Work Text:
Голова раскалывалась. Боль взрывалась под черепом, словно черные фейерверки, на миг зависала, окрашиваясь алым и белым, и растекалась волнами, била в затылок и виски, как прибой, как таранное бревно — бух! Бух! Бух!
И нудный противный голос, размеренно и гнусаво повторяющий над ухом: «Пап, пап, пап…» — ситуацию не облегчал.
— Пап, пап, пап!
Цзинь Гуаншань собрался с силами, чтобы сказать: «Убирайся… Заткнись!» — но горло пересохло, а распухший язык отказывался шевелиться. Хорошо хоть во рту помещался. Кажется, помещался. С трудом.
Сделав героическое усилие, он попытался приподнять голову — безуспешно, и, сдавшись, чуть приоткрыл глаза.
— Доброе утро, папочка!
Восторженный вопль хлестнул по ушам, а свет — по глазам, и Цзинь Гуаншань откинулся назад, судорожно зажмурившись. Хотел еще заткнуть уши, но почему-то не вышло.
— Хорошо, что ты проснулся, папочка, — радостно и умильно протянул знакомый голос. Мучительно знакомый, и это почему-то сильно тревожило — почему?
Цзинь Гуаншань не понимал, что происходит, и кому принадлежит странный голос, и, несмотря на все усилия, вспомнить не смог, зато со всей очевидностью осознал: если в чем он и уверен твердо, почти как в том, что он — глава Цзинь (или даже тверже), — этому голосу здесь не место. Его не должно здесь быть.
Кстати, где вообще это — здесь? И что он тут делает?
Цзинь Гуаншань снова приоткрыл глаза — самую малость, и осторожно осмотрелся. Двигать глазами было больно, а двигать головой почему-то не получалось, но, если нужно, он умел себя заставлять, иначе какой же он глава?
Результат осмотра обескураживал. Голые каменные стены, многочисленные светильники… явно не его спальня и даже не его покои. Он никогда не был поборником аскетизма. Пусть Не, если угодно, до одурения любуются своими камнями, в Ланьлине достаточно золота, чтобы отделать дворец редким деревом и дорогими тканями.
Однако было во всем этом что-то знакомое. Очень, очень знакомое.
— Ах, дорогой папочка, — снова ожил голос. — Как хорошо, что ты наконец пришел в себя. Я чуть было не начал скучать. Просыпайся скорее, у нас большие планы!
Глава Цзинь заставил себя открыть глаза и без удовольствия узрел нахальную смазливую физиономию — пухлые губы, изящный нос с чуть заметной горбинкой, глаза, горящие весельем и безумием.
Отлично. Просто отлично. Сюэ Ян, ныне Сюэ Чэнмэй, приглашенный заклинатель Ланьлин Цзинь. Как же, как же. Весьма полезное и многообещающее приобретение, несмотря на сопутствующие сложности.
Вот только что этот босяк здесь делает? И что он такое болтает???
— Сюэ Ян. Что ты несешь?
— Фи, как грубо. Ты мог бы быть поласковее со мной, папочка. Я ведь был таким хорошим мальчиком. Так старался угодить тебе! И почти ничего не просил взамен. Не то что прочие.
Цзинь Гуаншань прикусил губу и с усилием огляделся. Он лежал на столе, огромном каменном столе посреди комнаты… подвала?.. — не просто лежал, был растянут, буквально распят, словно морская звезда, а руки и ноги его обвивали цепи…
— Добро пожаловать в мою скромную лабораторию, папочка! Впрочем, ты ведь тут бывал.
Сюэ Ян, или Сюэ Чэнмэй, один гуй, как ни назови ублюдка, сути не изменишь, как всегда, болтал радостно и беззаботно, слова лились потоком, Цзинь Гуаншань не успевал за ним… мысли текли вяло и ускоряться отказывались. И этот проклятый стук в висках! Бывало у него похмелье, но не такое. Такого никогда.
Цзинь Гуаншань попытался воскресить в памяти вчерашний вечер и привычно подумал, что последняя чаша явно была лишней.
Впрочем, лишние чаши случались в его жизни регулярно, но ни от одной из них ему до сих пор не бывало так скверно. И память так не отшибало.
И он не просыпался в собственных тайных подвалах. На пыточном столе. В обществе приглашенного адепта, официально приговоренного к смерти.
Как же его угораздило?
