Work Text:
Дженсен улыбается сжатым ртом — совсем чуть-чуть.
Одержимость, слепое обожание, гордость за Дженсена, самим Дженсеном — и желание выпендриться, заставить любоваться своим золотым мальчиком и завидовать — Дэвида прочитать легко. В этом он был сущим засранцем.
И на Дженсена дрочил во всех смыслах.
...в постели целовался не глядя, и кусался, зараза, и дыхание было стремительным и сбивчивым, и сердце Дэвида стучало громко и быстро. И доверял Адаму, как идиот, иногда ругался, когда Дженсен его дразнил, и не любил отдавать инициативу, но если её уступал — то уже рвало крышу Адаму. Когда распластывал, подчинял, прогибал под себя этого человека. С его коленями, подставленной смуглой беззащитной шеей, с вцепившимися в затылок Адама от напряжения пальцами, так, что больно даже, и мало тут ласки, только задор и крышеснос.
У него чувствительные голени, знает Адам. Охеренная выдержка, но если прикусить за шею — плывёт, зараза, сразу. Можно раскладывать и трахать.
Только сначала гладить по бёдрам и целовать чуть ниже живота. Подтянуть к себе, нависнуть сверху, упёршись руками по обе стороны от головы. Встретить усмешку и слегка расфокусированный взгляд. Забавно, что самая эрогенная зона у Шарифа — та, которая самая беззащитная у любого хищника. Шея.
И она подставлена под поцелуи, укусы, зубы, ласку, и у Шарифа сбивается дыхание, и он вцепляется в предплечье Адама.
И будь у Дженсена обычная, человеческая рука — Шариф бы давно сломал её своим расписным протезом.
А так — железо о железо, лязгом, иногда — искрами. А живые пальцы Шарифа — оставляют на плече Адама синяки, которые сойдут к утру.
Когда Шарифу хорошо — он молчит. Не царапается, не признаётся в любви, не шепчет всякие глупости. Только крепче сводит колени, буквально клещами; льнёт к Дженсену — весь, всем телом, и Адам подхватывает его, и держит, и кусает за ухо, а то и за хищный клювастый нос. И прижимается лбом ко лбу, и ловит хриплое дыхание с узких губ, и молча гонит и Шарифа, и себя — до конца.
Дэвид закусывает свою ладонь — живую, левую, — чтобы не закричать. Глаза закрыты, ресницы дрожат, и, ей-богу, сломал бы Дженсену рёбра правой рукой, если бы тот был — только человеком.
А так — лишь синяки до черноты и гематомы от пальцев.
Дженсен сдирает презерватив, методично обтирает и Шарифа, и себя.
Когда впервые Шариф разложил его — Адам был уверен, что это и грязно, и неаккуратно, и после кайфа разве что блевать: от следов и запаха.
Оказалось — смотря что. Оказалось, смотря как.
И с кем.
Шариф учил быстро и легко — не нажимая, не заставляя. Обычно — показывая сам. Помогая. И не смущаясь там, где краснел до ушей Адам.
Тогда гладил его и терпеливо ждал — когда пройдёт смущение. Или усмехался: «Ну задавай вопросы». Или просто молча брал всё в свои руки.
Очень хорошо брал, так его растак.
Минет со вкусом кофе был примерно из того разряда. Когда после ночи Шариф встал, как обычно, намного раньше, заварил кофе, кинул куски хлеба в тостер. Адам выполз гораздо позже — на дразнящий ноздри запах, на лёгкий шум на кухне, когда льётся вода и пикает кофеварка. И, сев за стол, получил под нос чашку горячего кофе.
Он тогда ещё не знал, о чём пиздеть по утрам и как определять их отношения. Слишком крепко сидело внутри «подчинённый-начальник», «босс-и-отчёты», потому хмурился, глядя на высокую пенку в кружке и... пытался перевести разговоры на работу. Что да как, какой на сегодня план, и вообще, самое важное не миновавшая ночь, а деловое и аккуратное утро.
Потому что не знал, о чём ещё говорить. Что обсуждать. И стоит ли. Простые, ни о чём разговоры, которые можно закусывать тостом с джемом или — листая газету.
Адам и правда не умел — говорить не о серьёзном, о деловом, не замыкаясь, обсуждать, что было неплохо и даже клёво ещё пару часов назад, прежде чем сморил сон. О пустяках и мелочах, касающихся чего угодно, свободно и спокойно.
