ухаживать, а ты — совсем нет.
— Что-то Лань Ванцзи тебя не выбирает. Ты наметил себе слишком сложную цель. Не завоюешь, — сказал Цзян Чэн, почти не покривив душой.
С Вэй Ином все было понятно, непонятно было, как к его топорным знакам внимания относился Лань Ванцзи. По поверхностному впечатлению беспардонный юньмэнский хулиган его бесил. Но иногда мелькало что-то такое, из-за чего казалось: все несколько сложнее. Не то чтобы Цзян Чэн стремился глубоко раскапывать.
Вэй Ин ткнул Цзян Чэна в плечо, и тот не промедлил с ответным выпадом.
Они даже не успели наговорить на драку, но та завязалась сама собой. Кровать попала Цзян Чэну под ноги. Он рухнул на спину, утянув и Вэй Ина тоже. Поймал шею в захват, перекрывая воздух.
Вэй Ин вырывался, елозя задом Цзян Чэну по паху. Вырваться ему не удалось, но вот переменить настрой — вполне. Не церемонясь, Цзян Чэн положил свободную руку ему на член. Сжал грубее и крепче, чем делал бы себе. Вэй Ину нравилось, когда грубее.
Сориентировавшись, что это уже не драка, Вэй Ин перестал брыкаться, и Цзян Чэн тут же прекратил его душить. Лежать под Вэй Ином было тяжело и, прервавшись, Цзян Чэн спихнул его с себя. Вэй Ин перекатился на живот, и Цзян Чэн вздернул его за бедра, понукая приподнять задницу. Вэй Ин позволил ворочать себя, как удобнее. В награду за покладистость Цзян Чэн потянул вниз его нательные штаны. Белая ткань осела складками у колен, и Цзян Чэн просунул руку между крепких ног. Он успел ухватить тот момент, когда член еще оставался мягким.
Цзян Чэну нравилось, когда он твердел в его руках. Нравилось, как быстро и сильно Вэй Ин начинал течь, и первые сухие движения сменяло пошлое хлюпание.
Цзян Чэн разжал руку. Сдвинул и сунул два пальца в задницу Вэй Ина, не успев даже толком подумать, что именно делает. Только потом замешкался.
Они никогда не спрашивали друг у друга согласия — это выглядело бы так же глупо, как если бы спрашивали разрешение на то, чтобы обнять или пнуть. Разрешения и вежливые танцы вокруг — для чужих, а чужими они уж точно не были. Но до этого дня они не делали такого. Поцелуи или рука помощи, чтобы ублажить — все-таки другое. Сейчас Цзян Чэн как будто бы продолжал спор, который не сумел выиграть словами, пытался прикосновениями доказать Вэй Ину, насколько неубедительны его отнекивания про обрезанного рукава. Только что вообще нужно, чтобы доказать? Чтобы Вэй Ин позволил делать это с собой? Или чтобы Вэй Ину понравилось, когда с ним это делали?
Цзян Чэн действовал на ощупь: край ханьфу скрывал происходящее, дразняще намекая на очертания того, что под ним.
Абсурдно хотелось вытащить пальцы — запал быстро перегорел и не было ни капли уверенности в том, что делать и зачем это вообще делать. Но отступить — выставить себя трусом, значит оставалось надеяться на то, что откажется Вэй Ин.
Согласие подразумевалось, если не было сказано вслух категоричное «нет».
Цзян Чэн дал Вэй Ину время на то, чтобы его сказать. Вэй Ин промолчал, и Цзян Чэн толкнулся глубже, вспоминая, что советовали книжки Не Хуайсана. И вот тогда-то Вэй Ин негромко простонал, скорее даже не оттого, что было очень уж приятно, а просто чтобы однозначно выразить поощрение.
Цзян Чэн позлорадствовал, что оказался прав: недорого стоил треп Вэй Ина про девушек, если он не был против того, чтобы его самого использовали вместо девушки. Но злорадство быстро угасло от осознания: Цзян Чэну теперь не отвертеться от того, что он необдуманно начал.
Пальцам было жарко и влажно.
Цзян Чэна разбирало любопытство увидеть, как это выглядит на самом деле, а не на иллюстрации в книжке. Кисть художника вынуждена подчиняться условностям. Цзян Чэну хотелось посмотреть без условностей. Потакая порыву, он задрал ткань — и от пошлой откровенности картинки в животе сладко екнуло.
Цзян Чэна заводило то, что он делал, и это было странно. Одно дело — чувствовать хватку Вэй Ина на своем члене, но сейчас-то Вэй Ин к нему не прикасался, Цзян Чэн и сам к себе прикоснуться не мог. Не хватало рук: одна придерживала ханьфу, другая — ритмично ласкала Вэй Ина внутри. Цзян Чэн не мог коснуться его члена, он и о себе позаботиться не мог.
Потому что выпустить ткань и лишиться вида на натертую, покрасневшую дырку он был не в состоянии.
Трогать Вэй Ина внутри оказалось волнующим переживанием, совсем не то же самое, что трогать за член. За член — это почти как себе. А вот так — гораздо отчетливее и весомее ощущалась компания другого человека. Это было о доверии больше, чем обычно требовалось от них в моменты близости.
Вэй Ин ерзал, постанывал, и если поначалу Цзян Чэн целенаправленно гладил там, где было приятно, то теперь сам не заметил, что принялся растягивать, любопытствуя, действительно ли плоть настолько податлива, чтобы принять то, что крупнее пальцев.
Наверное, пальцев недостаточно для доказательства. Приласкать так может и девушка, хотя Цзян Чэн не стал бы просить девушку о чем-то подобном.
Признать себя обрезанным рукавом — это принять член.
Цзян Чэн поймал себя на том, что мысль не абстрактна, что он представляет собственный, окутанный тесным и нежным.
За тот год, что они распускали руки, ничего видимо не менялось. Вэй Ин не выказывал и намека на то, что не отказался бы от большего. Но от пальцев, что проникли глубоко и сокровенно, ведь не отказался.
Неважно, отказался бы или нет — Цзян Чэн не мог, просто не мог сделать то, что хотелось. Только не это. Даже пальцы были чересчур, а чтобы заменить их членом, было необходимо заручиться недвусмысленным согласием.
Проблема в том, что у Цзян Чэна язык отнялся, стоило сформулировать нечто подобное в мыслях. И только тогда пришло осознание, о чем он вообще думал.
О том, что едва сдерживался, чтобы взять Вэй Ина, словно тот был соблазнительной девушкой.
Цзян Чэну стоило немалых усилий не отшатнуться, не выказать страх. Он аккуратно вытащил пальцы и передвинул руку вперед, обхватывая член. Только почувствовав его каменную, предельную твердость, Цзян Чэн в полной мере осознал, что Вэй Ин балансировал на краю, и чтобы столкнуть его, нужна лишь лишь пара умелых движений.