— Почему ты так меня зовешь? Как ты смеешь? — Гневно спросить не получилось, голос звучал вяло, под стать мыслям.
Боги, о чем он спрашивает?
На дерзком мальчишеском лице выразилось крайнее изумление.
— А как мне тебя называть? Господин отец? Уважаемый родитель? Дражайший податель жизни? Я не рос на твоих коленях, но мы так давно и близко знакомы… Можешь звать меня сынок. Если хочешь. Мне будет приятно.
— Что за бред?
— О, твой другой сын, а мой брат, наш милый Яо-мэй дал мне почитать очень интересные письма. Увлекательнейшее, должен сказать, чтение, отличный слог. Просто роман! В письмах. Изысканный жанр… Письма из Фэнду. Прекрасное название! Сюжет, впрочем, довольно банален — была в некоем клане девушка, юная, добродетельная и прелестная, как сама любовь, однажды ее пригласили на пир, а там некий заклинатель осчастливил ее своим вниманием, и так оно в ней сказалось, что спустя недолгое время это стало всем заметно…
— Оказывается… — он фыркнул. — Представляешь… ой, не могу… так смешно… — мерзавец всхлипнул и зашелся хохотом, от которого немедленно заломило в висках и затылке, а по спине побежали мурашки. — Ты не поверишь… оказалось… — проклятый босяк выталкивал слова сквозь смех, словно специи отвешивал, каждое — на вес золота, — оказалось… это была…. моя! мать!!! Чудесно, правда? Удивительное совпадение!
Он вдруг метнулся вперед, наклонился и уставился прямо в глаза Цзинь Гуаншаню — бешеным, безумным взглядом.
Память, подхлестнутая то ли болью, то ли потрясением, вдруг поддалась, воспоминания замелькали перед глазами, словно картинки в модном романе.
Глава Цзинь вспомнил вчерашний вечер в обществе очередного букета прелестных цветов, красотку с неуловимо знакомой улыбкой и острыми зубками… — в тот момент он нашел это весьма пикантным, — подавшую ему чашу… а потом — ничего. Темнота…
Как он сказал? Город Фэнду?
Название показалось знакомым, пробудило воспоминание, смутное поначалу, оно постепенно наливалось красками, становилось отчетливее и подробнее…
Прием в клане Цюй… Пир… Девица с робкой улыбкой — вот откуда эта знакомая ухмылочка и хитрый прищур! Совсем юная, нежная, как перепелка, но, сразу видать, из ранних. Какие взгляды бросала на него поверх веера — и тут же отворачивалась, опускала глазки, делала вид, что не замечает и увлечена беседой с соседкой! Как изображала смущение, даже краснела притворно до самых бровей — знала небось, ей идет. Экая плутовка!
В самом конце пира, когда женщины уже удалились, а веселье становилось все более разнузданным, доверенный адепт, посланный с привычным поручением, наконец подал главе знак, и он поспешил в сад. Девица заставила себя ждать. Что за манера? Кокетство хорошо, но во всем следует знать меру!
Девушка нашлась у пруда — стояла, любуясь на звезды и луну в воде, и, разумеется, сделала вид, что удивлена встречей, даже вскрикнула якобы от неожиданности, а после неловко разыгрывала испуг и смущение.
Конечно, она, как все они, сопротивлялась и вопила: — Что вы делаете? Опомнитесь, глава Цзинь! Не надо. Как вы можете?
Но он-то, хвала богам, знает… Все они вопят. Что же тогда на пиру посматривала заинтересованно и улыбалась? Зачем вышла среди ночи в сад? Ясно же, что вслед за ним.
Что ж, глава Цзинь всегда был завидным мужчиной, не было женщины, что ему бы отказала…
Все падали перед ним, лишь увидев, а стоило поманить — превращались в воспламененных кошек. Ему оставалось только выбирать.
А что не все признавались… Женщины глупы. Думают, показная невинность привлекает мужчин. Впрочем, иногда привлекает. Взять хоть эту малышку…
Он удивительно ясно вспомнил, как в запале рвал на ней одежды, вспомнил маленькие острые грудки, нежную чашу живота, мягкое опушенное лоно и восхитительно тесный цветок лотоса — и как вошел в него, дерзко сминая лепестки, сходу, как любил, решительно ворвался в тесное, темное, сладкое нутро, полное нежного сока… Она здорово распалила его, надо признать, да и выпил он больше обыкновенного.