Он не знал, как себя вести в такой обстановке — и потому начинал разговоры о работе. О планах, о поездках, о расписании.
Шариф смотрел задумчиво. Потом отставил в сторону свою чашку.
Тронул Адама за плечо, раздвинул коленом ноги. Заставил пересесть с табурета на стол, взял крепче за колени, целуя. Лаская его член ладонью. И Адама сильно дезориентировали его горячие уверенные губы, поднявшийся стояк и ощущение холодной стены под голой спиной.
Дэвид замер, глядя на вздёрнутого Дженсена, его белые крепкие бёдра, чёрные ноги возле своей щеки. Спокойно, даже демонстративно облизал свои пальцы. И ввёл в Дженсена. Один.
Дженсен задышал чуть иначе.
Дэвид поменял угол, чуть покачивая, вводя второй.
Дженсен вздрогнул, стукнулся затылком о стену.
Шариф усмехнулся едва заметно на это; с видом «нашёл, значит». Придавил рукой за бедро и взял уже решительно, без поддразниваний. И, наклонившись, поцеловал. И у губ его был отчётливо кофейный вкус.
А потом отстранился и лизнул легко — от основания до головки. А потом взял полностью. И Дженсену было уже похер, что дальше, потому что Шариф знал, где и как стоит ласкать, и массировать, и заставлять выгибаться и непроизвольно насаживаться на пальцы.
А потом Дэвид сказал, обмывая ладонь под краном: «Перестань маяться хернёй».
После чего Дженсен допивал уже подостывший кофе, размышляя и обдумывая.
А бывало так, что Шариф ронял рожей в подушку — и брал так, что оставалось только отклячивать задницу и сипеть, потому что блядски хорошо, и железной ладонью тебя держат крепко за бедро, а другой, горячей, уверенной, ведут по члену так, что кончил бы, но пальцы пережимают вовремя, оттягивают удовольствие, притормаживают, так, что уже скрипишь зубами и клянёшься мысленно Шарифа уебать, как только всё закончится. А потом — хлопок по заднице, быстрое движение от головки до основания и обратно — и накатывает так, что очень хорошо, что лежишь мордой в подушку. Меньше слышно.
А Дэвид целует в крестец, обнимает коротко и неловко за пояс — и падает рядом в полном изнеможении, довольный и сытый, и сам немного охреневший.
Потому что кроет-то их разом.
— У тебя такое бывало? — спрашивает Адам, отдышавшись.
— Бывало, — кивает Шариф. — Но давно.
Дженсен знает, с кем. Но никогда не спрашивает подробностей. Он не прошлое Шарифа, он его будущее. И — настоящее.
Во всех ипостасях.
— А у тебя? — Дэвид поворачивает голову, целует Дженсена в плечо, в металлические крепления как в кожу.
— Конечно, — буркает Адам. — Я ж не в лесу рос.
Шариф смеётся. Но больше ничего не говорит. Ни про Меган, ни про их роман, вообще ничем не напоминает Адаму о всех его девчонках.
Это часть Адама. Это было для него важным. И остаётся — если он кого-то найдёт, Шариф не будет закатывать истерики.
Как ни странно, он знает, каково это — втрескаться по уши, бессмысленно и беспощадно, и только бог весть что останавливает от того, чтобы не положить к ногам своей любви весь мир.
И каково это — не получать отдачу.
И каково — обломаться.
Обнаружить, что ты любил, а тебе — позволяли.
Что ты — хотел, а о тебе и не знали.
И, блядь, у них с Дэвидом всё началось хреново, а потом стало вообще хуёво, но сейчас Дженсен счастлив. Говорить, правда, этого не будет, телячьи нежности не красят, но Шарифу они и не нужны. У них с Адамом свой, особенный, хоть и не встроенный в голову, но существующий и без модификаций инфолинк.
Шариф сам любит ласкать Адама, обожать его, тащиться от каждого дюйма тела и приникать губами к молочно-белой коже. И целовать под сосками, и заставлять резким щипком вздрагивать, и ерошить волосы, и держать за затылок и не давать оторваться, прервать поцелуй.
Иногда они молча соревнуются — у кого дольше хватит дыхания.