Пока Вэй Ин приходил в чувство, у Цзян Чэна было время, чтобы сжать себя. Он был так перевозбужден, что хватило короткого прикосновения через слои ткани.
— Ничего себе! А такого скромника из себя строишь! Не ожидал, не ожидал.
— Понравилось? — спросил Цзян Чэн, не находя, как еще выяснить, не злился ли лучший друг за то, что он с ним сотворил.
— Моего красноречия не хватит, чтобы такое описать! Лучше на тебе все покажу в следующий раз, — подмигнул Вэй Ин, и Цзян Чэн с силой стукнул его в плечо.
Глаза Вэй Ина блестели так, что Цзян Чэн внутренне подобрался: этот лихорадочный блеск умных поступков не предвещал.
— Пойду воздухом подышу, — сказал Цзян Чэн, наспех оправив одежду.
Ему хватило самоконтроля выйти, а не выбежать. Но на улице вымученное спокойствие разом покинуло его.
Цзян Чэн вытянул руки перед собой, сжав кулаки. Руки дрожали не тем возбуждением, что сопутствует возне в постели, а той напряженной взвинченностью, которая остается после ночных охот.
Как будто чудом удалось выжить.
Хорошо, что Вэй Ин не в состоянии подняться на ноги сразу же после оргазма. Цзян Чэн боялся, что лучший друг прочтет панику в его глазах.
Обычно инициатива исходила от Вэй Ина, но в этот раз начал Цзян Чэн и позволил себе слишком много вольностей.
Однажды под вино они учились целоваться друг на друге, ничего не запомнили и повторили на трезвую голову.
Потому что так их отношения работают во всем: Вэй Ин предлагает рискованные и глупые затеи, Цзян Чэн его отговаривает, напирая на последствия, а Вэй Ин ничуть не теряет энтузиазма, и тогда Цзян Чэн говорит, что пусть что хочет делает, а он в таком не участвует. И это тоже Вэй Ина не останавливает, потому что он знает: Цзян Чэн только грозится, что не станет поддерживать его задумки, но поддерживает — всегда. И тут нужно хотя бы раз по-настоящему остаться в стороне, чтобы сделать угрозу реальной, но остаться в стороне невозможно: если за Вэй Ином не присматривать, он натворит дел, у него собственного здравого смысла отродясь не было, ему и чужим пользоваться нет особой охоты.
Сорванные поцелуи почти то же самое, что украденные лотосы — дерзкая выходка, за которую накажут, если поймают, но кто сказал, что поймают.
Ощущения от губ на губах оказались непонятными. Не то чтобы неприятными, но и приятными их нельзя было назвать.
Вэй Ин положил руку ему на член. Просто поверх, не сжимая. Цзян Чэн было подумал, что он случайно. Попытался стряхнуть, но стряхнуть не удалось.
— Убери руку! — прошипел Цзян Чэн. Вцепился в запястье, силясь отвести, но Вэй Ин напряг мышцы, сопротивляясь.
— Да ладно тебе. Я просто хочу знать, правильно ли целую.
— Не все поцелуи…
— Я хочу уметь те, которые возбуждают.
— От этого ты очень далек, — едко прокомментировал Цзян Чэн.
Вэй Ин укусил его за губу, и от этого укуса член под его рукой вздрогнул. Вэй Ин хмыкнул и снова полез кусаться.
Член твердел, и Вэй Ин обхватил его рукой, провел вдоль него. Цзян Чэн не сразу заметил, что прикосновение стало плотнее, целенаправленнее. Заметив, хотел было одернуть, но вместо этого непроизвольно подкинул бедра, втираясь в руку, и Вэй Ин совсем обнаглел, подлез, обхватывая наголо. Этого оказалось достаточно.
Цзян Чэн едва успел продышать собственный оргазм, как Вэй Ин потянул его к себе, понукая обхватить член, который успел вытащить из слоев одежды. Его пальцы легли поверх пальцев Цзян Чэна, не давая сходу отдернуть руку. Цзян Чэн позволил пользоваться своим кулаком, направляя движения. Он прислушивался к собственным ощущениям. Противно не было. Напоминало первую попытку поцелуя: не что-то приятное само по себе, а то, что бередит воображение ощущением нарушенных запретов.
В следующих поцелуях появилось гораздо больше понимания того, какими они должны быть.
С Вэй Ином они делили одну комнату, и было гораздо сподручнее делать некоторые вещи вместе, чем прислушиваться, достаточно ли крепко спит сосед или выгадывать редкий момент уединения.
И сначала это было учебой, а когда подучились — помощью. Потому что сколько ни говори про вред впустую растрачиваемой энергии ян, удовольствие было важнее полезности.
Цзян Чэн бы, может, и потерпел, а Вэй Ин слишком уж охоч до удовольствий тела: до хорошей драки, острой еды, крепкого питья и ярких оргазмов. Он никогда не стеснялся это выражать.
Стоны Вэй Ина неизменно действовали Цзян Чэну на нервы. Негромкие, но чувственные. Как будто Вэй Ину было очень-очень вкусно. Толком не объяснишь, что в их звучании такого смущающего, но их невозможно спутать с теми, что от боли. Не то чтобы Цзян Чэн часто слышал, как Вэй Ин стонал от боли. От удовольствия — слышал куда чаще, хотя в первый раз совершенно не был к этому готов. По ночным шорохам он знал, что Вэй Ин занимался самоудовлетворением молча. Не ожидал, что перестанет молчать только из-за того, что его руку сменила чужая.
— Так приятно, что не можешь сдержаться? — едко спросил Цзян Чэн, надеясь осадить, но Вэй Ина было непросто смутить.
— Могу. Только зачем? Ты же не будешь понимать, как лучше.
Цзян Чэн не нашелся, как парировать, хотя ему не понравилось оказаться в роли нечисти, которой управляли свистом. Он отчетливо разбирал в тихих стонах Вэй Ина «здесь, продолжай, еще, сильнее», пусть даже в его стонах никогда не было слов.
Каждый раз Цзян Чэн испытывал острое желание поступить наперекор просьбам, чтобы проучить. И каждый раз поступал именно так, как от него хотели, потому что чувствовал: если не дать Вэй Ину желаемого, бесстыдник начнет просить словами, а слушать все эти «продолжай» и «еще» словами Цзян Чэн не хотел.
Сам он упрямо молчал, но Вэй Ин каким-то образом умудрялся понимать его тело и без подсказок. Это уязвляло: как будто Цзян Чэн был недостаточно чуток для того, чтобы хорошо справиться, а Вэй Ин совершенно не нуждался в том, чтобы его направляли.
