Chapter Text
— Ну наконец-то, — со смесью раздражения и… Кажется, тоже раздражения, но немного другого, более тёплого, что ли, провозгласил Алмагот, когда Церонор, заглянув вернуть одолженную на почитать книжку, не удержался и проговорился, что нападки на библиотеку того не прекратятся. Потому как Церонор никуда не денется ни в ближайшие недели, ни после. — Я хирург, а не духовник, мочи не было уже слушать бесконечные переживания Фобариза.
Впервые разговаривать с Алмаготом вживую, лицом к лицу, а не через письма, приложенные к таскаемым Фобаризом книжкам, оказалось очень даже просто. Словно и впрямь Церонор с ним месяцами вёл оживлённые споры по вечерам, наперебой предлагая и отвергая идеи и исправления для изложенного в научных текстах.
Если, конечно, вынести за скобки страдальчески-возмущённое «ты ещё и рыжий», которым Алмагот Церонора поприветствовал.
Сразу после случившегося на пастбище разговора до краски Церонор так и не добрался, пришлось перестоявший раствор выкинуть. А после Фобариз оказался достаточно убедителен в обосновании того, что в подобной мере предосторожности такой уж надобности и не было.
Шушилкины Поскакушки, как выяснилось, не совсем в обычной глухомани обретались. То ли волей богов, то ли ещё каким чудом, случайные люди до села не добирались, словно дорога перед ними заворачивалась петлёей, выводя к какому-нибудь из соседних поселений, а то и вовсе за седьмицу пути к северу, почти к Твери.
До конца в это верилось с трудом, но логику и здравый смысл Церонор однозначно за минувшую зиму несколько растерял. Впрочем, если столько дрыхнуть под одним одеялом с оборотнем, оно, наверное, и неудивительно.
— Фобариз про меня рассказывал? — удивился Церонор, застыв с наполовину выуженной с полки книжкой. — А вот с этого места поподробнее.
«Фобариз» и «бесконечные переживания», особенно озвучиваемые вслух, у Церонора в голове сочетались примерно никак, но, судя по немедленно затеянной отвернувшимся к столу Алмаготом возне с подозрительно позвякивавшими крючками, ножами и прочими неописуемыми инструментами, пояснять мысль он не собирался. Можно подумать, Церонора это остановило бы, наглость — второе счастье и так далее.
— Я бы это назвал «выразительно молчал», — усмехнулся пристроившийся у приоткрытого окна Ютион, втихую, пока Алмагот не смотрел, выпускавший из трубки белые колечки дыма. Те неторопливо поднимались к потолку и зависали там, не торопясь исчезать, словно удерживаемые невидимой силой. — Но Алмагот наловчился это молчание расшифровывать, опыт, видимо.
Правды ради, волхва — да-да, священника, конечно, но священник из Ютиона был как из Фобариза придворная дама — Церонор сначала и не приметил, несмотря на расшитую причудливыми цветастыми узорами рясу. Очень уж неподвижно Ютион застыл, словно не живой человек, а каменная статуя или часть обстановки.
Зато когда Церонор пригляделся, то без подсказки догадался, кто у Алмагота гостил.
Одни вплетённые в волосы и бороду Ютиона пёрышки, бусинки и, кажется, мелкие косточки чего стоили. Причём подобраны эти… Украшения… Были так, что смотрелись вполне гармонично, умудряясь не вызывать ассоциаций с сумасшедшим бродяжкой.
Алмагот закончил возиться у стола. Бросил по мрачному взгляду и на Церонора, и на Ютиона, видимо, для поддержания равновесия в мире, хрустнул костяшками пальцев.
— Штаны снимай, — подобного требования Церонор услышать не ожидал. Особенно от Алмагота и особенно в присутствии Ютиона. Что там между этими двоими было, просто ли дружба или что ещё, Церонор не знал, но что-то определённо было, не просто же так упоминал их Фобариз только вместе. Да и, судя по всему, каждый раз, наведываясь к Алмаготу, заставал там же и Ютиона. — Что рот раззявил, ногу показывай. Раз уж ты никуда не денешься, следующей зимой будешь подопытным образцом.
— Размечтался, — несколько менее уверенно, чем собирался, отругнулся Церонор и на всякий случай сделал пару шагов к двери, хозяйственно прихватив с собой книжку. Название глянуть не успел, ну так невелика беда, не до разборчивости в глуши, где грамотных днём с огнём не сыскать. — Я, может, и хромаю, зато обе ноги свои, живые, всяк знает, если заново ломать да сращивать — можно и вовсе калекой остаться…
Церонору и так удивительно с ногой повезло. Сам себе лубок мастерил, да и снять тот пришлось раньше времени, а то неприятности почему-то не согласились ждать, пока кость до конца срастётся. С месяц после ещё боялся, что вот-вот от лишней нагрузки опять перелом заработает от очередного шага.