И как она стонала и билась под ним, возбуждая еще сильнее, как трепетала в могучих руках, шепча — не надо, не надо! , и в ответ на ее трепет и шепот жезл его наливался силой и бил все чаще, все мощнее…
Он не слишком любил таких невинных, от них обычно больше мороки, чем удовольствия, но в тот раз… Эти слезы, мольбы, хрупкое тело, пытающееся вырваться и ускользнуть, алые пятна, наливающиеся на белой, как нефрит, коже под его пальцами… Красотка знала, чем порадовать мужчину! Он получил истинное наслаждение.
Он даже подумывал встретиться с нею вновь, но она куда-то исчезла. Впрочем, он не слишком усердствовал в поисках. Мало ли цветов в садах Поднебесной…
Удивительно. Как хорошо он, оказывается, ее запомнил…
— Но почему ты не пришел? Почему не дал о себе знать?
Проклятый мальчишка снова рассмеялся.
— А то я не знаю, папочка, что случается с твоими детьми в Башне Кои. Яо-мэй вот, помнится, приходил.
Цзинь Гуаншань покраснел. Он ненавидел эту свою привычку и положил немало сил, чтобы от нее избавиться — вполне успешно, но время от времени приобретенный навык давал сбой. Вот и сейчас.
— Я не готов ждать столько лет, — продолжал меж тем Сюэ Ян. — И слишком ценю свою красоту. Я не могу позволить себе падать с лестницы. Тем более такой. У вас в Башне Кои, знаешь ли, ужасно длинные лестницы! Один палец я уже потерял! — Он цинично продемонстрировал перчатку с неприлично торчащим пальцем, помахав для наглядности перед самым носом. — Мне нужно беречь себя! Да и глава Не вряд ли будет столь добр и даст мне рекомендацию…
Цзинь Гуаншань почувствовал неожиданный прилив симпатии к главе Не. Почему он его не послушал?
Краем глаза он заметил движение и скосил глаза. В углу стоял мертвец. Сюэ Ян перехватил его взгляд.
— Это Лютик, папочка. Нравится?
В целом Цзинь Гуаншань одобрял мертвецов — тех, что поднимал для него этот бездельник.
Он, собственно, ради этого его и терпел со всеми его выходками (зря не послушал главу Не, ох, зря). И этот был ничего так — крепкий, здоровый, крупный. Совсем свежий. Или этот паршивец научился-таки замедлять разложение?
Сюэ Яном и его лабораторией занимался Цзинь Гуанъяо, сам он особо не вникал в детали, его интересовало другое.
Жаль, все мертвецы, поднятые этим поганцем, были, как на подбор, ему под стать — непокорные, буйные и неуправляемые. И тупые, как пробки. Превзойти Вэй Усяня или хотя бы сравняться с ним ему никак не удавалось, хоть тресни. И нечего пенять на печать! Вэй Усянь создал свою печать буквально из ничего, на коленке посреди голой горы, что, скажите, мешает этому убогому повторить? По образцу-то? Все, что осталось от старейшины Илина, он в свое время прибрал себе, и все ему предоставил — и бумаги, и записи, и талисманы, и заготовки артефактов, даже меч, ничего не пожалел и не утаил. А толку? Всюду бездари и бездельники, а мнят о себе…
Впрочем, высказывать свое мнение было сейчас явно некстати. Очень давил жесткий стол и цепи.
— Что еще за лютик?
— Имя, имя такое. Как-то же надо его называть.
— Зачем? — тупо спросил глава Цзинь.
— Чтобы привлекать внимание, папочка, — жалостливо, как скудоумному, объяснил Сюэ Ян. — И отдавать приказы.
— А…
— А имени своего он не знает. И я не знаю, мне его привезли, кажется, из какого-то похоронного дома.
— Какого похоронного дома?
— Понятия не имею. Откуда мне знать, где Яо-мэй берет трупы?
— Но А-Яо должен их брать… Я ему говорил…
— Ах, избавьте меня от ваших гешефтов. Я скромный ученый, погруженный в исследования, мирские дела меня не волнуют. Так вот о Лютике…
— Дурацкое имя. Ты что, не мог выбрать другое? — Небеса, о чем они разговаривают?
— А чем плохо это? Отличное имя. Лютик, травянистое растение, семейство лютиковых… И цветок красивый. Следующего назову… скажем, Пион. В честь нашего кланового знака. Ты рад, папочка? Могу сделать для тебя целый букет — Белый пион, Алый пион, Розовый пион. Хочешь? Тебе должно понравиться.