А вот сейчас — нужно было направить. Развернуть в обратную сторону. Изредка Цзян Чэн жалел о том, что повелся, не оттолкнул Вэй Ина. Чаще — не жалел, а находил в ситуации далеко идущую пользу: все-таки поднабрался опыта, отточил некоторые навыки, и с девушкой потом уже не будет страшно и неловко.
И это, разумеется, так, только раньше все было очень просто, а сейчас не выглядело просто, а как выглядело — Цзян Чэну не очень-то нравилось.
Между ними не хватало границ, им часто на это указывали, даже не зная всего, и обычно Цзян Чэн не соглашался, но теперь был близок к тому, чтобы согласиться.
Надо прекратить вот таким заниматься. Может, не совсем-совсем прекратить, а как сегодня — строго пресечь. Только загвоздка в том, что полез Цзян Чэн. Если бы это Вэй Ин замыслил, Цзян Чэн бы его мигом осадил. А сейчас как отступить назад, чтобы не выглядело трусостью, когда отступление назад обычно именно трусость?
У них было право говорить «нет». Однажды Цзян Чэн уже его говорил. Он был обижен на Вэй Ина, но это было скорее поводом удостовериться в праве на «нет».
Правда, проверкой он самому себе хуже сделал.
Вэй Ин, не получив удовлетворения от Цзян Чэна, занялся собой сам. И даже не так, чтобы шоу устроил. Возился тихо на своей кровати. Как раньше. Только раньше Цзян Чэну это и не мешало особо. Он умел игнорировать. А в этот раз шевеления Вэй Ина отдавались напряжением в паху, потому что в голову против воли лезли мысли о том, что руки Вэй Ина могли бы сейчас обхватывать его, и что он дурак, раз вздумал от этого отказаться.
Но он, конечно, не стал звать Вэй Ина в свою постель, иначе бы вышло так, что обида совсем уж несерьезная, если за оргазм Цзян Чэн готов ее проглотить. Приходилось терпеть, чтобы даже ерзаньем не выдать собственного возбуждения — мало ли как Вэй Ин его истолкует. А это совсем не Вэй Ин его возбуждал.
Цзян Чэн не был обрезанным рукавом, одна только мысль, чтобы прикоснуться к кому-то, кроме Вэй Ина, вызывала отвращение, но прикосновения Вэй Ина — любые прикосновения — были привычными.
Когда-то Цзян Чэн был искренне убежден, что лучший друг любит девушек, и для него их помощь работает так же. Но поведение Вэй Ина в Облачных Глубинах заставило поставить это под сомнение.
Цзян Чэн не хотел в нем сомневаться. И еще меньше хотел сомневаться в себе.
* * *
— Где вы были? Я не нашел вас в холодном источнике! — требовательно спросил Цзян Чэн, пытаясь изгнать из памяти сцену с Вэй Ином, разлегшимся на Лань Ванцзи.
Эти двое полдня пропадали неизвестно где, Цзян Чэн совсем их обыскался и чего только себе ни надумал. А потом набрел на них в компрометирующей позе и надумал себе и того больше и красочнее. Оба, правда, были одеты, но уж очень расхристаны, словно только начали. Отскочили друг от друга, будто Цзян Чэн их спугнул, а Цзян Чэн не собирался их спугивать, нужно оно ему, сами виноваты, что не удосужились найти уголок поукромнее.
— О, ты туда ходил? Неужели было интересно увидеть, что у Лань Чжаня под слоями одежды? — задал встречный вопрос Вэй Ин, обхватывая Цзян Чэна за плечи и привычно подстраиваясь под его шаг.
— Перестань нести чушь!
— Не нужно оправданий, я же тебя не осуждаю. Там действительно есть на что посмотреть, — сказал Вэй Ин, вызывая в душе какое-то непонятное, колкое чувство, похожее не то на зависть, не то на раздражение.
— Ты-то уж точно все рассмотрел в подробностях.
— Не так уж и в подробностях. При моем появлении Лань Чжань стыдливо набросил на плечи ханьфу… — начал было Вэй Ин, и Цзян Чэн успел выдохнуть. Поторопился. — Но много ли скроет мокрая белая ткань? — испортил все Вэй Ин. Цзян Чэн споткнулся, хотя на вытоптанной тропке спотыкаться было не обо что.
— Ты отвратителен. И что, он тебя не прогнал? И даже не попытался проткнуть мечом?
— С чего бы ему меня прогонять? Мы вполне мило поплескались вместе.
— Поплескались?
Цзян Чэн испытывал смутную тревогу от каждой истории про Вэй Ина и Лань Ванцзи, которая не заканчивалась дракой. Мирно существовать бок о бок эти двое не могли, и если не было драки, должно было случиться что-то равновесное. А что равновесное могло произойти, когда двое молодых юношей, относящихся друг к другу столь неравнодушно, оказались в интимной обстановке?
Логично было ожидать, что Лань Ванцзи уйдет из источника, стоит постороннему бесцеремонно нарушить его уединение. Но такое логично ожидать от того Лань Ванцзи, который вылил вино, а не от того, кто его выпил. От того, кто выпил, можно ожидать чего угодно.
— Когда Цзи-сюн одет по всем правилам, совсем этого не заметно, а меж тем, он из тех, у кого сила течет не только в меридианах, — продолжил Вэй Ин делиться тем, что так его взбудоражило. — Сразу видно: этот молодой господин не жалел времени, чтобы как следует закалить тело. С таким не почувствуешь себя в безопасности, даже если у него будут запечатаны меридианы.
У Цзян Чэна уши вяли от восхищенных воздыханий Вэй Ина о телосложении Лань Ванцзи. Хотелось отпихнуть его от себя и пинком придать ускорение.
— И не стыдно тебе вот так открыто его вожделеть?
— Цзян Чэн! Я же в эстетическом смысле! У меня и в мыслях не было ничего подобного. Ты знаешь, что я люблю хорошее оружие, а тело этого молодого заклинателя — прекрасное оружие само по себе.
— Оружие? Об оружии так не говорят!
— Я — говорю. А вот ты как будто сам неровно дышишь ко внешности Цзи-сюна, раз упорно приписываешь грязные мыслишки мне. Еще немного и я подумаю, что неправильно думаю, кем ты грезишь.
— Вэй Усянь!