А в итоге вон, пусть медленно, но ходил. И живой.
— Тогда Фобариз вырежет тебе деревянную и проблема решится сама собой, — раздражённо съязвил Алмагот. Глянул на многозначительно хмыкнувшего Ютиона, закатил глаза, продолжил, явно делая усилие, чтобы звучать мягче. — Я не собираюсь тебе ничего ломать сию минуту, просто посмотрю, больно не будет.
Церонору вспомнилось, как на одной ярмарке он пристроил свой фургончик рядом с ларьком зубодёра. Из-за отгораживавшей недужных от посторонних глаз ширмы что-то примерно такое и звучало, после сменяясь на отчаянный вопль больного, свежеосчастливленного отсутствием больного зуба, но пока не способного этому как следует порадоваться.
Надо сказать, подобное соседство неплохо так помогло повыгоднее продать имевшиеся тогда у Церонора в запасах средства от зубной боли и для полоскания рта, достаточно было с намёком указывать требовавшим уступить цену покупателям на нетвёрдой походкой покидавших зубодёра пациентов.
За скальпелем или пилой Алмагот и впрямь не полез. Неожиданно сильными пальцами прощупал Церонору всю левую икру, заставил повертеть ступнёй, с непередаваемой словами эмоцией то ли фыркнул, то ли закашлялся, заметив уже успевшие побледнеть синяки в форме отпечатков пальцев, видневшиеся из-под исподнего.
А вот нечего пялиться куда не надо. Церонор не виноват был, что его слишком тонкая кожа так легко расцветала синяками даже от осторожной хватки Фобариза. Зато тот после очень мило переживал и рвался оставленные отметины зализать, утверждая, что слюна оборотня обладала заживляющим эффектом.
Может, кстати, и правда обладала.
— Я ожидал худшего, — озвучил Алмагот свой вердикт, наконец оставив ногу Церонора в покое. Поднялся, продолжил уже из-за отсекавшей угол комнаты ширмы. — Хотя операция всё равно выйдет интересной, как раз то, чего не хватает для моей новой статьи…
В дальнейшие узкоспециализированные медицинские подробности Церонор, пока натягивал штаны, вслушивался вполуха, слишком уж заковыристая терминология из Алмагота полезла.
И что такой учёный костоправ забыл в Шушилкиных Поскакушках? Впрочем, кажется, тут у каждого второго имелась по тайне разной степени страшности.
— Так ты согласен? — словно бы невзначай уточнил Алмагот уже на прощание.
Церонор помедлил, прежде чем обернуться, не отходя от двери в сени.
Боязно было, что скрывать. Жутковато.
Но в то же время у Церонора внутри распустился крохотный росточек надежды. Алмагот был знатным костоправом, в этом сомнений имелось мало, селяне врать не стали бы. Да и Ютион сощурился от окна одобрительно, огладил бороду, заставляя вплетённые в ту деревянные бусины с аккуратно вырезанными рунами тихо постукивать друг о друга.
Церонор, конечно, не был оборотнем, чтобы волхву больше себя доверять… Но за проведённую рядом с Фобаризом зиму, кажется, заразился уверенностью в том, что Ютион дурного не посоветует и не одобрит.
Конечно, как раньше Алмагот искалеченную ногу не соберёт. Прошлое не возвернуть. Утекло водой в реке, песком сквозь пальцы, а жизнь всё же не сказка. Но, может, хромать Церонор будет поменьше, а главное, зимой полегче станет, передумает так часто приходить неуёмная, неподъёмная боль?
Всяко проще будет жить потом, когда иссякнет выпавшая Церонору удача и из Шушилкиных Поскакушек придётся уходить. От старых ли бед, догнавших, как всегда догоняли, от новой ли промашки-оплошности, после которой в глазах селян засверкают отблески факелов…
Ютион откашлялся, то ли дымом, не в то горло пошедшим, подавившись, то ли просто так, и Церонор вынырнул из устремившихся по привычному руслу мыслей, не успев додумать до конца.
Ну и ладно. Чего раньше времени себе настроение портить?
— Всю жизнь мечтал стать подопытной крысой, — съехидничал Церонор. — Ладно уж, согласен. Но если помру на операционном столе, буду являться тебе призраком, так и знай.
Возмущённое «угрожать он мне вздумал, рыжий...» Церонор выслушивал уже из сеней, а с улицы Алмагота и вовсе слышно не было.
Котомка с очередной порцией одолженных книжек не была такой уж тяжёлой, но на сегодня все свои дела в селе Церонор уже завершил, и потому двинулся по знакомой дорожке обратно домой. К дому Фобариза, то есть.
Следующие желающие пообщаться нагнали Церонора на полпути через расстилавшиеся за деревней луга, вынырнув откуда-то от реки — купались, что ли? Холодрыга же ещё, вот дурни малолетние...