Цзинь Гуаншань закатил глаза.
— Лютик, товсь… — тот глянул на Сюэ Яна и заурчал. Не горлом, а почему-то животом.
Цзинь Гуаншань удивился, потом перевел взгляд ниже и похолодел — темные одежды медленно, но неумолимо поднимались, словно зонтик, словно шатер, словно крыша беседки…
— Лютик, покажи. — Мертвец распахнул одежды.
Цзинь Гуаншань, с детства будучи приучен ценить, наравне с духовным, и телесное совершенство, всегда придавал большое значение крепости и красоте тела, не обделяя вниманием и эту деталь и по возможности сравнивая, а потому неоднократно имел случай убедиться: боги были к нему щедры и повод для гордости он имеет более чем законный. Но сейчас он с сожалением вынужден был признать — в этом отношении гуев Лютик крыл его, как бык овцу.
Огромный, призрачно-серый, обвитый черными жилами, словно опора беседки плющом, янский столб мертвеца вздымался гордо и богохульно, нарушая все теории и законы естества, обнажая мошонку, подобную тронутой морозом груше, и темная энергия окутывала его и струилась вокруг, словно дым.
— Это последняя разработка, экспериментальная. Вдохновленная Яо-мэем. Я посвящаю ее тебе, папочка.
— Ты…
— Дорогой Яо-мэй, твой сын и мой брат, уверял, они найдут спрос. Но я решил сперва проверить на тебе. Все самое лучшее — для тебя, папочка! А потом уже можно будет наладить производство…
— Ты не посмеешь! — прохрипел глава Цзинь.
Сюэ Ян рассмеялся, и Цзинь Гуаншань, если б мог, рассмеялся бы тоже. Какая наивность! Разве есть что-то, чего не посмеет сделать этот босяк из Кудчжоу? Этот поганый молокосос! Эта крыса, которую он так неосмотрительно пригрел на груди! Надо было слушать главу Не!
— Что ж, папочка, думаю, тебе полезно будет узнать, как это бывает — с другой стороны. Тому, кто постоянно штурмует чужие ворота, следует быть готовым к тому, что рано или поздно найдется тот, кто посягнет на его собственные, даже если створки их не из яшмы, а из меди. Кажется, об этом пишут в «Искусстве войны», Яо-мэй что-то такое упоминал.
— Лютик, фас!
Тот напрягся и сделал шаг вперед. Цзинь Гуаншань отчаянно забился в цепях, но увы — в Башне Кои всегда выбирали самое лучшее, будь то отделка парадных залов, шелк для одежд или цепи темницы.
Мертвец остановился меж широко разведенных ног главы. Цепи не позволяли поднять голову, и видеть, что происходит, он не мог, — и не мог решить, к добру это или к худу.
Мертвец протянул руки, с тихим шорохом скользнул в стороны драгоценный, затканный белыми пионами шелк.
Цзинь Гуаншань поджался, чувствуя, как ледяные руки уверенно легли на ягодицы, как исходящие темной энергией пальцы прошлись по складке, огладили мошонку. Тонкой струйкой пролилось на живот масло, потекло ниже… Ягодицы раздвинули, мертвые пальцы скользнули глубже и ниже, холодное масло текло по коже, как талая вода, орошая стебель, яйца и складку, темная ци струйками бежала по телу, окутывала янский корень, покалывала нежную кожу. Скользкие ледяные пальцы коснулись отчаянно и беспомощно сжавшей лепестки хризантемы, надавили настойчиво и нетерпеливо…
Цзинь Гуаншань в ужасе зажмурился.
Пальцы исчезли, сменившись комком плоти. Член мертвеца уперся в зад.
Он был холодным. Просто ледяным. И очень, очень, очень большим. Гораздо больше, чем казался на вид. Огромным.
Цзинь Гуаншань до крови прикусил губу, давая в душе клятву молчать, но, почувствовав, как ледяной таран коснулся створок его плотно сомкнутых ворот, ахнул…
… и заорал, чувствуя, как стенобитное орудие бодро штурмует врата, сходу снося хрупкие створки, как чужой стержень неумолимо и уверенно входит в его тело, проникая в крепость все глубже, все дальше, все сильнее…
Ночь обещала быть долгой. Очень, очень долгой. Очень! ДОЛГОЙ!!!