С воображаемой Вэнь Цин Цзян Чэн был даже более робким, чем с Вэнь Цин настоящей. С настоящей он вел себя со всем почтением, ей не в чем было его упрекнуть. С воображаемой он посягал на вещи, которые никакая приличная девушка вот так запросто ему не позволила бы. Даже просто попытаться представить ее без одежды было дерзостью. После такого было совсем уж немыслимо смотреть в глаза настоящей: вдруг прочтет во взгляде потаенные желания. И Цзян Чэн старался быть сдержанным в мечтаниях, не использовать ее светлый образ для удовлетворения плотских желаний и страстей.
Наготу Вэй Ина не надо было рисовать воображением. Как он выглядел без одежды, Цзян Чэн знал наверняка, видел не раз, трогал не раз.
Никогда не представлял — потому что не был обрезанным рукавом и не считал мужское тело возбуждающим, а еще потому, что глупо представлять того, кого можно получить, стоит только протянуть руку. Уж интереснее протянуть руку, чем представлять.
— Прекрати мне зубы заговаривать! — рявкнул Цзян Чэн, вытаскивая себя из несвоевременных мыслей, в которые Вэй Ин его толкнул.
В отместку Цзян Чэн тоже его толкнул. Не в мысли, а вполне материально, именно так, как недавно представлял.
Только потом вспомнил. Вэй Ин не скривился от удара, ничего такого, но Цзян Чэн все равно пожалел о своей несдержанности.
— Как твоя спина? — спросил то, что нужно было спросить, но только не сейчас. Сейчас Вэй Ин нарывался и проявления заботы совершенно не заслуживал.
— Спина? А что спина? Ах, спина! Цзян Чэн, этот гусуланьский холодный источник — настоящее чудо! Она и до этого не особо болела, а уж после целебных вод все совсем зажило.
Цзян Чэн нахмурился, мысленно делая себе пометку улучить возможность раздеть Вэй Ина и посмотреть. Сейчас Цзян Чэн мог только поверить на слово, а Вэй Ин — не тот, кому можно верить на слово.
Сразу после порки Цзян Чэн не видел его спину: по пути им подвернулся Лань Сичэнь, рассказавший о целебных источниках. И облегчать страдания адепта, получившего по заслугам, само по себе было необычно, так еще и выяснилось, что в источниках медитировал Лань Ванцзи. От таких совпадений за версту несло сводничеством, а значит Лань Сичэнь знал о прошлой ночи то, чего не знал Цзян Чэн.
— Что ты сделал?
— Цзян Чэн, ну кто же так задает вопросы! Я чего только ни сделал! Рыбу поймал и заклинание новое почти придумал, вот послушай…
— Какая еще рыба! Я спрашиваю тебя о том, как тебе удалось задержать Лань Ванцзи ночью.
— Да ничего такого. Выпили с ним немного. Поговорили. Цзи-сюн, когда выпьет, становится разговорчивее обычного.
— И каким же образом тебе удалось его уговорить?
— Просто предложил, как еще?
— Что за бессмыслица! Он разбил кувшин, когда тебя поймал!
— Да, это был восхитительный бой. Он так резко напал! Но я успел поймать «Улыбку императора» у самой…
Драки с Лань Ванцзи Вэй Ин расписывал так смачно, что Цзян Чэна разбирала злость — он ведь тоже дрался со своим шисюном почти на равных, но вряд ли тот рассказывал об их учебных поединках, словно о потрясающем чувственном опыте. Цзян Чэну совсем не нравилось думать, что с ним Вэй Ину скучно драться.
У него даже голова заболела от перспективы в очередной раз слушать про знакомство Вэй Ина с Лань Ванцзи. Последние дни Вэй Ин бахвалился тем, как довел Лань Ванцзи до крика «Убирайся», и вот опять завел свою любимую песню: незабываемое знакомство, неизгладимое первое впечатление.
Лань Ванцзи не спускал с Вэй Ина глаз, и пусть в этих глазах была жажда убийства, Вэй Ин был доволен, что сумел привлечь его внимание.
Сам Цзян Чэн не мог сказать, что произвел на Вэнь Цин неизгладимое первое впечатление. Она до сих пор никак не выделяла его среди прочих, и это неприятно уязвляло, как будто Вэй Ин снова у него выигрывал. Глупое впечатление, это ведь было не соревнование.
— Вэй Усянь! Эту историю я слышал уже тысячу раз! Я спрашиваю о том, что произошло вчера!
— Он разбил кувшин нарушителя, которого не знал. А вчера совсем другое дело, ведь с тех пор мы уже успели подружиться.
— Это ты так думаешь.
— Он тоже! Мы через столькое прошли вместе. Вспомни хотя бы Цайи.
— Я помню Цайи. И то, как он вылил твое вино.
— Ах, Цзян Чэн, ну как ты можешь это сравнивать! Это же было при его старшем брате. При брате он, конечно, не посмел открыто нарушать правила, но наедине — дело другое.
— Другое? Тогда за что он вас наказал?
— Он? Это не он нас наказал. Утром нас поймали на месте преступления.
— Я и пытаюсь выяснить — какого преступления?
— Ты разве не слышал? В Облачных Глубинах запрещен алкоголь.
— За алкоголь нужно было наказывать и нас с Не Хуайсаном.
За что бы благородный второй господин Лань не осудил себя и Вэй Ина столь сурово, к распитию спиртных напитков оно имело мало отношения. Ответственный за наказания видел всех троих нарушителей, и за распитие Цзян Чэна и Не Хуайсана поставили бы на колени по обе стороны от зачинщика безобразия, и они бы имели тесное и неприятное знакомство с ланьскими измерителями дисциплины. А получалось так, что они с Не Хуайсаном даже словесного выговора не получили, когда Вэй Ина избили так, будто он сжег библиотеку.
Цзян Чэн чуял, что Вэй Ин не договаривал. Лань Ванцзи разбил один кувшин и вылил второй. Когда застал их — был твердо намерен наказать. С чего бы вдруг на этот раз ему повести себя иначе? История не складывалась, зияла дырой на месте самой важной детали.
— Лань Чжань к выпивке не привыкший, ничего удивительного, что о прошлой ночи он помнит не все. Да, Цзян Чэн, завидую я тебе, везучий ты человек, что про твой проступок забыли.
Вэй Ин, разумеется, не завидовал. Наоборот — не был против, чтобы его поймали, ведь если о подвиге никто не узнает, то и славы герою никакой не достанется.
Его не нужно было уговаривать рассказать, он сам первым хвастался. Цзян Чэн выслушал историю о бое на крыше на тысячу раз больше, чем ему бы того хотелось.
А вот о поцелуях и обжиманиях Вэй Ин всегда накрепко молчал. Точнее — про юньмэнских девушек выдумывал много, но правды от него было не добиться. Раньше он и Цзян Чэну часто и красочно ездил по ушам про этих девушек. Цзян Чэн узнавал в его фантазиях переделанные истории из книжек, но Вэй Ин не соглашался с разоблачениями, настаивал на своем.