— Мастер Церонор! — радостно заорал Ян ещё издалека, замахал рукой, до неприличия почти радостный. — Ой, а мы теперь в одну масть, вот умора!
Ян за зиму не изменился ни чуточки, а вот Лерий вытянулся на добрую ладонь, и, кажется, останавливаться не собирался. Впрочем, Церонора перерасти являлось не такой уж и сложной задачей, пусть вслух он это признавать и не собирался.
Спутницу Лерия с Яном, скуластую тёмнокосую девицу, Церонор видел впервые, но опознал без подсказки. По смурному прищуру, которому до отцовского, впрочем, ещё было расти и расти.
За зиму Церонор успел поподробнее разузнать у Фобариза о парочке юнцов, которые его встретили и озадачили миссией по охоте на нечистую силу, и парочка неожиданно оказалась троицей. Просто, как выяснилось, дочь Алмагот захватил с собой, когда поехал по научно-медицинским делам в монастырь Ютиона. Видимо, для расширения кругозора.
...Хотя монастырь вроде должен был быть мужским? Впрочем, ладно.
Ещё раз окинув троицу юнцов взглядом, Церонор с усмешкой подметил, что вдобавок к росту мать-природа щедро выделила Лерию юношеских угрей. А Яну — веснушек.
Церонора с ним и впрямь можно было теперь схожими назвать. Ветерок холодил не прикрытые больше волосами уши и затылок, но ничего, рано или поздно обрастёт обратно. Видок у Церонора, сейчас, конечно, был забавный — сам со смеху покатился, едва себя в малое зеркальце разглядел, после того, как Фобариз помог отсечь серую, пожжённую краской часть волос, оставив короткий топорщившийся рыжий ёжик.
Брови у Церонора, к счастью, за зиму порыжели целиком, хоть их — в придачу к усам и бородке — сбривать не пришлось...
Решится вернуться к родной рыжине вместо того, чтобы вновь покраситься в неприметный серый, оказалось непросто. Но места здесь и впрямь были глухие, а с жителями села Фобариз обещал поговорить, намекнуть, что болтать лишнего о новом травнике не стоило.
— Да у вас тут поживёшь — и не так перелиняешь, — фыркнул Церонор. Сбавил и так неторопливый шаг. — Как глаз, не беспокоит?
Вместо ответа Ян сдвинул набок закрывавшую правый глаз повязку, продемонстрировал по-прежнему слепое око, вроде без единого следа воспаления. После путано, сбиваясь с одного на другое, доложил, что закапывать отвар, переданный ещё зимой через сложную цепочку — Церонор, Фобариз, Алмагот, Ингвэр — и впрямь помогло почти сразу, и что сам Ян регулярно о необходимости этого забывал, но Лерий занудно напоминал каждое утро, а Ингвэр — каждый вечер, а иногда наоборот…
— Твои так пока и не вернулись, — сделал вывод Церонор. Он ещё выходя от Алмагота заметил, что на подворье напротив по-прежнему царили тишина и пустота.
— Неа, — вздохнул Ян, но тут же снова вспыхнул радостью, словно подкормленный высушенным берёзовым поленцем костерок. — Но весточку прислали, дядь… То есть мастер Алмагот мне прочитал, до конца весны должны управиться.
Церонор так и не разобрался до конца в паутине родственных — кровных и названых — связей, которая в Шушилкиных Поскакушках творилась. Ингвэр была дочью Алмагота, хотя тот вроде не женат был, Лерий ночевал в богатом доме за высоким забором, где обитал зажиточный купец, про которого Фобариз ничего по-человечески сказать не смог, рыкнул только неодобрительно.
Ян вообще, судя по всему, был общим воспитанником ушедшей на заработки артели Зодчего, но обитался то у Алмагота, то у Ютиона, а то, судя по паре оговорок, пробирался по ночам к Лерию, кажется, без ведома остального подворья.
Впрочем, ну и ладно. Что там Церонор знал про то, как костоправам да другие странным обитателям Шушилкиных Поскакушек было положено заводить детей и учеников?
У Фобариза вон, вообще приблудный травник завёлся. Может, место тут такое, щедрое на неожиданные живые подарочки.
Распрощавшись с молодёжью, Церонор потопал дальше, перевесив котомку на другое плечо, чтобы оба одинаково подустали от тяжести книг. Дорога стала уже почти знакомой, заблудиться было особо негде… Да и, если что, Фобариз нашёл бы.
Медведь, конечно, не волк и не собака, но нюх тоже острый, звериный.
Церонор вернулся к завораживавшему зрелищу. Фобариз рубил дрова.
