Work Text:
— Да брось, Цзян-сюн, что ты так переживаешь.
— Я не переживаю! Я совершенно спокоен!
В воздухе резко пахло грозой.
— Я просто желаю знать, почему эта дрянь в библиотеке ордена, когда ей место на костре!
— Ну почему же дрянь, — веер трепетал у самых глаз Не Хуайсана. Тот выглядел серьезным, но Цзян Чэну казалось, что за веером прячется насмешливая улыбка. Наверняка это было не так: нынешний глава Не вряд ли набрался бы смелости потешаться над главой Цзян… но легче от этого не становилось.
— А что это, по-твоему?!
— Весьма недурно выполненный сборник весенних картинок, как по мне. У автора твердая рука и верный глаз, да и понимание изобразительных канонов присутствует. Не хватает, конечно, кое-где символических дополнений, но…
— Не хватает? Дополнений?!
— Ну да. Вот посмотри, Цзян-сюн. Обычно в углу такой картинки помещают изображение, которое выражает мнение автора. Например, вьюнок — то есть нам намекают, что чувства этой пары хрупки и связь не продлится долго. Или пион — значит, у персонажей все хорошо, они богаты, здоровы и счастливы друг другом. А вот тут кролики… ну, честно говоря, это злая шутка…
— Хуайсан! Это невыразимая похабщина, а не шутка!
Не Хуайсан покачал головой и как будто даже с нежностью постучал пальцем по странице, где в центре листа сплетались в объятиях двое, причем детородный орган одного из них, погружавшийся в тело другого, был совершенно нечеловеческого размера и такой темно-багровый, как будто его отделили от тела какого-нибудь демона и приставили к телу во всем прочем совершенного мужчины, белокожего, с черными как смоль волосами. В нижнем правом углу картинки сгрудились белые красноглазые кролики.
— Это искусство, Цзян-сюн. Но кролики символизируют, помимо страсти между мужчинами, еще неутомимость на ложе. Так что младшему брату на этой картине худо придется… А вот, смотри, двое предаются любви верхом на лошади. По углам картинки — скалы, это означает твердость характера… характера, не чего иного. Если о твердости нефритового жезла, так нарисовали бы оленя с во-от такими рогами. Но вот посмотри, тот, чьи задние врата штурмуют, правит лошадью. Стало быть, по мнению художника, это именно он в паре принимает решения. Разве не интересно?
Цзян Чэн вдохнул и выдохнул несколько раз. Хуайсан рассуждал об… искусстве… так невозмутимо, словно совокупляющиеся мужчины на картинках — это действительно было чем-то большим, нежели просто средством для разжигания похоти или пособием для неопытных на стезе надкушенного персика. Оказывается, и для такой гадости есть каноны! Раз так, следовало сделать вид, что просто неосведомлен, — и послушать, и запомнить что-нибудь. Хуайсан безопасен, но вот если кто-то затеет беседу о подобном искусстве в Башне Карпа, оказаться неотесанным невеждой будет очень неприятно, слухи пойдут… полетят даже… тьфу.
— Хорошо, а вот это в углу что тогда значит? — ткнул он в следующую картинку, где уже двое в светлых одеждах сосредоточенно уестествляли обнаженного юношу. Верхний угол листа был отведен под окно с видными в нем деревьями.
— Признаться, Цзян-сюн, не разберу… Может, тополь и слива. Или ива и магнолия?.. Вот я и говорю, есть тут кое-где недочеты в знании канона.
— Тополь и слива? В смысле — дурная болезнь?!
— Не исключено! Печально, правда? Такие достойные юноши, и комната изящная… но их уже поджидает печальная судьба. А впрочем, быть может, это все-таки ива и магнолия — сила и стойкость с одной стороны, красота и очарование с другой. Я бы хотел поверить во второе, а ты?
Цзян Чэна в целом не особенно интересовала судьба выдуманных кем-то юношей, склонных к мужеложству. Он пожал плечами, перевернул страницу…
На следующей картинке один слегка одетый молодой человек под взглядом другого, чей ярко-красный и снова ненормально крупный член вздымался к небу из белых одежд, засовывал себе в зад рукоять меча.
Цзян Чэн зажмурился, помотал головой, рискнул посмотреть снова.
Нет, зрение его не подводило: член размером с предплечье и рукоять меча в заднице.
— А это, по-твоему, тоже искусство?!
Хуайсан радостно хихикнул.
— Конечно! Какая фантазия! Ведь ясно, что такого в реальности просто не может быть, а кто-то вот сумел придумать…
— Но это… отвратительно!
— Право, Цзян-сюн… Меня гораздо больше расстраивает, что здесь художник просто забыл заполнить угол! А как сюда подошла бы, например, росянка. Или, м-м, летучая мышь?
— Я даже не хочу знать, что обозначают росянка и летучая мышь, — отрезал Цзян Чэн, поспешно перелистнул сразу несколько страниц и застыл, подавившись воздухом.
Нарисованный на листе нагой мужчина забавлялся с боевым кнутом! С духовным оружием того же рода, что Цзыдянь!
...или кнут с ним. Потому что самостоятельно обмотать себе член и яйца живой молнией, а потом еще запихать ее конец себе в зад — это, это…
— Ну нет, — недовольно протянул Не Хуайсан, — это уже перебор. Должны же быть некоторые пределы…
— Так, — выдавил Цзян Чэн и сгреб книгу со стола, — я займу у тебя это… произведение, хорошо? Кажется, его надо осваивать… понемногу.
— Конечно, конечно! — обрадовался тот и с шумом сложил веер. — Хочешь, я сделаю для тебя список основных символов?
— Кхм… да, если тебя не затруднит.
— Что ты, Цзян-сюн! Постижение искусства — это великая цель, и я…
Цзян Чэн не слушал. Он старался не обращать внимания на собственный колом стоящий член и думал о том, что лотос, изображенный в углу этого последнего листа, — это ведь наверняка символ единения прошлого, настоящего и будущего… а не то, что ему первым пришло в голову…
Ничего. Сейчас он доберется до своих покоев — и рассмотрит этот подозрительный... лотос самым пристальным образом. Во всех деталях.