И только однажды по пьяни проболтался о том, что ни разу не целовался, и с того, что он об этом проболтался, все и началось.
Рассказы про девушек незаметно иссякли, потому что Цзян Чэн решительно заявил, что если своими глазами не увидит — не поверит, а доказывать и показывать Вэй Ин не торопился.
Потом появился Не Хуайсан, который всегда внимательно слушал, пусть по нему и не разберешь — верил беззастенчивому сказочничеству Вэй Ина или нет. Цзян Чэн каждый раз неутомимо повторял, что Вэй Ин все брешет и придумывает, и ни с какими девушками не целовался. А Вэй Ин в отместку уже не из книжек ситуации списывал, а из Цзян Чэна девушку делал. Цзян Чэн от этого краснел и злился, потому что делать из него девушку — мелочно и глупо, если уж пекло рассказать, пусть бы и рассказывал как есть: что такого, не одни же они так делают. Конечно, это не то же самое, что с хорошенькой девушкой, такому не позавидуешь, зато это правда, и что важнее — это похоже на правду. А Не Хуайсан, может, даже и позавидует, если вспомнить, какую книжку одолжил Вэй Ину. С красавицами у него сборников тоже много, но их он принес позже, и запомнился — тот первый, который не с красавицами. Да и Не Хуайсан сам по себе такой, что с юношей его представить легче, чем с девушкой. Не то чтобы Цзян Чэн хорошо разбирался, кого с кем надо представлять. Важно, что с Не Хуайсаном вроде как безопасно. Он не осудит.
Но Вэй Ин говорил про несуществующих девушек и не говорил про существующего Цзян Чэна, зато поцеловал Цзян Чэна, как будто проще один раз показать, чем говорить.
Когда они как следует надегустировались «Улыбки императора», Вэй Ин начал декламировать перечень требований Цзян Чэна к избраннице, а закончил «Если по существу: полная противоположность мне, да, Цзян Чэн?». Цзян Чэн готов был убить его за эти слова, но Вэй Ин успешно убегал, а когда не убежал — ткнулся губами в губы.
Сильнее всего злило, что Цзян Чэн не сразу его оттолкнул. Азарт погони вспенил кровь, и пухлая губа, зажатая зубами, ощущалась законной добычей, которую не хотелось выпускать.
И теперь с Не Хуайсаном хотелось поговорить об этом поцелуе, чтобы тот ничего про них с Вэй Ином не надумал. Пусть даже здравый смысл подсказывал, что идея ужасная. С Не Хуайсаном они раньше не пили, Цзян Чэн не знал, как тот реагирует на алкоголь. Может, он вообще не помнил ночную выходку Вэй Ина. А если и помнил, то скорее всего именно как глупую пьяную выходку, а не как что-то, что имеет значение. Направление симпатий Вэй Ина было до того очевидным, что вряд ли поцелуй с тем, кто не Лань Ванцзи, можно было воспринять всерьез.
А если Цзян Чэн примется проводить с Не Хуайсаном нравоучительные беседы о том, что поцелуй ничего не значил, вот тогда тот однозначно сделает выводы, что еще как значил.
О поцелуе стоило поговорить с Вэй Ином. Уж он-то его помнил. Точно знал, что не так.
Они не целовались ради поцелуев. Поцелуи — это то, что вместе с весенними картинками — или вместо них — создавало атмосферу, когда они запускали руки друг другу в штаны.
И уж конечно, Вэй Ин раньше не выкидывал таких фокусов при посторонних.
На какое-то безумное мгновение Цзян Чэну подумалось, а не было ли это способом ненавязчиво вовлечь Не Хуайсана в их игры? Потому что с одним только Цзян Чэном Вэй Ину уже… что? Мало? Просто приелось?
Допущение раздражало. Лань Ванцзи — это другое, даже сравнивать нечего, а вот Не Хуайсан — то же самое, что Цзян Чэн, потому что Вэй Ину точно не нравился, и только если вот так вот. По-дружески.
Вэй Ин обычно не действовал тонко, но может, просто не успел сделать что-то более прямолинейное перед тем, как Лань Ванцзи их прервал.
Вэй Ин был возбужден: Цзян Чэн почувствовал коленом, когда его душил. Гуй его знает, от чего завелся, может, от этой дурацкой погони по комнате.
У Цзян Чэна не было ни одной приличной версии того, чем пьяный и заведенный Вэй Ин отвлек Лань Ванцзи.
Впрочем, вряд ли было что-то серьезнее поцелуя. Лань Ванцзи не из таких, кто бы сходу позволил большее. И если позволил хотя бы поцелуй, а не убил Вэй Ина на месте, тогда приходилось принять версию того, что Вэй Ин ему нравился: Лань Ванцзи не стал бы делать подобные вещи по-приятельски, даже если бы у него и были приятели. Скорее всего, это вообще был его первый поцелуй.
Первый поцелуй и с тем, кто ему нравится, и это должно быть очень особенное событие, которое он навсегда сохранит в своем сердце. И наверное, никогда не узнает, что за считанные минуты до этого особенного события объект его симпатий целовал другого, и возбуждение тоже не им вызвано, а просто не успело остыть. Вэй Ин точно не станет рассказывать об этом Лань Ванцзи, а Цзян Чэн не станет тем более — это совсем не его дело, обман оно или нет. Его не заботило, с кем там помимо него целуется Вэй Ин, пусть хоть со всеми Облачными Глубинами перецелуется.
У Цзян Чэна не было ни малейшего повода обижаться за себя. У Лань Ванцзи был веский повод обижаться на Вэй Ина, но он об этом не знал, поэтому за него обижался Цзян Чэн.
Ведь если выбираешь серьезного юношу из тех, кого выбирают для серьезных отношений, будь любезен относиться к нему серьезно.
По отношению к Лань Ванцзи это порхание с цветка на цветок выглядело ни с какого боку не хорошо, зато для самого Вэй Ина очень даже удобно, чтобы по свежим следам сравнить впечатления.
Хотя с чего бы ему пытаться их сравнивать.
Цзян Чэну тоже совершенно ни к чему гадать, с кем Вэй Ину было лучше. У Цзян Чэна больше опыта в поцелуях, и не каких-то абстрактных, а тех, что по вкусу Вэй Ину. Но так ли важен опыт? Он ведь не заменяет ту искру, от которой мурашки бегут по коже и дыхание перехватывает. Цзян Чэну бы понравился поцелуй с Вэнь Цин, какой бы неумелой она ни была. Но Цзян Чэну неприятна мысль о том, чтобы снова быть на втором месте, его никто не предупреждал, что дойдет до соревнования, где он заранее в проигрышном положении.