Раздевшийся до пояса, самую малость раскрасневшийся, но дышавший спокойно и мерно, словно вдоволь помахать колуном для него было так, лёгкой разминкой. Поодаль высилась уже приличной высоты стопка поленьев, своего череда ожидала длинная вереница чурок. Мерно блестело в лучах весеннего солнца лезвие топора, раз за разом поднимаясь и опускаясь, перекатывались под кожей бугры мышц…
Красивая у Фобариза была спина. И с десяток шрамов разных форм и размеров её вовсе не портили. Зажили хорошо, побледнели от времени, да и видно — в бою были получены, в честной схватке.
Церонор эти шрамы успел неплохо узнать на ощупь. Фобариз его — наверное, тоже.
Может, попросить подсобить с тем, чтобы намазать самые неудобные места, между лопаток и вдоль хребта, снадобьем, что старые рубцы сглаживало? Там, где самому нормально не дотянуться, да и не увидеть, не промазать как следует.
Это почему-то казалось сложнее, чем даваться в тёплые ладони, ласкаться с утра или даже, как у них после той невесёлой зимней ночи повелось, иной раз и посреди дня. Раньше Церонор, наверное, не решился бы, но сейчас…
Сейчас от мысли о том, что Фобариз увидит — узнает — ещё кусочек того горя-беды, каким был Церонор под слоями показной уверенности и травнического мастерства, почти не становилось страшно.
Ну, может, разве что самую малость жутковато.
— Грядки себе присмотри, — пробасил Фобариз. Очередным ударом всадил колун в пенёк-подставку, повернулся к Церонору. Потянулся, прогнувшись чуть в спине, подставил лицо весеннему солнцу. Какой же он был… У Церонора кончики пальцев зазудели от желания прикоснуться, обеими руками ухватить эту обманчиво мягкую на поверхность мощь, почувствовать скрытую под кожей живую силу. — Под травы. Аль укажи, новые вскопаю, в теньке или низине.
Грядки…?
А, точно. Церонор же сказанул как-то, между делом, что у него с собой имелось, помимо уже засушенных или и вовсе перетёртых в порошки трав, и семян сколько-то. Так, на случай, если попадётся по пути знающий знахарь, которому это добро можно будет продать или обменять на что-нибудь. Знать-то, как выращивать лекарственные травы, Церонор знал, а вот применять эти знания последние годы было негде.
Не в фургончике же горшки с землёй было заводить, темно да и места маловато.
Фобариз, получается, запомнил.
Грядки — это ощущалось ещё одним не то намерением, не то заявлением. Ещё одним «я здесь надолго». Когда живёшь ото дня ко дню, с весны до осени, а там и следующую зиму — это очень надолго, считай, навсегда.
— Я… Посмотрю, — пообещал Церонор и отвернулся, сделал вид, что ему наскучило пялиться на густой подшёрсток, пробивавшийся из-за пояса штанов Фобариза и шедший выше широкой полосой, без разрыва, до заросшей этим тёмным почти-мехом груди. Чего там Церонор не видел и не щупал, в самом деле. — В тени одну неплохо бы, купена и зверобой лишними не будут.
Наверное, сверлить взглядом стену сарая было чуть странно, но зато так проще казалось подумать о чем-нибудь другом, чтобы глаза перестало щипать от слишком яркого весеннего солнца.
Впрочем, долго изучать ровно уложенные брёвнышки у Церонора не вышло — вокруг него сомкнулись громадные лапищи, земля ушла из-под ног, а с плеча Фобариза сарая оказалось не разглядеть. Зато обнаружился отличнейший вид на мускулистую задницу и ноги, пусть и то, и то пока укрывалось под тканью штанов.
— Ну и куда ты меня потащил, — возмутился Церонор в треть силы, на середины фразы не выдержав и фыркнув от запузырившегося под рёбрами из-за абсурдности ситуации смеха. — Эй, ты потный весь, ну Фобариз!
На самом деле не то чтобы сильно, и не то чтобы Церонор имел что-то против — в запахе свежего пота, особенно на человеке, который тебе… Ну, пусть будет «нравился», пожалуй, к слово посильнее Церонор пока не был готов даже в уединении своей головы, была своя прелесть. Так что возмущаться Церонор, конечно, возмущался, но унесению внутрь избы противиться не стал.
А после с энтузиазмом помог вылущить себя из одёжки, зажмурился сыто от лёгших на голую кожу горячих, тяжёлых, но изумительно осторожных ладоней.
Грядки, книжки, железная уверенность Алмагота в том, что грядущей зимой Церонор окажется у него под ножом, а после уйдёт на своих двоих, больше не хромая, или хромая поменьше…
Как же всё-таки хорошо, что на той развилке Церонор не стал направлять Лапушку по другой дороге.
Церонор впервые за последние… Неважно, сколько лет, не боялся думать о будущем дальше, чем на день-другой.
Случались же иногда чудеса.