Шариф хохочет, когда проигрывает, и начинает сетовать, что, возможно, слишком стар.
Хитрец. Пройдоха.
От его минета мозги в яичницу и Адам ничего не соображает. И Шариф принимает его всей глоткой, и ещё ведёт пальцами по яйцам, и, сукин сын, иногда не захватывает по всей длине, а щекочет и ласкает только головку, — и тогда Дженсен готов взвыть и хватается за стены или край кровати, за что угодно, что попадётся под руки, только чтобы не за затылок Шарифа, насаживая Дэвида ртом на себя.
Шариф принимает всё и обтирает от спермы губы.
В первое время Адам старался либо отстраниться, либо как-то предупредить, ощущая неловкость. Девчонки-то любили по-разному, кто-то с удовольствием, кто-то бежал блевать над раковиной, не всем нравилось, бывает. Когда Дженсен понимал, что кончит в рот боссу, он краснел от шеи до кончиков ушей. Думая о том, что всё хреново. Потому что как мужик у мужика...
Дэвид нихера не понял, пришлось рассказать, запинаясь неловкими паузами.
— А, — сказал Шариф. — Ну, бывает. Кто-то может, кто-то не очень. Это не зависит от пола, Адам. Только от удовольствия. Которое получаешь и которое доставляешь партнёру.
И пока Адам пытался примерить это к Шарифу, тот просто добавил:
— Поверь, мне нравится.
В какой-то момент Адам это принял. И понял. И захотел сам. Не потому, что босс, или потому, что так надо.
Просто захотелось: немного из любопытства, немного из озорства — а ещё из огромного желания увидеть сдавшегося, покорного, послушного ему Шарифа, который не способен сопротивляться.
И которому хочется доставить удовольствие — просто так. Без одолжения или обязательств.
— Зубы, Адам, — тихо сказал Шариф при первом минете, комкая простынь пальцами протеза.
Дженсен нахмурился, мысленно послал Дэвида в жопу — и одновременно попытался скопировать Шарифа. По собственным ощущениям от минета. Опустил ниже язык, скользнул аккуратно губами, не насаживаясь до глотки, просто примеряясь. Тронул кончиком языка головку, обвёл.
И услышал над головой шумный выдох.
После чего охватили и азарт, и весёлая злость, и любопытство: а если так? А если иначе?
Сперма во рту показалась ощущением странным, но не сказать, чтобы неприятным. Можно проглотить, можно сплюнуть, фигня вопрос.
На первый раз Дженсен перегнулся и сплюнул на пол. Не ощущая никаких позывов рвоты. Шариф не дал думать дальше, поцеловал в перепачканные слюной и спермой губы. Без малейшей брезгливости или насмешки: щенок, отсосал.
Любовь, обожание, принятие.
И если бы сейчас Дэвид спросил: кто тебе нравится больше, Адам, мальчики или девочки? То Дженсен бы ответил: тот, кто дорог, кто любим. Неважно, какого он пола, цвета кожи, расы. А уж сиськи там или член — дело десятое.
Дженсен об этом мало подозревал раньше.
С Шарифом — узнал.
Дело не в сексуальном влечении к тому или иному полу, к девушкам или к парням, а в сильной эмоциональной привязанности. Сначала формируется она. Потом — всё остальное.
— Верно, тебе тяжело давался просто перепихон? — роняет Дэвид.
Адам молчит. Верно. Ещё со школы. Сначала — человек, потом — гормоны. Наоборот — не срабатывало. Разве что в хорошем подпитии или под кайфом травки в универском кампусе.
— А ты? — спрашивает Адам, стараясь перебороть тяжесть в груди. Шариф игрок на две команды, в этом плане у него нет ни проблем, ни моральных терзаний. Получит удовольствие по полному, независимо, кто перед ним, главное, чтобы нравился.
Шариф улыбается — не в открытую, сжатыми губами. Ведёт Адаму по щеке тёплыми пальцами:
— Мальчик мой... Ты до сих пор сомневаешься?
Дженсен прихватывает пальцы губами.
«Нет», — сказал бы он. Но вместо этого ловит Дэвида за запястье, и подминает под себя, и целует молча в губы, и чувствует, как ресницы касаются ресниц, и внутри ничего, кроме спокойного, безмятежного счастья.
Или как оно там называется?..