— Нет, я решительно не могу это слушать! — всплеснул руками Вэй Ин, когда они переступили порог своего временного дома. — Хватит осуждающе пыхтеть мне в спину! Если есть, что еще сказать — говори.
Нужно объяснить про поцелуй. Если промолчать — решит, что так можно делать, и мало ли при ком поцелует в следующий раз.
— Вчера ночью… Не делай так больше.
— Не делать что?
— Не целуй меня при свидетелях, — проговорил вслух Цзян Чэн, раз уж Вэй Ин его к этому вынуждал.
Смело встретил его взгляд.
Вэй Ин смотрел странно. Прихватил пальцами его подбородок, сунулся к лицу. Подышал на губы, только потом — коснулся. Пососал и почти тут же отстранился, сделав шаг назад.
И ладно бы руки распустил, Цзян Чэн бы понял. А сейчас что это было?
— Ты что вытворяешь?
— А что? Здесь нет свидетелей, — сказал Вэй Ин, махнув за спину, на пустоту помещения, которое все еще ощущалось чуждым и неприветливым.
Вэй Ин прошелся по комнате, сел на кровать, подгребая к себе сумку и принимаясь рыться в ее содержимом. Переключился, как будто сделал все, что хотел.
Это неправильно. Цзян Чэну неуютно от незаконченности. Понятно, для чего поцелуи, когда руки друг у друга на членах. Это все часть ритуала, чтобы засыпалось быстрее и сны поприятнее снились. Вот так средь бела дня поцелуи между ними не особо уместны, видит их кто или нет.
И Цзян Чэн полез к Вэй Ину, чтобы это не выглядело каким-то одиноким неуместным поцелуем, чтобы было понятно, что к чему.
Вэй Ин не сопротивлялся его предложению, с охотой потянул за пояс, избавляя от одежды слой за слоем.
Он был сам не свой. Вернее не так — Вэй Ин был вдвойне, втройне Вэй Ином, и это переходило любые границы выносимого. И когда это началось? Когда приехали в Облачные Глубины? Или когда Цзян Чэна угораздило полезть в него пальцами?
Вэй Ин хлопнул его по бедру — и Цзян Чэн перевернулся раньше, чем успел задаться вопросом, для чего его попросили перевернуться.
Понял почти сразу же, когда мозолистые пальцы не на члене сомкнулись, а принялись наминать ягодицы, без долгих предисловий ткнувшись между.
— Вэй Усянь! — инстинктивно отклонился Цзян Чэн.
— Ты же сам спрашивал.
И Цзян Чэн на самом-то деле не возражал, ему действительно было любопытно, а за последний год он привык удовлетворять любопытство подобного рода с Вэй Ином.
Он оттолкнет, если ощущения окажутся неприятными.
Цзян Чэн ожидал, что это будет отчасти похоже на тренировку. Что придется тщательно контролировать свое тело, заставлять расслабиться, пойти против природы. Все оказалось гораздо проще, когда речь касалась Вэй Ина.
Пальцы вошли легко. Кажется, Вэй Ин окунул их в масло — откуда только взял.
Неприятными ощущения не оказались. Просто другими. Кулак вокруг члена все же понятнее. Он именно что приносит удовольствие. Пальцы удовольствия не приносили, но их настойчивые, изучающие движения неожиданно сильно нагнетали возбуждение.
Цзян Чэн изнывал и отчаянно пытался этого не выдать.
Вэй Ин не поленился его полностью раздеть, значит, настроен на то, чтобы поиграть подольше.
У Вэй Ина свободны обе руки, и Цзян Чэн немного злился на то, что тому удобнее, чем было ему самому, на то, что Вэй Ин в очередной раз справлялся лучше.
Правой рукой Вэй Ин мял и оттягивал ягодицу; Цзян Чэн поначалу думал, чтобы было лучше видно, но кажется, Вэй Ину просто нравилось его тискать.
Вэй Ин любит трогать людей: во всей Пристани Лотоса не найдется ни единого мальчишки, на чьи плечи он себя не вешал, а уж плечи Цзян Чэна и вовсе воспринимали Вэй Ина как неизбежное зло. И уж то, что Цзян Чэна можно трогать вообще как вздумается — какая, должно быть, отрада его тактильной натуре. И придумали тоже делить человеческое тело на то, что прилично, и что нет, да еще и все самое приятное внесли в неприличное.
Цзян Чэн ощутил, как пальцы выскользнули из его тела.
Не мог не думать о том, что видел Вэй Ин. А то, что внимательно смотрел, Цзян Чэн не чувствовал даже, а знал наверняка — Вэй Ин не из тех, кто отводит взгляд. Поцелуи нужны были еще и для этого — чтобы заставлять Вэй Ина закрывать глаза.
Цзян Чэн зажмурился, когда у Вэй Ина хватило наглости прижаться членом туда, откуда он убрал пальцы.
— Цзян Чэн, я… Можно мне?
И первым, честным ответом было «да». Цзян Чэна даже ноги развел шире, как будто приглашая. Только потом спохватился. Свел.
— Нет.
— Почему? — огорошенно переспросил Вэй Ин. Цзян Чэн ощущал нетерпеливую дрожь пальцев, которые придерживали его за бедра.
— Мне не нравятся ощущения, — ответил Цзян Чэн, тщательно подбирая слова.
Это даже не было ложью: ощущения ему действительно не нравились, только речь шла не о пальцах в столь сокровенных местах, а о том, чтобы отдаться человеку, который хочет не его. Вот только благородный второй господин Лань «не такой». И «не такой» не в том смысле, что у него рукава на месте, а в том, что вряд ли из тех, кто позволит вот так сразу собой овладеть. А что, Цзян Чэн разве «такой»? Такой доступный и сговорчивый, чтобы резво раздвинуть ноги только потому, что Вэй Ину пригорело? Или даже не пригорело, а просто пришло в голову потренироваться на Цзян Чэне, чтобы потом с Лань Ванцзи получилось ловчее.
Цзян Чэн не имел ничего против того, чтобы Вэй Ин практиковался на нем для будущей жены — далекой, безликой и безымянной. Но Лань Ванцзи был не в каком-то неопределенном будущем, он был здесь и сейчас, и если с Цзян Чэном все получится хорошо, навряд ли у Вэй Ина хватит терпения смиренно ждать, когда Лань Ванцзи дозреет — обязательно ведь попытается поторопить события. А хорошо ли получится с Цзян Чэном, не так и важно, на него нет смысла производить впечатление.
Он не завидовал Лань Ванцзи, потому что совершенно не претендовал на его место. Вэй Ин ему не нравился. Уж точно не в этом смысле. И собственничество было глупым — они не были парой. Они даже не были похожи на пару.
— Правда? А мне нравились.
— Раз так нравятся, сам ноги и раздвигай, — с раздражением сказал Цзян Чэн. «Под Лань Ванцзи» — чуть было не добавил. В последний момент прикусил язык, подумав, что фраза звучит так, будто он ревнует, хотя никакой ревности не было и в помине.
— Хорошо.
— Что?
— Ты ведь еще в прошлый раз этого хотел, да?
Цзян Чэн сухо сглотнул. Ответ застревал в горле.
— Нет.
— Нет?..
— Нет, мы не будем этого делать.
— Да почему?
— Потому что мы с тобой не…
Цзян Чэн не смог договорить, потому что ни одно из многочисленных «не» не объясняло, почему это нельзя, если все остальное было можно. Как будто Цзян Чэн придавал этому слишком много значения. Похоже, что у самого Вэй Ина любые «не» отсутствовали, а он был не из тех людей, кому можно одолжить собственные «не».
Цзян Чэн отпихнул его, встал и принялся одеваться. Накинул на плечи халат, запахиваясь, огляделся, не находя, куда запропастились штаны. Настрой что-либо делать совсем пропал. Не совсем. Тело оставалось в настроении, только на душе сделалось мутно.
— Цзян Чэн, ну ты чего? Я не буду, если не хочешь, только не бросай вот так, — мешался Вэй Ин, хватая за руки и беспорядочно целуя лицо. Он ловко потащил халат с плеч, огладил бедра, нащупал член.
Телу Цзян Чэна не было никакого дела до гордости Цзян Чэна. Телу не хотелось останавливаться, хотелось еще Вэй Ина, хотелось удовольствия, которое ему пообещали.
Цзян Чэн сам не заметил, как дал слабину. Размяк в умелых руках.
Если бы Вэй Ин уговаривал словами, было бы легко остаться непоколебимым. Но он уговаривал губами, и от этого твердость проявлялась не в характере, а в совершенно других местах.
И если Вэй Ин сам предлагает быть его первым — пусть. Может, для него это и не имеет никакого особого значения, для Цзян Чэна все равно имеет. Знать, что с кем бы потом ни развлекался Вэй Ин, это будет уже после него.
Здесь и сейчас Цзян Чэн позволил увлечь себя обратно в постель, из которой толком не сумел выбраться. Запоздало обратил внимание, что его самого раздели уже во второй раз, а Вэй Ин все еще был одет в нижний халат. Вэй Ин как будто бы пытался избежать необходимости от него избавиться, и Цзян Чэн тем настойчивее от него избавился.
Содрогнулся, стоило увидеть цветистый синяк во всю спину. Захотелось сделать что-то с Вэй Ином, не разберешь только поцеловать или пнуть.
— Почему ты мне так много врешь?
— Давай я все-таки его оставлю, — одновременно с ним сказал Вэй Ин.
Взгляд он не отводил, но улыбка на его губах выглядела натянутой до звона.
Цзян Чэн покачал головой.
Он хотел помнить. Чтобы не увлечься, не толкнуть на спину, причиняя боль, которую не намеревался причинить.
Ничего отталкивающего не было, но Цзян Чэн бы соврал, если бы сказал, что его не задевало. Его задевало, что Вэй Ин в очередной раз принял весь удар на себя, вместо того, чтобы разделить его со своим неизменным соучастником.
Вэй Ин без лишних понуканий стал в ту же позу, что и в прошлый. Цзян Чэн устроился за ним. Поджал ягодицы, как будто бы надеялся заглушить зудящее, раздразненное ощущение пустоты. Он бы ни в жизни не признался, что так резко перестраиваться с одной роли на другую было сложно.
Сегодня на то, чтобы раскрыть Вэй Ина под себя, ушло гораздо меньше времени. Может, с маслом было сподручнее. Или просто Цзян Чэн отдавал себе отчет в том, что именно делал. Он промедлил перед тем, как направить член в Вэй Ина, ощутив странный трепет момента. Казалось, что вчера не было. Не было попойки, и Лань Ванцзи, и этих разговорных увиливаний. А была глупая попытка доказать Вэй Ину, кто он, только у Цзян Чэна хватило смелости попросить о близости, а Вэй Ин охотно согласился.
Цзян Чэн полностью втолкнул член и повел бедрами назад. Дождался тихого стона, который вдруг отозвался всплеском злости. Вэй Ин умел стонать слаще, а это — другой, вежливый стон, чтобы подбодрить. От Вэй Ина под собой Цзян Чэн хотел слышать совсем не это, он хотел довести его до того состояния, когда он на самом деле не сможет сдерживаться. И может даже будет словами просить «еще», Цзян Чэн готов услышать, раз уж они и без того нарушили все негласные правила.
Цзян Чэн задвигался сильнее, вырывая слова и стоны, и движения навстречу. Он упивался ощущением того, что обладал Вэй Ином. Не смог продержаться, сбился с ритма, вколачиваясь в нежную тесноту, изливаясь внутрь.
Это было таким ошеломительно сильным переживанием, что Цзян Чэн как будто ненадолго провалился в небытие. Осознал себя лежащим на спине с разведенными ногами. Между ними Вэй Ин пытался приладить свой член: давил на вход без особой настойчивости, едва его раскрывая — и вдруг резко погрузился глубже.
Было даже не больно, просто неприятно. Цзян Чэн напрягся, и Вэй Ин коротко коснулся губами его виска.
— Я быстро, — пообещал.
Сдержал обещание: кончил за несколько движений, влипая бедрами и выплескиваясь внутрь; Цзян Чэн даже привыкнуть к нему не успел, не понял, какие эмоции вызывали эти сильные удары в самое нутро.
Вэй Ин и сам вряд ли успел как следует распробовать ощущения. Словно всего смысла было только в том, чтобы Цзян Чэна пометить.
* * *
Цзян Чэн смахнул со стола очередную прилетевшую из-за спины записку. Раньше от них страдал Лань Ванцзи, а сегодня бумажные стаи атаковали другую цель.
Да и сам Цзян Чэн вел себя, словно Лань Ванцзи.
Уподобляться ему Цзян Чэну категорически не нравилось. В том числе еще и потому, что пример Лань Ванцзи наглядно показывал: игнорирование не спасает от Вэй Ина.
Крайне неудобно избегать человека, с которым приходится жить вместе и ходить на одни и те же занятия. Цзян Чэн не справился даже один день: по окончанию лекции Вэй Ин подкараулил его по ту сторону дверей и потащил куда-то в кусты. Отдаленные кусты.
Цзян Чэн упирался. Одно дело, в комнате, куда никто не вломится без спросу, и другое — обжиматься прямо посреди леса. Да и о чем он вообще думал? После всего не будет он обжиматься с Вэй Ином хоть в комнате, хоть под деревом. Хватит. Совсем хватит.
Секс оставил на душе паскудный, едкий осадок, и не потому, что был плох. Просто у Цзян Чэна никак не получалось выкинуть из головы мысль, что Вэй Ин был не с ним. Он никак этого не выдал, может, Цзян Чэн все выдумал. Если бы Вэй Ин позвал его чужим именем, было бы честнее. Больнее, но однозначнее. А сейчас и не разберешься, сам себя накрутил или было именно так.
Цзян Чэна вообще-то совершенно не должно было это волновать. Вэй Ин ему не нравился, ему нравился другой человек, и фантазии лучшего друга не должны были уязвлять. Цзян Чэн никогда и не претендовал на то, чтобы его первый раз был по любви.
С лучшим другом они оказались в одной постели, потому что это было удобно. Вэй Ин мог представлять кого угодно. Цзян Чэн тоже мог представлять кого угодно, правда, это не было равнозначно: он-то питал чувства к девушке, а на месте Вэй Ина девушку не представишь.
Проблема в том, что во время близости с Вэй Ином, о Вэнь Цин он попросту не вспомнил. Не видел ее уже несколько дней и даже не заметил этого.
Это напрашивалось на выводы, которые Цзян Чэн совершенно не хотел выводить.
— Цзян Чэн, ты злишься на меня? — спросил Вэй Ин, оттеснив его к дереву.
— Не злюсь я на тебя! — раздраженно рявкнул Цзян Чэн.
— Извини, что я… Я должен был спросить.
Цзян Чэн даже не сразу сообразил, что он имел в виду. Лучше бы и не сообразил.
Прозвучало ужасно, как будто Цзян Чэн был слабой девицей, подвергшейся насилию.
Может, Вэй Ин действительно поступил слишком уж нагло, воспользовавшись тем, что Цзян Чэн был не в себе после оргазма. Но даже если рефлексы и были притуплены — не настолько, чтобы не оттолкнуть, если бы хотелось оттолкнуть. Вэй Ин не спросил разрешения словами, но возился, устраиваясь у Цзян Чэна между ног, жался головкой, прежде чем толкнуться всерьез.
Более чем достаточно времени на то, чтобы понять намерение и остановить. Но то «нет», что было сказано раньше, уже потеряло свое значение.
Согласие не всегда говорится словами. Их согласие неизменно говорилось молчанием.
— Тебе не за что… Я был… Вэй Усянь!
— Так хотел тебя. Не мог удержаться, — сказал Вэй Ин, и у Цзян Чэна всполошенно застучало сердце.
Прозвучало, словно действительно хотел именно его, но ведь это — обманчивое впечатление. Цзян Чэн не настолько жалок, чтобы принимать желаемое за действительное.
— Зря не сдержался! — вспылил Цзян Чэн. — Второй молодой господин Лань явно из тех, кто ценит целомудрие, а не опытность!
— Что?
— Перестань! Сколько еще ты будешь отрицать то, что между вами происходит?
— Ничего такого между нами не происходит.
— Лань Ванцзи с тобой пил! — обвинил Цзян Чэн.
— Я его заставил талисманом марионетки, — ответил Вэй Ин, не пытаясь вывернуться.
На какой-то момент страх за него оттеснил все те претензии, что только что казались важными.
— Ты что сделал?
— Темная техника, да. Если бы Лань Ванцзи только доложил об этом старейшинам, тремястами палками дело бы не ограничилось… Я прекрасно представляю все, что ты мне скажешь, и раз уж все обошлось, не испытывал особой охоты выслушивать этот бубнеж.
— Представляешь? Нет, ничего ты не представляешь!..
— Ты спрашивал, за что он нас наказывал. Думаю, именно за это. Меня — за использование неправильного пути. Себя — за то, что меня прикрыл.
— Это совсем не похоже на Лань Ванцзи.
— Разве? Лань Чжань может показаться безразличным и непреклонным. Но он не такой. Он хороший друг. По мелочам спуску не даст, но если что серьезное… Он справедливый. Не станет ломать кому-то жизнь из-за одного неправильного поступка.
— Какой идеальный молодой господин, — с неприкрытой горечью прокомментировал Цзян Чэн. — И внешность полна силы и изящества, и манеры — достоинства, и поступки — справедливости. И целуется, наверняка, тоже лучше всех.
— Не знаю. Не целовался.
— Неужели? Я видел вас в траве!
— Что ты видел?
— Ничего приличного! Плохо вы спрятались.
— Мы случайно попали в пещеру клана Лань, о которой не должны знать посторонние. Я не мог тебе о ней рассказать. Я уже рассказываю больше, чем имею право.
Вэй Ин был серьезен, если судить по голосу. Только как понять, на самом ли деле серьезен, если обычно врал, отшучиваясь, как будто, если отшучиваться, это не считается враньем.
— И с чего же ты вдруг разоткровенничался?
— Ты думаешь слишком много глупых мыслей. У тебя совершенно нет повода меня ревновать.
— Я тебя не ревную! С какой стати мне тебя ревновать?
— Я и говорю: совершенно не с чего. Лань Чжань — мой друг.
Это — старая песня, от которой сводит зубы.
— Я тоже твой друг, — сказал Цзян Чэн.
Вэй Ин почесал нос и ничего не ответил.
Цзян Чэн внутренне подобрался: Вэй Ин, который взвешивает слова — редкое зрелище. Вэй Ин, которого знал Цзян Чэн, отвечал, не задумываясь, отшучивался на все, что важно.
Этот Вэй Ин молчал так долго, что Цзян Чэн решил — удалось объяснить так, что и возразить нечего.
— Да. Ты тоже. Но с остальными друзьями мне не хочется делать тех вещей, которые хочется делать с тобой.
Сказал и улыбнулся. Улыбнулся не как обычно, по привычке, а со значением. И от этого слова как будто бы прозвучали признанием.
Прикрикнуть бы на него «Вэй Усянь!», но Цзян Чэн переглотнул и спросил:
— Каких вещей?
— Ничего приличного, как ты выражаешься. Перечислить? Или лучше показать?
— Вэй Усянь! — все-таки прикрикнул Цзян Чэн и отвел глаза. Жаркое смущение красило щеки алым цветом, потому что лучший друг наконец сознался, что немного обрезанный рукав, и это «немного» даже не для Лань Ванцзи, а для него, Цзян Чэна.
— Я здесь, — ответил Вэй Ин и оказался вдруг не просто «здесь», а совсем-совсем близко.
— Ты что творишь?
— Раз уж мы в кустах, где нас никто не видит…